𝐌𝐈𝐒𝐒 𝐍𝐈𝐂𝐇𝐎𝐋𝐒𝐎𝐍 | 𝐕𝐀𝐏𝐎𝐑𝐄𝐒𝐒𝐀

🗡️🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🏛 🗡️🗡️🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤 🖤🖤🖤☺️оиск по дневнику: #PLOT — посты. #WITHFRIENDS — посты с коннектами. #MYHUSBAND — посты, посвящённые мужу. #NOTES — записки в дневнике/размышления. #MUSIC — музыка. #LETTERS — письма. 🖤🖤🖤☺️словные обозначения: 📰 — цитаты. ✏️ — запись в дневнике. 🔎 — определение. 👁 — не рекомендуется к прочтению лицам, не достигшим 18-ти лет, слабонервным, с чувствительной психикой. Автор не берет ответственности за впечатление от прочитанного и возможные последствия. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩 𝐀𝐍𝐎𝐍 🤩 𝐁𝐎𝐎𝐒𝐓 🤩 𝐂𝐎𝐍𝐍𝐄𝐂𝐓 𝐒𝐇𝐄𝐄𝐓 🌺 𝐏𝐑𝐈𝐕𝐀𝐓𝐄 🌟 𝐀𝐑𝐂𝐇𝐈𝐕𝐄 | 𝐈𝐍𝐅𝐎

🤎🤎🤎 🤩🤩 0:37 🤩🤩 🤎🤎🤎☺️n State Street, that 🤎🤎🤎great street, ( I just want to 〰️〰️〰️ )😡 ☺️hey do things they 😅🙄🫣’😰 do 🤩🤩🤩🗡️on ☺️roadway❗️ They have the 〰️〰️〰️〰️, 🖤🖤 the time of their lifes 🖤🖤 🗡️I saw a 🤩🤩🤩, he danced with his wife💐 🗡️🗡️in 〰️hicago, 〰️hicago, my home town! 🔄 #MUSIC

🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹 📰Я не хотел бы жить в Раю, Меж тупоумцев экстатических, Я гибну, гибну, — и пою, Безумный демон снов лирических.📰 🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️— К.Д.Бальмонт 🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹 ♠️— В сюжете есть отклонения от оригинала. Автор написал отдельную от канона историю, и просит не путать с текстом М.А.Булгакова. ⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️ ⭐️⭐️ 🌫️🌫️ Chapter 2.🗡️🗡️⭐️⭐️ ⭐️⭐️⭐️ #PLOT

🤩🤩🤩🤩🤩👁🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 📰Прекрасной барышни здесь нет! Домой одна дойти сумею. 📰 ⭐⭐⭐⭐ —И.В. Гёте, «Фауст». 🤩🤩🤩🤩🤩👁🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🚬 — В тексте присутствуют описания постельных сцен. Не рекомендуется к прочтению лицам, не достигшим совершеннолетия. 🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️*** 🤩 Chapter 1. #PLOT

—Я уезжаю в деревню, что там с интернетом будет — не знаю, полагаю, не лучше, чем в прошлый раз. Поэтому дай бог раз в неделю буду появляться. По мере возможности. Приношу свои извинения. Кому нужна админка, чтобы репостить добивы — напишите, выдам.

⁴уайльдовская Сибила Вэйн! — О‌скар Фи‌нгал О’Фла‌эрти Уи‌ллс Уа‌йльд, ирландский писатель и поэт. Автор нашумевшего романа «Портрет Дориана Грея», опубликованного в 1890-м году в американском журнале. Позже, в апреле 1891 года, произведение вышло отдельным книжным изданием в Лондоне, которое было дополнено новыми главами и предисловием. Сибила Вэйн, актриса малоизвестного театра, очаровывает главного героя своим актерским мастерством, однако когда Дориан приводит своих друзей оценить талант молодой актрисы на постановку «Ромео и Джульетты», Сибила от волнения теряет власть над собой и играет прескверно. Дориан сердится на то, что она опозорила его, и бросает ее. ⁵C'est bien. C'est bien, bébé. Continue d'écrire: tu as ça dans le sang. — (с фр.) Хорошо. Хорошо, детка. Продолжай писать: это у тебя в крови. #PLOT

Он был стар сердцем, которое, вдруг, непредвиденно никем, перестало биться. ──────────────────────── Холмистая поляна усыпана жирными крестам. Где деревянные, где каменные — и на тех, и на тех давно развесились паутинки, а пауки с толстыми брюшками жарятся на солнце, когда безоблачно, и в испуге прячутся, когда с неба сыплет дождь. Двое людей — один мужчина и одна женщина — шли, сопровождая друг друга, по унылому полю смерти и слез, пролитых детьми и внуками, и реже матерями, и лица их были также угрюмы, как и у любых других людей, забредших сюда. Кэтрин, бледная, постаревшая, все виновато гнулась то в одну сторону, то в другую, как будто невыносимая ноша давила на ее плечи. Уильям Тейлор-старший рассеянно глядел в пустоту перед собой, хромая. Тишину прервал взрыв рыданий. Тетя Кэтрин, не выдержав, залилась слезами, и глаза ее, привычно светлые и чистые, сделались ещё светлее и чище. —Уильям! — завыла она. — Простите! Не уследила за мальчонкой! Мужчина вздохнул, хмурость спала с его лица, и он заговорил таким голосом, какой бывает у человека, который познал всё, и это «все» оказалось ничем. Голосом, которым перед смертью шепчет завещание учёный, долго испытывавший самые дорогие аппараты, стремясь узнать секрет вселенной, вдруг узнал, что никакого секрета и нет, и что вся жизнь, посвещенная науке, была нужна, только чтобы доказать, что есть только бездушное «ничего», результат, который нельзя ни пощупать, ни даже увидеть мельком. —Что вы, что вы, Кэтрин... Если кто и виноват в трагедии этого молодого человека, так это только я. Я очень любил его, но никогда не говорил ему об этом. Мне казалось, что только так он вырастет настоящим мужчиной. Теперь я не смогу сказать ему этого уже никогда. Жаль, что он даже не чувствовал мою любовь — должно быть, это так, раз он пошел на такую отчаянную глупость. Кэти опустила глаза, как и всегда, когда испытывала сильную печаль. —Да, Уильям, это странно. Вы много делали для него, но он никогда не чувствовал вашу любовь... Моя мать тоже не шибко много растрачивалась на слова, но я всегда знала, что она любит меня, потому что витало какое-то странное чувство вокруг ее строгости и даже чопорности. Оно подсказывало мне, что я любима матерью. Странно, почему Оливушка не почувствовал... Не почувствовал, даже когда решился... Она снова завыла, и слезы потекли по кругленькому подбородку. Уильям-старший снова тяжело и звучно вздохнул. —Да-а. Вот какой человек... Бесчувственный. Сам был несчастный, и меня своей нечуткостью несчастным на всю жизнь окрестил. Никогда мне теперь не отмыться от этой вины. Никогда. 🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️*** Дженнифер подняла глаза, ища какие бы то ни были эмоции на лице внимательно слушавшей старушки. По дряблой коже текла одна жалкая слеза. Миссис Грей смахнула ее и, насколько могла, равнодушно отпила из чашки. —C'est bien. C'est bien, bébé. Continue d'écrire: tu as ça dans le sang⁵. ────────────🔎 ¹по-Тэффински — Наде‌жда Алекса‌ндровна Тэ‌ффи, русская писательница и поэтесса. Также автор рассказа «Жизнь и воротник», впервые опубликованного в 1910 году. Сюжетом рассказа является смятение девочки от новокупленного жёлтого воротника, которой кажется, что воротник требует иного стиля жизни от обладателя. Чтобы соответствовать образу, девочка начинает пить, курить, браниться и тд. ²35 фунтов за аренду — для сравнения: месячная зарплата в 1950-х годах в Лондоне составляла ≈50 фунтов. Аренда жилья говорит о состоятельности арендатора. ³смердеть — (устар.) дурно пахнуть.

Потекла по щеке Оливера слеза, но и ее бесцеремонно сорвал с кожи ветер. Тогда что-то и переменилось. Вдруг стали глаза холодными, злыми, преданными. Ожесточились тонкие молодые губы, побледнели. Щетина словно наросла. Глухими шагами, надвигаясь с вызовом на ревущий громом горизонт, отправился юноша к единственной родной крови. У тёти Кэтрин были ласковые голубые глаза, наливистые розовые щёчки, и вообще все лицо было округлое, милое, с вечной печалью, из которой рождалось удивительная беззубость, всепрощение, жалость ко всему живому. Ни к кому тётя Кэтрин не оставалась безучастной. Услышав стук поздней ночью, Кэтрин почувствовала сразу, что произошло что-то непоправимое. Она была вдова, некому было прийти. Ни ночью, ни днём не водились в этой жалкой квартирке гости. За дверью постучали настойчивее, и Кэтрин стала быстрее, ловчее натягивать теплые носки и халат. Взъерошенная, взволнованная, она открыла дверь и увидела Оливера Уильяма Тейлора бледным, грязным, потрёпанным расходившейся, разбушевавшейся ночью. —Оливер! — воскликнула женщина, но юноша перебил почти сразу. —Тетушка, мне надо переночевать у вас. Буквально дня два. Ни объяснений, ни иных просьб не последовало. Тетя Кэтрин растерянно моргнула, отскочила от входа и затрепетала, закрывая рот ладонью. —Промок-то как! Заходи, конечно! Ох, батюшки, как исхудал... Конечно, живи, живи, сколько понадобится! Мамочки, как волосы-то растрепались... А ноги, ноги-то — как у козлёнка! Хотела было Кэтрин броситься раздевать, сушить, да кутать в сухое, но резко оттолкнула ее задубевшая, ледяная рука. —Не стоит, — отрезал Оливер и, не задерживаясь на пороге, без приглашений и совещаний выбрал себе комнатку сам, прошел в нее, закрыл дверь на замок, отделяясь от внешнего мира, в котором осталась суетившаяся тетка, и в измазанной непогодой одежде лег на белоснежные простыни, тут же засыпая. Однако спал он на этой кровати вовсе не две ночи, как собирался, а два месяца. На следующий же день после заселения новоприбывшего зазвонил телефон и кто-то в трубке осведомился у тети Кэтрин, у нее ли находится чей-то сын. Ответ последовал утвердительный, а затем трубку положили. Каждую неделю приходили деньги. Одна и та же сумма. Оливер не брал. Кэтрин сначала пыталась заставить его уговорами, потом, за неимением лучшей идеи, незаметно стала вкладывать присланные бумажки ему в карман куртки. Вроде бы не выбрасывал. Стало быть, так и примирился. Ещё Уильям приносил продукты. Может, поручал кому-то, но каждый понедельник, как только откроешь с утра дверь, собравшись на работу — так сразу и встретишься нос к носу с пакетом, забитым доверху мясом, сыром, овощами и фруктами. Оливер принципиально не ел первые три дня ничего. Отощал ещё больше... —Оли, ты совсем как мумия стал, ну глотни бульона... Куриный, милый... Слышишь? — шептала с сострадательными взглядами тетя Кэтрин, склоняясь над юношей, скомкавшимся на кровати жалкой лепёшкой. На четвертый день голод взял свое. Несколько яблок покинули холодильник, затем стали пропадать яйца и лук на завтрак, обед и ужин, в последнюю очередь — нормальная еда. Один раз отец прислал даже две банки варенья и небольшой шоколадный торт. Это потому что в ту неделю у Оливера закончилась учеба — он расстался со школой. Написал все экзамены и вышел на каникулы. Отцу — ни слова. И вообще ни с кем не поделился. Пришел просто домой вечером, а на следующий день никуда не надо было, отсыпался до полудня. Шоколадный — потому что такой больше всего любил юноша. Но и это не растопило заледеневшее молодое сердце. Он оставался безжизненным, будто оболочка его из мяса и кожи, как квартира, пустовала, а арендатор давно уже съехал, оставив после себя голые стены. Странно было смотреть на подростка, который не улыбается, не смеётся, не ходит на свидания с девчатами и не горит к жизни пламенной любовью ещё не разочарованного сердца. Оливер, — какой он странный!, — как будто сразу родился разочарованным стариком, презирающим жизнь во всех ее проявлениях, тяготеющий всем, что имеет и всем, что не имеет.

Мать умерла много лет назад, когда мальчику было не больше восьми. Потому не пахло с кухни шарлоткой, не слышались от вешалки женские духи, не встречал никто с учебы. Словом, вся Оливерова жизнь была так непохожа на беззаботную и легкомысленную жизнь других детей. Уильям брал на себя обязанности двоих родителей. Конечно, не успевал, уставал, срывался. Внимания от него Оливер ждал до одиннадцати лет, а потом ушел «в отрыв». Стал буянить, показушно шалить, пока хулиганство не стало перерастать в мелкое бандитство. Осознав безрезультатность своих действий, мальчик примирился с полусиротским своим положением, и стал жить самостоятельно. От любой помощи отказывался. Молча, с неприятно нахмуренными черными бровями и скуластым, худым строгим лицом, он презрительно совал деньги в ладонь отца, иногда утруждаясь выдавить: «за воду» — или — «за электричество». —Я ухожу, — решительно отрезал юноша, завидев в полутени, залегшей в библиотеке отца, самого родителя. Что-то оглушающее, звенящее разнеслось по всей квартире, отдалось в ушах каким-то жалким визгом и затихло. Кажется, это каменные, холодные стены шокированно вздохнули, вздрогнули и запищали. —Куда, позволь полюбопытствовать? — холодно донеслось из библиотеки, и из кресла выросла высокая полноватая фигура. Ее тяжело было разглядеть, пока она не вышла на свет, однако само очертание уже представлялось чем-то массивным, властным. Всякий шаг, который проделывал Тейлор-старший, звучал точно, уверенно, приглушённым генеральским приказом. Оливера покинуло былое спокойствие и равнодушие. Руки опустились чуть ниже, напряжение в плечах перетекло в сутулость, а на лице отразилось что-то противоречивое. Ни один человек на свете, наверное, не сможет представить себе, какая буря вертелась меж органов внутри молодого человека в этот момент. «Куда?» — вопрос, заданный родным человеком с восхитительным безразличием, словно вопрошающий был соседом по купе или давно забытым товарищем, с которым здороваешься только из вежливости, а на новый год посылаешь открытки его семье, вроде как ответный жест на их коробку конфет на день рождения. Оливер хотел плакать, и одновременно очень кстати было бы зарядить какой-нибудь пёстрой уродливой кружечкой в стену для эффектности, выпустить пыл и злость, смешавшиеся с глубоким, жестоким отчаянием, грызущим душу, словно черная болезнь. —Куда угодно, только бы подальше от тебя. —Неужели тебе так плохо делить со мной квартиру? —Я не хочу больше делиться ни с кем. Многозначительно поднялись брови, стеклянный, сухой взгляд удивлённо упал на пол, поджались в иронии губы. —Как угодно. Собирай вещи и убирайся, только поторопись — ко мне скоро должны прийти. Сказал Уильям и удалился неторопливо в свои прекрасные владения, в библиотеку, где на стенах висели большие мягкие ковры, горел уютный торшер и пылились сотни книг на деревянный полках в лакированных шкафах. Сквозь большое, широкое окно вливался свет молодеющей луны, и его было достаточно, чтобы создать небольшие, неясные тени, и чтобы сквозь них донёсся звук захлопнувшейся двери. Оливер в самом деле не знал, куда ему теперь идти. Дело близилось к ночи, и ни одной мысли не вертелось в голове. Только какая-то тоскующая пустота пожирала мозг, охватывала все тело неприятным покалыванием, словно бы все оно занемело разом. Белый шум. Темнеет гуще. Деревья, как разрозненные рыцари, сбившиеся с дороги в тумане, хаотично разбросаны, бредут, нелепо натыкаясь друг на друга и от злости ставя подножки — вырываясь корнями на поверхность и коварно поджидая, когда неожиданно запнется кто-то задумавшийся. Ветер, свирепый, не свистящий, а ревущий, стонущий ужасающим отголоском смерти, наклоняет и гнет непобедимых рыцарей, пытается уронить их, но только срывает листья, которые безжалостно бросает в лужи, овраги, в грязь. С остервенением бьется мусор о стены домов, о столбы и редкие машины. Бегут по стокам реки мутной воды, а на горизонте уже громыхает неумолимое, грозное небо, уже заливается вспышками страшного света, и скоро разразится оглушающими стенаниями.

Добираться до милой старушки Луизы в душном автобусе было испытанием, если не пыткой, особенно если тебя окружают надушенные дамы, на духи и туалетную воду которых у тебя аллергия. Дженнифер то и дело почесывала нос, вскоре дышать была способна уже только ртом, а воздух в этой консервной коробке становился все более затхлым и прелым. —Какая духота! — обмахивался кто-то газетой справа. —Ну просто парилка! — поддержал визгливый голос слева. Кто-то вступал в распри, кто-то вел спокойные дискуссии, но исключительно неприятным тембром голоса, и в конце концов чувствительные височки юной писательницы заныли, затрещали, и светленькая головка разразилась ужасной болью. Никольсон была знакома с подобными приступами, потому умела терпеть их выносливо. Но дух, само настроение превращались в скверную кашу раздражения и капризности. И небо казалось неправильного оттенка, и желтенький воротничок на даме у окна отвратительно по-Тэффински¹ трепыхался и отливал лимоном, когда водитель наезжал на неровности дорожного полотна, и весь салон наполнялся охами, вздохами, падающими людьми и теми, кто пытался поднять их. Свежий воздух ударил в лицо освежающей позечиной, стоило только вылезти на нужной остановке. Добротное здание с множеством квартир по четыре, по пять комнат находились в трехэтажном вытянутом здании. Именно в нем, за дверью со значком №50, обитала миловидная Луиза. А с ней — 35 фунтов за аренду². Собственно, с порога старушка сунула молодой девице конверт с деньгами, даже не успев поздороваться. —Чудесное качество — бесцеремонность, — миссис Грей! — ослепительно улыбнулась Дженнифер, укромно засовывая полученное во внутренний карман сумки. Пальцы двигались ловко, быстро, и казалось, что деньги из них неспособны утечь. Луиза, растянув обвислые морщины в ответный любезный оскал, отметила это: —Американку в тебе можно разглядеть без лупы, Дженни. Заходи. Хвораешь, что-ли? Носом хлюпаешь. —Ах, тетушка, если бы! Нанюхалась отвратительных духов, пока добиралась до вас. Мода щас, что-ли, смердеть³? Девушка легко и без стеснения протиснулись на кухню, уселась на подоконник, скрестив гладкие бледные ножки. Помещение было небольшое, но очень уютное. Широкое окно пропускало много света, по-старушичьи навешанные всюду полотенца напоминали об ушедшем давно детстве, и Никольсон каждый раз искала предлог немного задержаться здесь. К счастью, в этот раз спешки не было, и обе женщины сели за стол испить чашечку индийского чая. —А вы, вроде, ходили в театр на днях? Что давали? — поинтересовалась Джен. Бабуля подняла глаза к потолку, чертыхаясь. —Совершенно бездарная постановка. Название не скажу — ты, стрекоза, сразу же туда побежишь. Не возьму на себя ответственность за нечаянно привитый дурной вкус. Декорации и костюмы — вот что было неплохо. Главная актриса — ну просто уайльдовская Сибила Вэйн⁴! —Также хороша собой или также скверно играла от волнения? — хихикнула Дженнифер, отпивая горячий крепкий чай и шумно откусывая баранку. —Скверно? Детка, это было тошнотворно, не то что снисходительное «скверно»! Но, впрочем, оставим это. Как твои успехи? —Мои успехи? —Ты, кажется, написала что-то новое? Дженнифер потупила взгляд из вежливости, чтобы не показывать, как она ждала этого вопроса. Луиза засмеялась басом на это очаровательное зрелище. —Как ты искусственна, дорогая! Просто прелесть! Ну, читай. Давай, я одену очки. Никольсон с напускной сдержанностью достала рукопись из сумки, разложила листки по столу и медленно, звучным ровным голосом стала оживлять слово за словом... 🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️*** Родителей не выбирают. Не выбирают и детей. Уильям своим сыном доволен не был. Между ним и Оливером давно отношения стали складываться неладно: взаимная неприязнь зародилась тайно и вскоре стала увеличиваться, становиться все яснее, проявляться в обыденности. Сын отдалялся от отца, а тот пытался вразумить ребенка, наказывая криком и тем, что немножко лупил. Конечно, выходило плохо, и вот, в один тихий, словно бы мертвой тишины вечер, семнадцатилетний Оливер заявился домой с глубоко залегшим мраком на лице.

⬛⬛⬛🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 📰И вас, красавица, и вас коснется тленье, И вы сгниете до костей, Одетая в цветы под скорбные моленья, Добыча гробовых гостей.📰 🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️— Шарль Бодлер. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 ⬛⬛⬛ 🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩

✏️ Август. 1953 год. Mon cher, fidèle et éternel ami!² Как я рада, что встретились мы с тобой на витрине обшарпанного, обветшалого магазина, и что полюбили мы друг друга с первого взгляда. Я выведу на тебе свою основную информацию, чтобы, если вдруг судьба разлучит нас с тобой в порыве гнева или недовольства, добрые люди смогли отправить тебя обратно в этот дом. Мое имя — Дженнифер Мейсон Никольсон. Мне 25 лет. Живу я в Лондоне, распоряжаюсь квартирой на Оксфорд-стрит³ (сдаю ее в аренду милой старушке по имени Луиза). Также меня можно найти по фамилии Малфой или навестить лично в Малфой-мэноре. (Зачеркнуто и перечеркнуто несколько раз так, что восстановить фразу проблематично) Обладаю американскими корнями, однако родилась и выросла в Англии, хоть и в окружении преимущественно американцев. Ох, mon ami⁴, если б ты знал, как много ужасных страданий перенесла я за свои либеральные корни в студенчестве! Молодой девушкой, подростком, я была угнетаема за лицо, созданное двумя жадными, влюблёнными друг в друга людьми... Сколько боли и пыток претерпела я за всю Америку, так яростно призираемую здесь, в Великобритании, в Лондоне! Но это все после, после... Я изолью тебе всю душу свою в десятках рассказов и стихов, и не побрезгуй ты принять их от меня в дар. В обмен сохрани их и, может быть, кто-то да прочтет их когда-то... Пожелтевшие буквы на грязных страницах Ведуют тайны о бывших порах. О тех, что жили когда-то в станицах, И тех, что кружились в чьих-то мечтах. Были люди и дети, были свадьбы и зной, Было время и, словно бы шутка, Было точно такое же утро порой, Нежна пробужденья минутка. Был и смех за семейным забитым столом, Были живы и мать, и отец. Кто-то дрался за страсти свои напролом, Разбивая кому-то крестец. Остались лишь строки, чернила и всё. Больше нет, да и больше не надо. Попросила бы больше, попросила б ещё, Если б этих мне было бы мало. Нет. Не мало. Слишком многое здесь Упрятано в смуглые строки. Их сможет участливо только прочесть Кто испил жизни горькие соки... Белоснежное, испытанное на прочность и верность податливое перо улеглось близ дневника. Подушечками пальцев Дженнифер пробежалась по странице там, где чернила уже впитались и стали единым целым с полотном, словно краски неразлучно соединяются с холстом, когда творец создаёт свой шедевр. Шершавая поверхность удовлетворяла своей осязаемостью, и волна счастья окатила Никольсон. Она слабо растянула губы в улыбке самой себе, обвела глазами исписанное и закрыла дневник, чувствуя, как отныне обязанность наполнять его своими мыслями ложится на ее плечи. Это был ее дневник. Ее душа, обречённая странствовать по миру в виде кожаной обложки и нагих, беззащитных листов под ней. 🤩🤩🤩🤩🤩*** —Как в церкви! — усмешка вылетела из щели приоткрытой двери и приземлилась на Дженнифер, вырывая ее из уютного мира уединенности и свободы мысли. Девушка обернулась на мужа, оценила проницательным, чуть отрешенным после длительного сосредоточенния взглядом и улыбнулась. —Что поделать, если я так люблю ладан. Супруги обменялись беззлобными, мирными, приветливыми взглядами, блеском оголённых зубов, и показалось вдруг, что жизнь заблагоухала особенно сладко, душисто, оставляя окрыляющий шлейф счастья и благополучия. ────────────🔎 ¹grands-parents — (с фр.) бабушки и дедушки ²Оксфорд-стрит — главная торговая улица Лондона в середине 20-го века. В годы войны (особенно в период 1940-1941 гг.) подверглась жестоким бомбежкам, однако торговля не прекратилась. ³Mon cher, fidèle et éternel ami! — (с фр.) Мой дорогой, верный и вечный друг! ⁴mon ami — (с фр.) мой друг #PLOT

🖤🖤🖤🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 📰Ты письмо мое, милый, не комкай. До конца его, друг, прочти. Надоело мне быть незнакомкой, Быть чужой на твоем пути.📰 🌟🌟🌟🌟🌟— Анна Ахматова. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🖤🖤🖤 В комнате пахло ладаном, который так любила Джен и которым окуривала весь свой кабинет. Это было ее личное место, куда она никогда не принимала гостей, да и мужу редко позволяла заглянуть внутрь без оговорки. Взрощенная под чутким взором родителей, она, достигнув совершеннолетия, отплатила неукротимым рвением к свободе, которое она вскоре все же обуздала и выплескивала в подобные небольшие, но значимые прихоти. Словно самой душой, со всеми ее прожилками и капиллярами, тайнами обольстительными и не очень, с удушающими запахами и вины, и раскаяния, был рабочий кабинет для Дженнифер Никольсон, где капиллярами были картины и фотографии, строго развешанные по стенам или одиноко уложенные на поверхность стола, комода или тумбы, а прожилки — это гирлянды, которые порой любила вывесить двадцатипятилетняя девушка. Тщательно, основательно, досконально относилась Дженнифер к своей работе, избирая условия для наибольших качества и производительности не без каприза и привередливости. Находилась она на содержании у мужа, однако не только пустословила, но и действительно твердо была убеждена, что это лишь временная необходимость набить руку, а после — она не будет нуждаться в материальной поддержке. Ремесло, испытанное тысячью как талантливых, так и бездарных людей, давалось ей с трудом, однако упорство и настойчивость постепенно стали помогать Никольсон — она писала. Писательница. «Какая унизительная профессия, единственно достойная человека-неумехи», — подумали бы grands-parents¹, если бы дожили до этих дней. Однако Никольсон игнорировала косые взгляды своих сокурсников, каждый из которых добился успехов в той или иной сфере, и шла к своей детской, наивной, неперспективной, но отчаянной и гордой мечте стать писательницей. Стать узнаваемой, признанной за свои старания и навыки, за вымученный слог годами упорного труда и гор, гор исписанной напрасно бумаги, испорченной кляксами и глупыми ошибками. Прикасаясь к перу и листку свежему же, чистому, ещё не тронутому и не изнасилованному огрешностями того, кто потеет над ним, Дженнифер испытывала благоговение, долго ютясь: она искала нужную позу, нужный вид, пусть даже на стену, под нужным углом, топила комнату в благовониях и так далее. Всегда работать она предпочитала в темноте или полумраке, без основного освещения. В противном случае она заканчивала руганью, скверным настроением и изодранным в клочья листком ни в чем не повинной вырезки из журнала или пергамента. Теперь же перед ней лежал вот такой чистый, не оскверненный дневник. Прошлый закончился, отжив довольно долгий срок, и пришло время для нового, обутого в кожу с ласковым трепетом, с желтоватыми, плотными листами. Блондинка сдувала с него пылинки, лелеяла с нежностью матери, надолго разлученной с чадом и, наконец, вновь встретившейся с ним. Дрожащими от волнения пальцами Никольсон оттянула твердую обложку, отчего та звучно скрипнула, словно надломился где-то внутри невидимый стержень, и оголились перед голубыми глазами молодые, упругие листки. Девушка наклонилась, вдохнула запах клея и бумаги, кожи, старых, жеваных ниток, которые плотно стягивали листок к листку, и в сердце запело теплом и предвкушением. Лист неокрепший, упругий, младой, Простыня белоснежная, милая... Однажды наполнит светлой тоской Рука тебя молчаливая. И шорох внезапный нарушит молву, Перебьет голоса говорливые. Это кисть и перо бегут по листку, Образа очертив сизокрылые. Привычным движением тонкие, ловкие пальцы обхватили перо, Дженнифер вздохнула, набралась смелости, чтобы перебороть страх испортить все с самого начала, и внезапно, легко и приветливо, с узнаваемым скрежетом, кончик стал старательно выводить красивые, грациозные буквы...:

🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤 🖤🖤🖤🖤 Дженнифер вывела на форзаце дневника имена и фамилии всех знакомых и друзей. Она помнила истории знакомств, их улыбки, лица, их письма, приходящие до сих пор не так редко, как могло бы показаться. «В суете, в жизни, наполненной стольким сразу и одновременно вакуумно пустой, мы не всегда находим время друг на друга, — писала Никольсон и, дав перу вдохнуть чернила, продолжила с возросшим напором. — Однако нужно помнить тех, кто когда-то выбрал тебя. Только благодарность и бескорыстие спасут любовь и дружбу». Ниже трогательных размышлений неизвестной писательницы, чье имя было кусочком сахара только лишь в узких кругах, а за пределами являлось безвкусным, нейтральным звуком, были перечислены сами имена и основы взаимоотношений, некие негласные правила, три кита, на которых Джен выстраивала теплое общение с близкими и родными: 🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤🖤 🖤🖤🖤 🖤🖤🖤 🖤🖤🖤 «🤩. Первым делом при знакомстве, конечно, я спрашиваю имя и фамилию, чтобы знать, как окликнуть моего нового друга, если вдруг он обронит носовой платок. Мне было бы также интересно узнать его творчество, поэтому я охотно взяла бы почитать его, или же ее, дневник. В ответ я хотела бы видеть такой же интерес. Все должно быть взаимно. Ведь с глаз долой — из сердца вон. 🤩. Мне приятны как известные личности с кричащими именами (канонные персонажи), так и люди, чей индивидуальный, внутренний мир ещё неизвестен миру или только раскрывается (ожп/омп). Я не отдаю предпочтений. Если душа тянется к душе, то не имеет значения, чистокровная ли, к примеру, семья у моего собеседника. 🤩. Думаю, все мечтают о настоящей дружбе, а ведь это обязательное участие в жизнях друг у друга. Это письма, встречи, эмоции, живые реакции. Иные отношения невозможны. Впрочем, конечно, я не с каждым могу найти общий язык, и это меня расстраивает. Но право прервать общение, или же отказаться от предложенного, я оставляю за собой.» 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 🌟🌟 Кроме прочего, в кармане 🌟🌟 того же форзаца всегда лежала на удачу фотография, которую Дженнифер с трепетом хранила. На ней была изображена достойная супружеская пара, стоящая приобнявшись. На задней стороне чернилами нежно очертано: «Супруг и я, Франция, 1940-е». 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 «Разве любовь не божественна? Разве человек, мыслящий по-твоему и существующий по тем же законам, что и ты, зовущий себя «другом», — не дар Божий?...»

Channel created