Литературный пирог I Евгений Топчиев

Прошлой осенью был на поэтической мастерской Дмитрия Воденникова. Таким образом напомнил тогда себе, что, бывает, сочиняю стихи Туфелька Я туфелька, я туфелька, Я мера Золушки. Я мера всех больших и искренних любовей на земле. Вы думали, я маленькая, хрупкая? Вы думали — хрустальная-сусальная? А вот и нет. Когда мне надо, я могу на пять размеров вырасти. Когда мне надо, я могу и «ножку» Умы Турман вынести. Я даже больше вам скажу: Не только Уме, я ещё миллионам женщин подхожу! Когда придёт их время главное, Когда придёт их время трудное, Уж как-нибудь да растянусь, да вытянусь. На ножку подопечную налезу И башмачком волшебным послужу.   Мы туфельки, мы туфельки, Ботиночки, кроссовочки. На полицейской — туфельки, И на кассирше — лодочки. Нас Волочкова мерила, Носила Норма-Мерилин. Мы — грёзой на витрине в Риме. Мы — хит продаж на Вайлдберриз. В каюте на «Титанике» И на картонной фабрике. Спецобувью для Золушки — Для шаркающей Золушки, Для варикозной Золушки, Для самой бедной Золушки, Для Золушки без ног…   …Когда-нибудь я сделаюсь безделицей. И буду пыль копить в серванте среди чашек, блюдец, слоников. И высшим счастьем станет для меня Нет-нет да снова послужить хозяйке туфелькой. Когда шампанское однажды выпьют из меня. И, нашампаненная, об руку с поклонником, Царица-Золушка протянет мне мысок, Царица-Золушка даст ножку мне опять… #Моё

В то утро я прочитал в местной газете «The Times Herald-Record» сообщение о том, что достойные жители Уоллкилла — городка, расположенного всего на пятьдесят миль южнее нас, — отменили «Вудстокский фестиваль музыки и искусства», который должен был состояться на их земле. Городской совет отозвал выданное им поначалу разрешение из страха перед тем, во что может обратить их городок как сам концерт, так и его публика. По оценкам Майкла Ланга, продюсера фестиваля, на концерт могло собраться до пятидесяти тысяч зрителей. И когда городские отцы Уоллкилла представили себе, как в их честный город стекается пятьдесят тысяч хиппи, они вдруг запаниковали. Ни в коем случае, таким был их официальный вердикт. «The Times Herald» сообщала, что организаторы концерта вложили в сценические конструкции, звуковое оборудование, средства подвода воды и туалеты около двух миллионов долларов. Судя по всему, сотни грузовиков и трейлеров с оборудованием и материалами уже направлялись к Уоллкиллу, сотни техников простаивали, готовые приступить к работе. Если организаторам не удастся в течение двадцати четырех часов подыскать новое место, концерт придется отменить. <…> Сам по себе фестиваль никакой новости для меня не составлял — он вот уже несколько месяцев был главной темой местных газет. И почти во все это время мне приходилось бороться с осаждавшими меня демонами — особенно по ночам, когда у меня появлялось время обдумать тот факт, что вселенная в который уже раз вступила в заговор, поместив решение всех моих финансовых проблем на расстоянии вытянутой руки — вернее сказать, на расстоянии всего в пятьдесят миль от меня. Понятно, что расстроен я был до крайности — настолько, что начал гадать, не атеизм ли мой мне вредит. Не исключено, что Бог все-таки существует и, быть может, Он и Моисей как раз в эту минуту хохочут, поджаривая меня на медленном огне. <…> И вот, похоже, появился шанс все изменить. «Разрешение у меня есть, — сказал я себе. — А приют я им предоставлю». <…> Новая возможность стучалась в дверь моего мотеля. «О Боже! Мы можем провести фестиваль у себя!». Я прочитал эту газетную статью, сидя в моем офисе вместе с несколькими членами труппы «Лунного света», а, прочитав, снял с телефона трубку и позвонил Майклу Лангу. — Вы знакомы с Майклом? — спросил на другом конце линии чей-то голос. — Нет, я его не знаю и он меня не знает, — ответил я. — Я президент Коммерческой палаты Бетела и владелец международного курорта «Эль-Монако» в Уайт-Лейке. У меня имеется действующее разрешительное свидетельство на проведение фестиваля музыки и искусства и около пятнадцати акров земли, которой может воспользоваться Вудсток. Линия смолкла и я вдруг заметил, что обступивших меня актеров «Лунного света» колотит дрожь. И тут раздался голос Майкла Ланга. — Где ты, на хер, находишься, малыш? — спросил он. — И каковы твои условия? — Шоссе 17Б. Уайт-Лейк. Примерно в пятидесяти милях от вас, если ехать по магистрали. — А лужайка у тебя имеется? — спросил он. — Лужайка имеется. Большая. — А белые простыни? — Что? Конечно, имеются. У нас же тут мотель. — Тогда разложи гребанные простыни на лужайке — крестом, малыш, — и через пятнадцать минут мы будем у тебя. <…> Я залепетал что-то о вывеске «Эль-Монако», о стыке с 55-й магистралью, о «Кумушкиной блинной». — Мы уже в пути, малыш, — сказал Майк Ланг и повесил трубку. Как выглядит вмешательство Провидения в судьбу? Иногда очень эффектно: оно спускается на вертолёте. Дико увлекательная книжка ‘Взятие Вудстока’. Строго 18+. И да, завтра, 15 августа 1969 года, начинается величайший фестиваль в истории Качественной рок-н-ролльной (ну, или просто хорошей) пятницы, друзья! #Тайбер

Эллиот #Тайбер - ‘Взятие Вудстока’ 15 июля 1969 года, сразу после полудня, я торопливо вышел из конторы мотеля на поросший травой передний двор и разложил по земле белые простыни — так, что получился большой крест. Мама в ужасе воззрилась на меня, ожидая, видимо, что я того и гляди устрою на дворе религиозное бдение, а потом прижала к щекам ладони и воскликнула: «Oy gettenu! (О Боже!) И такие хорошие простыни!» Я вглядывался в горизонт и ждал, почти не дыша. Небо было чистым, день солнечным, знамения добрыми. «Вот оно! Вот!» — сказал я себе. На горизонте появилась точка, которая с каждым мгновением увеличивалась в размерах. А следом, словно в подтверждение моих слов, я услышал негромкое «пум-пум-пум» вертолетных винтов. <…> Через несколько минут большая серебристо-серая с белым машина повисла над моей головой, сдувая с земли простыни да и все, что не было к ней привязано. Я отступил назад, наблюдая, как вертолет спускается, точно во сне, с неба и мягко приземляется перед нашей конторой.

Кабачок был обычного типа — две-три питейных рекламы, оленьи рога, низкий темный потолок в гирляндах бумажных флажков, след какого-то фестиваля. Позади стойки на полках блестели бутылки, повыше крупно тикали часы, старомодные, в виде шалашика с выскакивавшей кукушкой. Чугунная печка тянула свою кольчатую трубу вдоль стены и перегибала ее в пестроту потолочных флажков. На голых крепких столах грязно белели картонные подставки для пивных кружек. У одного из них сонный мужчина с аппетитными складками жира на затылке и белозубый угрюмый парень, с виду наборщик или монтер, играли в кости. Было хорошо, покойно. Часы, не торопясь, отламывали сухие дольки времени, Эмма позвякивала стеклом и все посматривала в угол, где в узком зеркале, пересеченном золотыми литерами рекламы, отражался острый профиль монтера и рука его, поднявшая черную воронку с игральными костями. <…> Я стал довольно часто заходить в его кабачок. Мне очень нравилась Эмма — ее голые локти и маленькое птичье лицо с пустыми и нежными глазами. Но особенно нравилось мне, как она глядела на своего любовника монтера, когда он лениво облокачивался на стойку. Я видел его сбоку — горестную злобную морщину у рта, горящий волчий глаз, синюю щетину на впалой, давно нс выбритой щеке. Она глядела на него с таким испугом и любовью, пока он, пристально впившись в нее взором, что-то тихо ей говорил, она так доверчиво кивала головой, полуоткрыв бледные губы, — что мне в моем углу становилось восхитительно весело и легко, словно Бог подтвердил мне бессмертие души или гений похвалил мои книги. Я запомнил также мокрую от пивной пены руку монтера, большой палец этой руки, сжавший кружку, — громадный черный ноготь с трещиной посередке. Последний раз, когда я побывал там, вечер, помнится, был душный, грозовой, потом поднялся вихрь, и на площади люди побежали к лестнице подземной станции: в пепельной мгле площади ветер рвал одежды, как на картине "Гибель Помпеи". Хозяину в тусклом кабачке было жарко, он расстегнул ворот и хмуро ужинал с двумя лавочниками. Было уже поздно, и по стеклам шуршал дождь, когда пришел монтер. Он вымок, продрог и с досадой пробормотал что-то, увидя, что нет Эммы за стойкой. Краузе молчал, жуя серую, как булыжник, колбасу. И тут я почувствовал, что сейчас произойдет нечто удивительное. Я много выпил, и душа моя, жадное, глазастое мое нутро требовало зрелищ. Началось все очень просто. Монтер, подойдя к стойке, небрежно налил себе рюмку коньяку из клювастой бутылки, проглотил, отер губы кистью руки и, хлопнув себя по картузу, двинулся к двери. Краузе опустил крестом нож и вилку на тарелку и громко сказал: — Стой! Двадцать пфеннигов. Краткий и живописный рассказ - по ссылке в комментарии. Не всё там кабак и выяснение отношений. Чего стоит загородное купание на озере (в начале). Доброй и всё-таки летней среды, друзья! #Набоков

Драка (1924) «Молодой» и удивительно жизнелюбивый рассказ Владимира #Набоков Впервые напечатан в 1925-м в эмигрантской газете «Руль» в Берлине Как-то в сумерки, когда глуше ревут автомобили и по-южному горят в синем воздухе горки апельсинов на лотках, я забрел в далекий квартал и завернул в пивную утолить вечернюю жажду, столь знакомую городским бродягам. Мой веселый немец стоял за блестевшей стойкой, пускал из крана толстую струю, дощечкой срезал пену, пышно переливавшуюся через край. На стойку облокотился огромный тяжкий извозчик с седыми усищами и смотрел на кран, слушал пиво, шипевшее, как лошадиная моча. Подняв на меня глаза, хозяин дружелюбно осклабился, налил пива и мне, звонко кинул монету в ящик. Рядом мыла и вытирала стаканы, проворно скрипя тряпкой, девушка в клетчатом платье, светловолосая, с острыми розовыми локтями. В тот же вечер я узнал, что это его дочь, что зовут ее Эмма, а его самого — Краузе. Я сел в уголок и стал не спеша потягивать легкое, белогривое пиво, чуть отдававшее металлом.

Надо же. Столько часов я бежал, ехал, брел, катился на велосипеде, рвался к ней, как к недостижимой далекой цели, а она вот. Сидит на разобранной кровати, за спиной — подушка в голубой цветочек, одетая, в темно-зеленых шортах, белой футболке-маечке, сидит, подогнув ноги по-турецки, читает книжку. <…> Я не видел ее два месяца, но на самом деле я всегда был рядом, я не уходил от нее, просто отошел в сторону, точно зная: на время. Еще вернусь. И вернулся! А она… Сидит, читает. Одна. Только теперь я понял, как я боялся, что застану ее сейчас с ним, здесь, вдвоем. Свадьба — только формальность, чай, и мы не дети. Тогда я просто убил бы их чем ни попадя, удушил, забил на хрен. Но Наташа сидела одна. И сумасшедшая взрывчатая радость сначала запалила вспышками, а потом залила душу до краев. На мгновение я ослеп. Видел и не видел ее склоненную голову, длинные темные ресницы, нос с легкой горбинкой и короткую челку, которая превращала ее в девчонку, высокий лоб, сомкнутые губы («Боттичелли», буркнул однажды Толик), и выражение кротости, которым дышало сейчас ее лицо. Голубка моя, произнес я тихо. Голубка. И еще немного посмотрел. Голые тонкие руки, волосы, слегка волнистые, сейчас почти темно-каштановые с прорывающейся в первом солнце рыжиной, разбросаны по плечам. Мысленно приложил к ним фату — не годится! Велика! Балконная дверь была приоткрыта, я осторожно поцарапал стекло. Она подняла голову, нахмурилась, — я постучал ногтями сильнее. Она вздрогнула, вскочила, бросилась к балкону. — Привет, — сказал я, заходя внутрь. — Что читаешь? Она слабо вскрикнула, отступила назад — страх бушевал в глазах, но сейчас же стал опадать, гаснуть, она поняла наконец: это я, я пришел к ней в гости через балкон. На куртке у меня красовались пятна крови, джинсы были по колено в глине, кроссовки превратились в два ботинка космонавта. Она глядела на мои страшные глинистые ноги и молчала. — Извини, с дороги, еще не успел переодеться. — Зачем? Зачем ты пришел? Она задыхалась. Ее душил гнев. — Я? — Ты! Что ты от меня хочешь? — Ты знаешь. — Сейчас же уходи. Уходи вон. Вон! <…> Она протянула руку. Холодную, почти ледяную. Ты замерзла, любовь моя? Замерзла? <…> — Тебе не надо выходить за него замуж. Не нужно. Нельзя. За него. Если так хочешь замуж, выходи за меня. Уже при первых звуках этой фразы, которую я репетировал все эти ночные часы, пока ловил машины, шагал пешком, крал велосипед, уже при первых звуках собственного голоса я понимаю: побег, спешка, приезд сюда, взлет на балкон, все это — бессмысленно. Обречено. И все-таки я повторил, как можно спокойнее и уверенней. — Не надо. Не стоит выходить за него. Тебе. Поехали со мной. — С тобой? — она задохнулась. — С тобой… да с какой стати? — Ты знаешь, с какой. Знаешь! Я люблю тебя, люблю тебя. Я отдам тебе все, сделаю для тебя все, что ты захочешь, я бежал к тебе целую ночь, как только узнал, узнал вчера вечером, — я немного сбился. — Почему он? Он не годится тебе, вообще! Ты что, не видишь? В этой проклятой свадьбе фальшь? Она слушала меня молча, серьезно, не перебивала. Наконец, посмотрела своими зелено-рыжими глазами. — Это, — она запнулась, — не твое дело. Я так решила. Вот и все. Я отвел взгляд, слушал интонации — в них плескалась неуверенность! В том, что она вообще так долго слушала меня, таилось сомнение. И вопреки всему во мне так глупо, забилась надежда. Набрёл на упоминание «Голубки» у одного критика. Тот говорил: это «полуудача» журнала, что поставил повесть у себя. А мне кажется, не полу-, а просто удача. Почитайте целиком, ссылка в комментарии. Она не такая уж и большая. Благоприятного понедельника и недели, друзья! #Кучерская

Майя #Кучерская, повесть ‘Голубка’ – волшебная вещь …Я оставил велосипед прямо на дороге, прислонил к забору. Развязал рукав и надел джинсовку, хотя вся она оказалась перепачкана кровью. У забора стояли черный, уже не юный Lexus, и темно-вишневый, новенький самодовольный BMW. Интересно, где сейчас их славный песик? Не загрызет ли меня, едва я переступлю порог дома? Но было тихо. Над ухоженным участком слоились ароматы — чуть удушливый ирис, сладкий белый шиповник, ниже бутоны роз — и бинтовали душу, лишали воли, уговаривая: не больно, тебе не больно совсем, ты что? Ее полукруглый балкончик на втором этаже нового дома, располагался не так высоко над землей, к балкону склонялась старая яблоня, покрытая белым цветом. Зацвела прямо к свадьбе, да? Слегка пнул ее, но она, сыпанув лепестками, простила и помогла, подставила крепкие ветви. Через несколько мгновений я уже стоял на полукруглой площадке. Занавески, похоже, никто на ночь не закрывал. Я заглянул внутрь. В глубине сидела Наташа.

Француз назвал жанр nature morte — мёртвая природа. Голландец назвал stilleven — тихая жизнь. Одна и та же доска, одни и те же лимон и нож, и два взаимоисключающих заключения. Француз вынес приговор. Голландец назвал состояние. Всё, что можно сказать о языке неживого, решается в этом зазоре. 2 Ниже всего на планете лежит вода, в которой нельзя утонуть. Четыреста тридцать метров ниже уровня океана, и, чтобы туда спуститься, надо ехать по серпантину мимо знака «уровень моря», прибитого к скале на середине склона, — единственного дорожного знака в мире, обозначающего не место, а память о месте. Европа назвала эту воду Мёртвым морем. Иврит называет её Ям ха-мелах — Море соли. Опять приговор и состав. Одни говорят, чего в ней нет, другие — что в ней есть. И заметьте, кто из двоих сохранил способность слышать: тот, кто назвал вещество. Приговор закрывает предмет, как крышку; после слова «мёртвое» о воде больше нечего спросить. После слова «соль» вопросов делается больше: какой соли, откуда, с чем в растворе, и почему бром, и почему магний горчит на губе так, что горечь держится час, и что за белые кристаллические грибы растут из воды у самого берега, поднимаясь навстречу свету. Язык неживого начинается там, где мы перестаём выносить приговор и начинаем называть состав. 3 Возражение известно: пейзажа без человека не бывает, потому что пейзаж есть отношение, а отношение требует двоих. Возражение неверно, но неверно интересно. Человек не исчезает из пейзажа, когда выходит из кадра; он уходит под порог различимости. Дело в выдержке. Возьмите горы при выдержке в сто тысяч лет на кадр. Хребет потечёт, как смола; сброс раскроется веером; море зайдёт на равнину и уйдёт, оставив по себе кольца солончака, как оставляет чашка на столе. При такой выдержке человечество — вспышка длиной в четверть секунды в трёхчасовом фильме, и его невозможно снять: оно быстрее затвора. Не отсутствие, а превышение частоты. Мы не изгнаны из геологического пейзажа — мы в нём шумовая дорожка, стёртая усреднением. И наоборот: возьмите выдержку в миллиардную долю секунды, и человек станет неподвижен, как гора, а подвижны сделаются молекулы воздуха у его виска. Всякая неподвижность — свойство наблюдателя, а не наблюдаемого. Покой есть период полураспада, превышающий терпение смотрящего. Трактат целиком - в приложенном файле. Он не такой уж и большой. Почитайте, это что-то удивительное. Прекрасной, открывающей выходные пятницы, друзья! #Иличевский

Наткнулся в фейсбуке на трактат Александра #Иличевский о натюрморте. Стал читать - и погрузился в эстетико-мыслительный сон, невозможный и чудесный О языке неживого 1 У голландцев на столе всегда лежит лимон, наполовину очищенный, и кожура свисает с края спиралью в три оборота. Рядом опрокинут бокал, и вино из него не вытекло, потому что вино написано вчера, а бокал сегодня. Нож положен поперёк, ручкой к зрителю, чтобы вошедший мог взять. Много лет я думал, что это изображение вещей. Это изображение скоростей. Лимон сохнет за сутки; устрица держится четыре часа; серебро темнеет за месяц; дубовая столешница садится за двадцать лет; свинцовое белило, которым всё это написано, желтеет за триста. Харлемский мастер выкладывал на одну доску шесть разных постоянных времени и заставлял их идти одновременно — так настраивают оркестр, где скрипка играет в темпе века, а виолончель в темпе четверти часа. Мы называем это неподвижностью только потому, что смотрим на картину меньше, чем длится самый быстрый из процессов.

Голос Пьера в телефонной трубке меня огорошивает: — Это катастрофа! Они единодушны! Они категорически против фильма. И против меня! Я все слышал: «Вы позорите себя, выпуская фильмы этого субъекта», «Уничтожьте ролики, это в ваших интересах. Речь идет о вашей репутации». Бедняга Бронберже. Единственный человек из кинематографического круга, кто с самого начала верил в меня. Несмотря на симпатию Пьера ко мне, по его тону прекрасно видно, что он не может сдержать злость. Он даже находит некое мазохистское наслаждение в самобичевании, не заботясь о том, чтобы избавить меня от пересказа тех суждений, которые ему высказали парижские профессионалы после просмотра «Решающих мгновений». Он верил в него со всей убежденностью, на какую способен. Со вчерашнего вечера он наполовину разорен. А я разорен полностью, так как вложил в «Решающие мгновения» весь капитал, которым располагала моя молодая кинофирма «Фильмы 13». <…> Внезапно что-то врывается в мои мысли. Фигура, которую я не заметил в дымке едва занявшегося рассвета. Я думал, что один в мире, а нас было двое. Или, вернее, трое. Рядом с ней кто-то шел. С «ней», потому что это женщина. Теперь, когда фигура вырисовывается четче, я это вижу. Другая фигура поменьше. Ребенок. Женщина и ребенок. Что она, совсем одна, делает здесь с этим ребенком? Незаметно я уже постепенно забываю о своих неприятностях и начинаю выдумывать ее неприятности. Ведь очевидно, что она переживает драму. Не будь этого, зачем она оказалась бы здесь, на пустынном пляже, совсем одна, с ребенком! <...> Я хочу знать, в чем эта драма, может быть, помочь этой женщине. Она, конечно, ответит мне, что это не мое дело, и будет права. В тумане возникает и третий персонаж. Это собака. Женщина, ребенок и собака. С разделяющего нас расстояния мне кажется, что женщина и ребенок несут на себе всю печаль мира. Собаке же наплевать на их настроение. Она весело прыгает вокруг них, со всех ног бегает по сырому песку, брызгая холодной водой. <...> Достаю из бардачка блокнот и начинаю писать. Слова приходят сами, словно под диктовку. Это история двух одиноких людей. Секретарши кинорежиссера, чей муж, каскадер, погиб. Разведенного мужчины, автогонщика, влюбленного в свою машину. У нее девочка, у него мальчик. Оба ребенка почти ровесники и воспитываются в интернате в Довиле. Родители встречаются через посредничество детей. Таково начало любовной истории в приглушенном звучании, на фоне кино и автомобильных гонок. <…> Я включаю зажигание и мчусь до первого открытого бистро. Заказываю кофе, чтобы согреться, и продолжаю писать. Образы теснятся в мозгу, сменяя друг друга. Спустя пару часов после нескольких чашек кофе я перестаю быть автором неудачного фильма, который никто не хочет брать и за который меня разругали. Преображенный счастьем, я парю в звездном небе. Хотя я не закончил всего сценария фильма, я все-таки записал его концепцию и прочертил главные линии. Этого достаточно, чтобы я уже видел, как он развертывается на экране моих мечтаний… В общем, начал читать и снова нырнул в фильм… Книга - живая и захватывающая. Можно почитать по ссылке. Доброй и плодотворной среды, друзья! #Лелуш

Были в кино на «Мужчине и женщине» Клода Лелуша Вдохновившись, пошёл читать его книгу 'Баловень судьбы': Меня разбудил шум моря. Отдаленный и ритмичный, успокаивающий рокот. Отдаленный потому, что был отлив и с такого расстояния в тумане, укутывающем рассвет, волны едва различались. Успокаивающий потому, что океан давал мне знать: я еще жив. Стекла в машине, за рулем которой я заснул, от моего дыхания запотели <…>. Локтем я слегка протер ветровое стекло. Кабину залил какой-то импрессионистический свет. Тот мягкий волшебный свет, который можно увидеть только здесь и в который я влюблен с детства. …Опустил стекло. Соленый воздух наполнил легкие. Именно на этот берег меня выбрасывало после каждой бури. <> Часть ночи я ехал, не сбавляя скорости. Сказать, что я хотел умереть, вероятно, было бы преувеличением: инстинкт жизни всегда брал во мне верх. Однако я не раз рисковал попасть в аварию, увлекаемый огромной пустотой в душе, трагическим безразличием, свойственным тем, кому больше нечего терять. #Лелуш

Были в кино на «Мужчине и женщине» Клода Лелуша Вдохновившись, пошёл читать его книгу 'Баловень судьбы': Меня разбудил шум моря. Отдаленный и ритмичный, успокаивающий рокот. Отдаленный потому, что был отлив и с такого расстояния в тумане, укутывающем рассвет, волны едва различались. Успокаивающий потому, что океан давал мне знать: я еще жив. Стекла в машине, за рулем которой я заснул, от моего дыхания запотели <…>. Локтем я слегка протер ветровое стекло. Кабину залил какой-то импрессионистический свет. Тот мягкий волшебный свет, который можно увидеть только здесь и в который я влюблен с детства. …Опустил стекло. Соленый воздух наполнил легкие. Именно на этот берег меня выбрасывало после каждой бури. <> Часть ночи я ехал, не сбавляя скорости. Сказать, что я хотел умереть, вероятно, было бы преувеличением: инстинкт жизни всегда брал во мне верх. Однако я не раз рисковал попасть в аварию, увлекаемый огромной пустотой в душе, трагическим безразличием, свойственным тем, кому больше нечего терять. #Лелуш

Всю жизнь свою она твердит, что кич – ее злейший враг. Но разве она сама не носит его в душе? Ее кич – это образ родного очага, спокойного, сладостного, гармоничного, где надо всем витает дух доброй матери и мудрого отца. Этот образ родился в ней после смерти родителей. Чем меньше ее жизнь походила на этот сладостный сон, тем чувствительнее она была к его чарам и не раз умилялась до слез, когда ей случалось видеть сентиментальный фильм, в котором неблагодарная дочь обнимала покинутого отца и окна дома, где обитало счастливое семейство, лили свет в угасающий день. Со стариком Сабина познакомилась в Нью-Йорке. Он был богат, любил картины и жил с женой, того же возраста, на загородной вилле. Напротив виллы стояла старая конюшня. Он оборудовал ее под мастерскую, пригласил туда Сабину и целыми днями следил за движениями ее кисти. Сейчас они вместе ужинают. Старушка называет Сабину «моя доченька!», но по всем признакам как раз наоборот: Сабина здесь как мать с двумя детьми, что виснут на ней, восхищаются ею и готовы слушаться ее, только захоти она ими командовать. Что же, выходит, на пороге старости Сабина нашла родителей, из рук которых когда-то, еще девушкой, выскользнула? Или она нашла наконец детей, которых у нее самой никогда не было? Она прекрасно понимала, что это иллюзия. Ее пребывание у стариков не что иное, как короткая остановка. Старик серьезно болен, и его жена, как только останется без него, уедет к сыну в Канаду. Сабинина дорога предательств продолжится, и в невыносимую легкость бытия время от времени из глубины души ее будет изливаться сентиментальная песня о двух светящихся окнах, за которыми обитает счастливое семейство. Эта песня умиляет ее, но Сабина к своему умилению не относится серьезно. Она слишком хорошо знает, что эта песня – красивая ложь. В ту минуту когда кич осознается как ложь, он оказывается в контексте не-кича. Теряя свою авторитарную силу, он становится трогательным, как любая иная человеческая слабость. Ибо никто из нас не представляет собой сверхчеловека, чтобы полностью избежать кича. И как бы мы ни презирали кич, он неотделим от человеческой участи. А вы, друзья, что понимали (понимаете) под китчем? Давайте сверимся? Всех с августом! Самым прекрасным летним месяцем. Пусть он будет спокойным (как в России редко) и не-кичевым! #Кундера

Недавно выяснил, что абсолютно неверно понимал слово «китч». Но вот, благодаря Милану #Кундера, пошёл и разобрался. Век живи… Невыносимая лёгкость бытия Однажды некая политическая организация устроила Сабине в Германии выставку. Когда Сабина взяла в руки каталог, первое, что она увидела, была ее фотография с нарисованной поверх нее колючей проволокой. Внутри была помещена ее биография — ни дать ни взять жизнеописание мучеников и святых: она страдала, она боролась против несправедливости, она вынуждена была покинуть истерзанную родину [Чехословакию], она продолжает бороться. «Своими картинами она борется за свободу» — была последняя фраза этого текста. <…> Разве не правда, что при коммунистическом режиме современное искусство преследуется? Она раздраженно сказала: «Мой враг не коммунизм, а кич!» С тех пор она стала окутывать свою биографию мистификациями и, оказавшись позже в Америке, постаралась даже утаить, что она чешка. Это была отчаянная мечта спастись от кича, в который люди хотели превратить ее жизнь.

Как-то раз в ресторане я с досадой высказал официанту, что селёдка у них совсем не солёная, чем вызвал бурю эмоций и усмешек. Мои родственники не хотели этого брака. Приданого у Христины не было, да и моё состояние не ахти какое: родительский дом, три тысячи драхм ежегодного дохода от аренды двух кладовых помещений и ежемесячное жалование служащего – около ста шестидесяти драхм. Как прикажете прожить на такие средства, когда моя жена – молодая красивая женщина, единственная дочь своих родителей – была ещё и ко всему избалована хорошим обществом, отборными нарядами и знатными балами?! По большому счету моя родня была абсолютно права! Не могу ничего сказать и в своё оправдание: не был я ослеплён ни страстью, ни романтикой – по правде говоря, вы вряд ли найдёте человека более рационального, чем я. Большая часть влюбленных готовы отдать всего себя, не боясь быть осмеянными, готовы заплатить любую цену, лишь бы обладать предметом своего влечения, считая это наивысшим благом. Я же, напротив, никогда не был сентиментальным, а потому ни о чём так сильно не помышлял, как о скорейшем возвращении в своё изначальное состояние, к которому привык еще до того, как успел влюбиться. Грезил я об этом благе горячо и страстно, как больной, что прикован к кровати и всем своим существом мечтает вновь ощутить себя здоровым. Христина мне была нужна только для того, чтобы ей вдохновиться, насладиться до полного пресыщения и вновь, как и прежде, мирно спать, спокойно есть, играть с друзьями в преферанс или вист, а тихими вечерами беззаботно прогуливаться по набережной… «Превратности» целиком - в файле в комментарии. Мне ужасно понравилось, как поставлен вопрос: женился, чтобы поскорее разлюбить и зажить уже нормально! Благоприятной, с добром и любовью среды, друзья! #Роидис

В Афинах вот только что побывал. И вспомнил, и захотелось поделиться… Эммануил #Роидис (1836-1904), греческий писатель, журналист, переводчик Автор романа «Папесса Иоанна», за который его отлучили от церкви. Роман я не читал, зато благодаря писателю и переводчику Василию Бондаренко узнал и самого Роидиса, и замечательный, лёгкий и остроумный рассказ, который Василий перевёл с греческого на русский О превратностях семейной жизни Мне ужасно стыдно в этом признаваться, но я всё ещё страстно влюблён в свою жену! На земле нет другой болезни, столь же невыносимой и мучительной, как влюблённость: ни аппетита, ни сна, ни желания работать и уж тем более настроения отдыхать. Вот уже без малого восемь месяцев, как мы сочетались семейными узами. Отважился же я на этот шаг исключительно потому, что мне совсем не по душе это моё состояние влюблённости, когда, кроме моей Христины, всё на свете мне казалось безвкусным, безрадостным, несущественным и утомительным.

Холодный, горько-пряный запах сена, телят и… павлинов. (Я поехал в кантрисайд-отель, некую деревню, эко-деревню.) Тут тебе и коровы, и оленята, и теререва, и павлины. Гости живут в нестроганных домах – как бы нырнули в центр нежной, а не обычной русскости… Ярко-белые левитановские берёзки, зеркальца озёр, тургеневские беседки, барышни с борсетками – клатчами – на качелях… Всё как бы из одной чудесной шкатулки – и шашлыки, и озёра, и коровы, и дома. В белом шатре, похожем на пришпиленного к земле воздушного змея, - свадьба. Ухающий, усиленный аппаратурой голос миллениала-тамады, а рядом, в леске, сорокапятилетние девушки с шампанским поют либе-либе, аморэ-аморэ… и хиты Евы Польны… Дети кормят и гладят коров и подросших телят, и те, когда подходят, когда глядят добрыми, облепленными мухами глазами, оказываются очень большими, и думаешь, какое же большое у них должно быть сердце, в прямом… А на обратном пути – поле, и неяркая луна, и Дерево Любви. Квадроцикл, помимо воли, нарезает круги... Глаза его чуть светятся вольфрамовым светом, он отлично позирует для фото… Впечат-лень-и-я. Хорошего понедельника и недели, друзья!