Первый Литературоведческий

К 180-летию Лотреамона грех не вспомнить грешные иллюстрации к "Песням Мальдорора"

Литература — если она вообще на что годится — нужна для того, чтобы предупреждать об опасности.

Живет у нас сосед Букашкин, в кальсонах цвета промокашки. Но, как воздушные шары, над ним горят Антимиры! И в них магический, как демон, Вселенной правит, возлежит Антибукашкин, академик и щупает Лоллобриджид. Но грезятся Антибукашкину виденья цвета промокашки. Да здравствуют Антимиры! Фантасты — посреди муры. Вознесенский "Антимиры"

Всё больше и больше человечество будет открывать, что нам следует обращаться к поэзии, чтобы она истолковывала нам жизнь, утешала нас, поддерживала нас. Без поэзии наша наука будет казаться неполной; и большая часть того, что сейчас сходит у нас за религию и философию, будет заменена поэзией Арнолд Мэтью "Культура и Анархия".

Живое, оригинальное и очень доступное, „Введение в литературоведение, критику и теорию“ — это незаменимый путеводитель по изучению литературы. Начиная с главы „Начало“ и заканчивая главой „Конец“, его разделы охватывают как привычные темы, такие как „Персонаж“, „Повествование“ и „Автор“, так и более необычные — „Тайны“, „Удовольствие“ и „Призраки“. Выходящее уже в пятом издании, классическое учебное пособие Беннета и Ройла успешно проясняет сложные идеи, напрямую обращаясь к литературным произведениям. Так, чтение „Джейн Эйр“ открывает способы осмысления расовых различий, а в обсуждении литературы и смеха упоминаются Чосер, Рэймонд Чандлер и „Монти Пайтон“. Пятое издание полностью переработано и включает четыре новые главы — „Чувства“, „Раны“, „Тело“ и „Любовь“ — чтобы отразить самые свежие захватывающие достижения в области литературоведения. Помимо разделов с дополнительной литературой в конце каждой главы, книга содержит подробную библиографию и глоссарий ключевых литературных терминов. Этот труд — глоток свежего воздуха в области, которая часто может казаться сухой и устрашающе теоретичной. Он откроет читателю глаза на волнующие возможности чтения и изучения литературы.

В стенах поганого дома, на ложе знавшем тысячи женщин, вокруг разбитых бутылок и распущенных снов, передвигая скалы как пазлы, в орлином гнезде записывая сумеречный репортаж, в красной комнате поднимая бокал за вдов, в жёлтой комнате выпивая бокал за детей, в синей комнате омывая руками голову, на балконе тысячи текстов познавая непреклонный возраст, в вулкане тысячи звёзд расписывая листовки, в городах тысячи ночей затягивая воротник ужаса, в лесах тысячи сосен поднимая кулак над бездной, в городах красной ночи сверкая булавкой над бальзамируемым Египтом, в кулуарном мареве передвигаясь между тысячами невежд в масках, в зазеркальном огне опасаясь диких животных, в протоптанном аду познавая дикую банальность денег, в подводной гавани хохоча над сладострастными безумцами, в стенах покрытых плющом, рунами, спермой, бриллиантами и трупной вонью, в глазах того кто не скажет горькое "нет" и не затаиться в тайных садах, в тех глазах что всегда рядом и всегда наблюдают, всегда знать что это ничего не значит перед белой краской молчания.

Наука о литературе - это сама литература. (С) Ролан Барт.

Пока мы готовим за нашими клавиатурами в виде печатных машинок для Вас, уважаемые читатели, новые тексты о мифологии, насладимся прекрасной поэзией Райнера Марии Рильке. Вот час нагнулся и меня коснулся Металлическим ясным ударом Дрожат мои чувства. Я чую: могу – И хватаю пластичный день. Ничто не исполнено прежде, Чем это увижу я, Всякое становленье застыло. Мой взор созрел, и словно невеста Каждому Вещь приходит, как хочет он. Ничто мне не мало, всё равно любо На злате великим его рисую Держу высоко; и кем не знаю Отвязана свободная душа. Я жизнь проживаю в кругах растущих Что простираются над вещами. Я буду последним, возможно не совершенным, Но искушать Его буду. Верчусь вкруг Бога, вкруг древней Башни Уж целую тысячу лет я И всё же не знаю: я сокол, гроза я Или великая песня. У меня много братьев в сутанах В монастыре на юге, где лавр стоит Я знаю, как по-человечьи Они задумывают написать Мадонну И снятся им юные Тицианы Сквозь них же Бог в клейковине идёт Но как себя в себе самом склоняю Мой тёмен Бог, и словно ткань Из тысячи корней, что молча влагу пьют. Но что я из тепла их извлекаю, не знаю я В то время как все ветви Мои покоятся глубоко И только на ветру кивают. Мы не должны писать Тя самовольно Рассвет Ты, утро из которого встаёт. Из старых чашек с краской достаём Подобный штрих, подобное сиянье В которых святость пред Тобой молчит. Мы строим зданья для Тебя как стены, Так что стен тысяча уж вкруг Тебя И обволакиваешь наши набожные руки Как только захотят Тебе сердца открыться наши Люблю я темночасье моей сути В котором углублённы мои чувства. Читаю в них я, словно в старых письмах Дневную жизнь мою, как прожитую, Как быль далёкую, давно пережитую. Из них приходит знанье, что есть место Для второй жизни, в вечности простёртой И деревом бываю иногда Что зрело шелестит над грядкой Мечтами полной бывшего мальчишки (вокруг которого теснятся мои корни) Утерянного в грусти и напевах. Ты, Бог-сосед, когда тебя многажды Я беспокою стуком в длинной ночи Так это оттого, что редкое твое дыханье слышу И знаю: в зале Ты один. И когда что-то принимаешь Ты, И никого, чтоб протянуть микстуру Для твоих клавиш. Слушаю всегда, Подай малейший знак. Я совсем рядом. Лишь тонкая стена стоит меж нами По случаю; и значит, может быть Лишь зов один твоих иль моих губ И сломана она; без суеты и шума Воздвигнутая из твоих икон Они стоят перед тобой как слава И когда раз зажжённый во мне свет В котором моя глубь тебя узнает, Рассеется на глянце их окладов То моё чувство, что слабеет быстро, Суще без родины, и от Тебя далече. Когда однажды лишь совсем бы тихо было Когда случайность и неясность Умолкли б, и соседский смех; Когда б и шорох моего ума Моему бдению мешал не слишком, Тогда я смог бы в тыщесложных мыслях Тебя продумать до краёв твоих, Владеть тобой (хотя и длится смех) Чтоб раздарить Тебя как благодарность Всем житиям. Живу как раз, когда идёт столетье. И чует муж листов больших веянье Что Бог, и ты, и я поисписали Что вьются высоко в чужих руках И чует глянец новой он страницы На коей всё ещё могло бы стать Тихие силы поверяют свою обширность. И тёмные тоскуют друг о друге Вычитываю это из Твоего Слова, из исторьи жестов С которыми вкруг становленья Кружились твои руки, Мудры и теплы. Ты громко произносишь ЖИТЬ И тихо УМЕРЕТЬ; И вновь всегда опять БЫТЬ СУЩИМ. Но пришло убийство прежде первой смерти. Прошёл разрыв здесь Сквозь твой зрелый круг И гроб прошёл И раскололись напрочь голоса Что только лишь впервые здесь собрались Чтобы сказать тебе Чтоб принести Тебе все безопорные мосты. И что с тех пор собралось Суть обрубки Старых твоих имён.