ЛОБОЙКО

Дело не в гайках – система избавляется от полифонии Отменённая регистрация Михаила Матвеева в Самаре и снятие «Яблока» Верховным судом на прошлой неделе – два симптома одного диагноза. Если посмотреть чуть шире, таких эпизодов уже больше, просто менее резонансных. Но закономерность видна и без полной статистики. Формальный повод в обоих случаях занижен по масштабу относительно результата. Шрифты Microsoft и логотип Google против мандата действующего депутата. Фото Медведева и кадры «Войны и мира» против федерального списка партии с тридцатилетней историей. Несоразмерность повода и последствия – диагностический признак: когда повод систематически мельче исхода, повод перестаёт быть содержанием происходящего. Удобно назвать это «закручиванием гаек», но это объяснение слишком простое. Закручивание гаек предполагает, что система хочет прежнего результата, только жёстче добивается его. Здесь происходит другое – сокращается сама потребность в полифонии как инструменте. Управляемый плюрализм – дорогой в обслуживании актив. Он окупается только при определённом горизонте неопределённости: нужно кому-то что-то демонстрировать, внутренней аудитории или внешней. «Яблоко» вольно-невольно десятилетиями выполняло функцию легитимирующего фасада. Оно служило сигналом, что либеральная альтернатива в стране формально существует. Функция обесценилась не потому, что партия стала опаснее (хотя многим приятно думать именно так!), а потому, что горизонт, под который она была рассчитана, исчез. Показательно, что даже юридический механизм для её устранения не понадобился особый: закон «О партиях» и без всякого суда лишает регистрации структуру, не участвующую в федеральных или достаточном числе региональных кампаний в течение семи лет. Пропустив нынешний цикл, партия рисковала оказаться на грани ликвидации к 2028 году естественным путём – суд фактически запустил механизм и ускорил неизбежное. Матвеев интереснее именно потому, что не вписывается в версию «зачистка либералов». Системный политик, лоялист, состоит в санкционных списках Украины и других стран, автор вполне созвучных повестке инициатив – то есть человек, содержательно безопасный для власти. Избыточным в нём оказалась не позиция, а партийная принадлежность и самостоятельная популярность, не санкционированная сверху. Дума нового созыва не должна быть яркой – она должна быть лояльной и ровной. Субъектность, даже провластная, становится избыточной опцией. Отсюда рабочий тезис на будущее: архитектура власти движется не столько к репрессивности, сколько к сокращению горизонта планирования, в котором инструменты «выпуска пара» и удобного пугала попросту не нужны – ни в каком качестве. Это происходит на фоне СВО, но не только: старение элитного слоя и общий разворот к изоляционизму – тенденция, которую в разной форме сегодня видно и за пределами России. Разница в том, что там сжатие спектра идёт через электоральные механизмы внутри работающей многопартийности, а здесь – через административно-судебное устранение при сохранении её фасада. Инструментарий разный, но общий тренд – один.

Сегодняшнее решение по «Яблоку» стоит читать не как расправу над либералами, а как ещё один эпизод внутривидовой конкуренции – просто вид на этот раз оказался редким. Формальный повод – иск, собранный наспех, слепленный из случайных претензий. Но качество иска здесь не имеет значения: решение принималось не в зале суда. Юридическая рыхлость документа – вопрос второстепенный. Первоначальный сценарий выглядел иначе. «Яблоко» должны были пустить в Думу – небольшой партией с антивоенной риторикой, аккуратно делящей либеральный электорат с «Новыми людьми». Управляемый плюрализм: два бренда вместо одного, конкуренция за один и тот же сегмент избирателей, обе партии – предсказуемы и безопасны. Красивая витрина многопартийности за умеренную цену. На двоих – процентов 10-15. «Яблоку» не помогла, а помешала собственная массовка. Пикеты, демонстративная поддержка, поход в суд под камеры – всё это превратило регистрацию «Яблока» из технического решения в потенциальный политический триумф. А триумф демократической общественности – это то, чего система не прощает никому и никогда. На публичное давление она отвечает не уступкой, а асимметрией: чем громче требуют, тем меньше шансов получить. Версия про усилившуюся ФСБ красивая, но, возможно, слишком красивая и слишком очевидная. ФСБ была и остаётся инструментом первого лица, а не самостоятельным игроком со своей повесткой. Куда убедительнее другое: «Яблоко» в Думе мешало прежде всего не силовикам, а «Новым людям» – проекту с конкретным куратором. На «Ки» начинается, на «риенко» заканчивается. Отменить регистрацию конкурента чужими руками – старый и рабочий приём аппаратной борьбы, только оформленный на этот раз в виде иска патриотической партии. Отсюда и ключевой парадокс момента. Принято считать, что политики в России становится меньше. На самом деле её становится больше – и она усложняется, обрастает всё более тонкими комбинациями интересов. Однако вся эта активность всё глубже уходит с площади в кабинет. Чем меньше политики видно снаружи, тем плотнее она внутри.

Лобойко: закрытий в 2,2 раза больше открытий: почему бизнес ПФО стремится быть незаметным В первом полугодии 2026 года в регионах Приволжского федерального округа число ликвидированных коммерческих организаций в 2,2 раза превысило количество вновь созданных. Это выше, чем в среднем по России (1,78 раза). Наиболее заметная убыль бизнеса зафиксирована в Самарской области. В Татарстане за шесть месяцев прекратили деятельность 3,35 тыс. компаний, зарегистрировано только 1,87 тыс. новых. Лобойко Дмитрий, политолог, руководитель Центра «Региональные исследования», автор телеграм-канала «ЛОБОЙКО»: ➖ Заголовки читаются как некролог: в Поволжье компании закрываются в 2,2 раза чаще, чем открываются, по России в целом – в 1,78. Цифра выглядит как диагноз экономике. На деле это диагноз трем разным процессам одновременно, и именно их смешение делает статистику такой пугающей. Первый процесс – реальный и банальный: дорогие деньги. Ключевая ставка год назад стояла на 21%, сейчас – 14%, но снижение не отменяет накопленной усталости капиталоемких отраслей: машиностроения, стройки, нефтехимии, которыми традиционно перегружено Поволжье. Такому бизнесу кредит нужен не для роста, а для дыхания, и по итогам полугодия число новых регистраций по стране упало до 66,7 тыс. – минимум за 17 лет. Второй процесс – административный. Из 118,7 тыс. закрытых компаний по инициативе собственников ушли лишь 14,4%, включая банкротства. Остальные 85,6% ликвидировала налоговая: 40,4 тыс. компаний исключены из реестра как недостоверные – фирмы на массовых адресах, с номинальными директорами, годами копившийся балласт, который решили наконец списать. Часть «смертей бизнеса» в статистике – это не гибель предприятий, а «уборка на кладбище», которую давно не проводили. Третий процесс – тихий и, пожалуй, самый содержательный: бизнес не столько умирает, сколько меняет размер. Число ликвидаций через упрощенную процедуру для МСП выросло втрое, до 47,4 тыс., а доля ИП среди субъектов МСП поднялась с 66,6% до 69,4%. Число самозанятых перевалило за 16 млн и продолжает расти на четверть в год. Предприниматель, которому раньше нужно было юрлицо, все чаще решает, что оно того не стоит: бухгалтерия, отчетность, внимание налоговой к реестру – издержки корпоративной формы выросли быстрее, чем ее выгоды. ПФО показывает результат хуже среднего не потому, что регион находится в особом кризисе, а потому, что все три процесса здесь совпали по фазе. Капиталоемкая экономика чувствительнее к ставке, а масштаб чистки реестра – выше среднего: в Татарстане закрылось 3,35 тыс. компаний против 1,87 тыс. новых, в Самарской области убыль оказалась крупнейшей в округе. Диверсификация экономики региона здесь работает скорее демпфером, чем лекарством: она не дает показателям обрушиться сильнее, но и не отменяет структурной перегрузки капиталоемкими отраслями. Версия про массовое закрытие компаний ради перерегистрации под новым именем красивая, но статистически второстепенная: доминирующий тренд – не обнуление, а миниатюризация. Бизнес адаптируется к цене видимости государством, выбирая формы, в которых его меньше видно и в которых ему дешевле существовать. Итог полугодия – это история о том, что российский бизнес стремительно учится быть незаметным. #Аналитика Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

Лобойко: Тува закрепляет рост: от точечной поддержки к системному развитию Председатель правительства РФ Михаил Мишустин посетил Туву с рабочей поездкой. Он осмотрел промышленные и социальные объекты и встретился с главой республики Владиславом Ховалыгом. Михаил Мишустин положительно оценил развитие региона. За последние 5 лет экономика Тувы продемонстрировала устойчивый рост: ВРП вырос вдвое, а инвестиции в основной капитал достигли 167 млрд рублей. Лобойко Дмитрий, политолог, руководитель Центра «Региональные исследования», автор телеграм-канала «ЛОБОЙКО»: ➖ Визит премьер-министра РФ Михаила Мишустина в Кызыл 1 августа – не столько повод для отчета о достижениях, сколько удобный случай зафиксировать смену жанра: Тува перестала быть темой для сочувствия и стала темой для расчетов. Цифры, которые Владислав Ховалыг предъявил премьеру, действительно впечатляют логикой ускорения. Валовой региональный продукт удвоился за пять лет – с 84 до 168 млрд рублей, и это не предел: к 2030 году заявлен рост до 280 млрд, а к 2040-му, с выходом на проектную мощность Ак-Сугского и Тастыгского месторождений, – до 554 млрд. Уровень бедности снизился с 31,7% до 18,6%, число безработных сократилось почти в четыре раза, средняя зарплата выросла на 71%. По вводу жилья Кызыл занял первое место в стране в пересчете на душу населения – факт, который еще десять лет назад показался бы статистической опечаткой. Обусловлено это не столько внутренней предпринимательской энергией региона – хотя число зарегистрированных предпринимателей действительно выросло наполовину, – сколько точным попаданием Тувы в узкий перечень территорий с индивидуальной программой социально-экономического развития. Таких субъектов в стране всего десять, и уже сам факт включения в этот список – не заслуга региона в конкурентной борьбе за инвестора, а результат административного распределения статуса сверху. Механизм работает предсказуемо: федеральный центр определяет приоритетные месторождения – литий Тастыга, медь Ак-Суга, – обеспечивает институциональную рамку, а регион исполняет роль площадки, на которой эти проекты физически реализуются. Производство стройматериалов, которое так интересовало премьера на площадке «Востока», выросло не потому, что в республике внезапно образовался рыночный спрос, а потому, что федеральная программа поставила задачу массового жилищного строительства и обеспечила под нее ресурс. Здесь и заключен ответ на вопрос об эффективности использования Тувой инструментов федеральной поддержки: она максимально ровна в той мере, в какой республика умеет точно отчитываться перед центром и не создавать поводов для сомнений в целевом освоении средств. Лоббистские возможности Ховалыга – это не аппаратный вес в духе прежних региональных баронов, выторговывающих преференции через переговорную позицию. Это скорее квалификация добросовестного оператора программы: он предъявляет цифры, подтверждает выполнение показателей, обозначает горизонты 2030 и 2040 года – то есть говорит именно на том языке, на котором с ним готовы разговаривать. В этом смысле рост Тувы – образцовая иллюстрация того, как современная региональная власть конвертирует не политический капитал, а исполнительскую дисциплину в бюджетные транши. Изменения в качестве жизни при этом реальны и вряд ли нуждаются в скептическом прищуре: снижение бедности почти вдвое, четырехкратное сокращение безработицы, рост туристического потока в 1,4 раза, возрождение курорта «Чедер» – это устойчивая динамика последних пяти лет. Другое дело, что устойчивость эта завязана на продолжении внешнего интереса: как только федеральная повестка сместится к другим территориям или другим металлам, темп обновления парка сельхозтехники и строительства ФАПов будет напрямую зависеть от того, останется ли Тува в приоритетном списке. #Аналитика Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

Тихая роскошь как высшая форма понтов Парадокс постсоветского капитализма в его зрелой фазе выглядит так: чем больше денег сгенерировал человек, тем меньше он хочет, чтобы это было заметно. Тридцать лет назад состоятельность нужно было демонстрировать любой ценой. Сегодня – любой ценой скрывать. Это и есть главная эволюция «нового русского»: от витрины к сейфу. Разобрал это явление вместе с журналом Maxim. Поговорили о том, как изменился облик российской бизнес-элиты за три десятилетия: от малиновых пиджаков девяностых до тихой роскоши текущего момента. Смена источников капитала здесь первична. Приватизация и раздел сырьевых потоков сменились IT-империями, маркетплейсами и личными цифровыми брендами. Изменился и сам темп мышления: в девяностые ценилась мгновенная реакция, сейчас – способность выстраивать горизонт на годы вперёд. Бизнесмен, который раньше выживал за счёт скорости, теперь выживает за счёт терпения. Внешний код статуса трансформировался вслед за этим. Массивная золотая цепь в девяностые – не столько эстетика, сколько ликвидная валюта на случай встречи с гаишником, следователем или рэкетиром: украшение, которое можно было снять с шеи и обменять на свободу. Сегодня та же функция страхования исчезла вместе с самой нестабильностью, а вместе с ней исчезла и необходимость носить капитал на себе. Дорогие часы теперь узнаваемы лишь для узкого круга ценителей – это не скромность, а более изощрённая форма демонстрации: для своих. По подсчётам, доступным в открытом доступе, производство люксовых товаров в последние годы просело с 400 до 330 миллионов «у.е.» (как говорили в 1990-х) – если доверять этой цифре, падает не покупательная способность элиты, а её желание быть увиденной случайным прохожим. Та же логика в архитектуре и досуге. Замки с мини-зоопарками и вензелями уступили место домам, функциональность которых посторонний не оценит, потому что не поймёт, на что смотрит. Курортный шик Куршевеля и Канн вытесняется экстремальным туризмом: Ironman и сложный маршрут в дикой природе нельзя купить или делегировать – только пройти самому. Это единственная форма статуса, которую невозможно приобрести, что и делает её ценной. Итоговый сдвиг – от потребления к попытке созидания, меценатству. Дорогую игрушку сегодня может позволить себе кто угодно с деньгами. Способность создать смысл, которого не существовало до тебя, – привилегия куда более узкого круга. Новый русский девяностых тратил, чтобы доказать окружающим, что деньги есть. Новый русский сегодняшний тратит годы, чтобы доказать себе, что он – нечто большее, чем деньги.

Политолог Дмитрий Лобойко о том, что государство переходит к администрированию дефицита бензина, чтобы вопрос уходил из политической плоскости: Страна, добывающая нефть в промышленных масштабах, вводит цифровые пропуска на покупку продукта собственной переработки. В этом предложении уже содержится весь сюжет нижегородской истории – остальное детали. Формально повод техничен: удар беспилотников вывел из строя нижегородский НОРСИ, поставки просели на четверть, губернатор Глеб Никитин обещает “синхронизировать спрос с адекватным уровнем поставок”<…> Формулировка “синхронизировать спрос” – находка. Она превращает дефицит в задачу логистики, а не в диагноз состояния рынка. QR не добавляет бензина, он добавляет прозрачность учёта того, кому его не хватит. То есть создаётся иллюзия порядка. Это управление дефицитом, а не его устранение. Чем более технологично государство администрирует дефицит, тем менее политическим он выглядит – хотя по сути остаётся ровно тем же вопросом, который решался в очередях 1980-х. @ejdailyru

Очередь, которая никуда не ведёт 8 июля Владимир Путин провёл совещание с правительством. Основная тема – работа транспортного и топливного комплекса. Это само по себе симптоматично: страна идёт на думские выборы в очередях на АЗС. По оценкам Energy Intelligence, в июне переработка нефти в России обвалилась на 25% в годовом выражении, то есть до минимума за более чем двадцать лет. Розничные цены на топливо по итогам того же месяца выросли на 20% год к году – рекорд с 2010 года. Всё это идеальная конфигурация для электорального протеста. Но это в теории. На деле это абсолютно безопасная для власти ситуация. Парадокс не в том, что люди терпят. Просто им некуда идти с этим недовольством, даже если очень прижмёт. Фактура такова. Более 40 регионов ввели официальные ограничения на продажу бензина. Дагестан – не более 20 литров в одни руки. Забайкалье – 15 литров и только в бак, не в канистру. Орловская область пошла дальше: с 4 июля бензин продаётся по графику в зависимости от первой цифры госномера автомобиля – в чётные даты одни, в нечётные другие. Первый день июля стал исторической вехой: частные АЗС впервые официально продали бензин дороже 100 рублей за литр. В Крыму цены в отдельных точках достигают 200 рублей. Самарская область – лидер по росту стоимости топлива в Приволжском федеральном округе. Кризис начался в августе 2025 года из-за ударов по НПЗ; по заявлению главы думского комитета по защите семьи Нины Останиной (КПРФ), к началу июля почти треть мощностей нефтеперерабатывающих заводов страны выведена из строя – данные, которые, по её словам, правительство намеренно замалчивает. Официальная версия звучит иначе. Вице-премьер Новак объяснил, что внутренний рынок в целом полностью обеспечен, а перебои носят локальный характер и связаны с логистическими перенастройками. Сегодня Путин провёл по этому поводу совещание с правительством. Человек, стоящий в очереди с лимитом 20 литров в руки, может самостоятельно оценить точность формулировки. Казалось бы – всё сошлось. Инфляция, очереди, цены, последовательное ухудшение качества жизни по множеству направлений, и всё это – накануне федеральных выборов. Идеальная конфигурация для электорального протеста. Но ничего из этого в политические последствия не конвертируется — и это не случайность. Потому что конвертация социального раздражения в политическое действие требует инфраструктуры: партий, лидеров, площадок, языка (!), в котором недовольство получает политическое оформление. Именно этой инфраструктуры в России постепенно не стало. Политическое поле зачищено не от оппозиции как идеи – оно зачищено от самостоятельных политических субъектов как таковых. Недовольному избирателю физически некому отдать голос протеста: все партии, допущенные к выборам, системны по определению и встроены в ту же вертикаль, которая управляет и совещаниями по бензину. Очередь на АЗС – это не Болотная площадь. Между «мне плохо» и «я иду менять политический курс» должна существовать цепочка институтов, которые это движение обеспечивают. Цепочки нет. Есть раздражение и… пустота вместо адресата. Сложно представить, каким должен быть «чёрный лебедь», чтобы накопившееся недовольство конвертировалось в ощутимые последствия. Экономический шок – есть: по данным Росстата, цены на бензин за первое полугодие 2026 года выросли на 11,6%, инфляция ускоряется, продажи антидепрессантов бьют многолетние рекорды. Военная усталость – нарастает: по мартовскому опросу «Левада-центра» (в РФ объявлен иноагентом), 73% россиян фиксируют усталость от СВО в своём окружении; доля считающих, что страна движется по неверному пути, выросла с 16% год назад до 28% в апреле 2026-го – максимум с февраля 2022. Бензин за сто рублей – свершилось 1 июля 2026 года. Система реагирует совещаниями и тезисами про «локальные перебои». При этом, по тем же данным, возможными протесты считают лишь 11–16% россиян – и столько же говорят о готовности в них участвовать. Недовольство есть. Адресата нет. Инфраструктуры – тоже. 20 сентября состав Госдумы изменится. Без сюрпризов – очередь никуда не ведёт.

Написал для «Региональных комментариев» о том, как регионы возвращаются в 1980-е – на этот раз с цифровым лицом. В Нижегородской области прорабатывают продажу топлива на АЗС по QR-кодам и по чётным либо нечётным дням в зависимости от номеров автомобилей (такая схема запускается в Орловской и Липецкой областях). Пилотный проект с QR-кодами также рассматривается в других регионах. Полезно вспомнить, откуда растут ноги у самой идеи. Одноразовые талоны, которые сейчас часто вспоминают, – это XX век и плановая экономика. Но у QR-кодов и лимитов по номерам автомобиля совсем другая родословная. Систему смарт-карт для нормирования бензина в 2007 году ввёл Иран – крупный экспортёр нефти, чьи нефтеперерабатывающие мощности были подорваны санкциями настолько, что страна, качающая нефть на экспорт, была вынуждена нормировать бензин внутри себя же. Чётные-нечётные дни по номеру машины – вообще изобретение не социализма, а капитализма в кризис: так распределяли бензин в США и Калифорнии во время нефтяного шока 1973–1979 годов, при live-ценах и частных заправках. Иронично: инструмент рыночной экономики в состоянии паники технологически неотличим от инструмента экономики дефицитной. Разница не в механизме, а в том, что там он был временной аномалией, а здесь рискует стать нормой администрирования. Фундаментальный экономический факт скучен, но неопровержим: если цена не может вырасти (административно или психологически – поднять её сейчас политически опасно), дефицит никуда не девается, он просто меняет «валюту». Раньше платили очередью – временем. Теперь предлагают платить лояльностью алгоритму: QR не добавляет бензина, он добавляет прозрачность учёта того, кому его не хватит. То есть создаётся иллюзия порядка. Это управление дефицитом, а не его устранение – разница, которую не стоит стирать красивой цифровой обёрткой. С точки зрения социального самочувствия интереснее не сам QR, а фраза «прошу отнестись к неудобствам с пониманием», произнесённая губернатором Нижегородской области. Это обращение к жителям как к объекту, которому объясняют неудобство, а не как к участнику рынка – то есть субъекту, у которого есть претензии. За три с лишним года подобных ситуаций сформировался устойчивый рефлекс адаптации к дефициту как к погоде: с ним не спорят, к нему привыкают и «относятся с пониманием». Политические последствия здесь возможны только в одном случае – если недовольство организуется в коллективное действие. Но субъекта для этого действия структурно не существует: очередь на заправке – это сумма индивидуальных раздражений, а не коллектив с общими требованиями. Парадокс финальный и самый точный: чем более технологично государство администрирует дефицит, тем менее политическим он выглядит – хотя по сути остаётся ровно тем же вопросом, который решался в очередях 1980-х. Просто теперь для этого не нужно стоять – достаточно отсканировать код.

Девятнадцать лет и всё вынужденно Вчера, 6 июля, Рамзан Кадыров был выдвинут «Единой Россией» кандидатом на выборы главы Чечни и немедленно сообщил, что идёт на них вынужденно. «Если меня спросить, то я выбрал бы другого кандидата», – объяснил человек, которого, если верить официальной статистике, в 2021 году поддержали 99,7% избирателей при явке 94,42%. Это не просто курьёз из чеченской политики. Это – в концентрированном виде – диагноз всей сегодняшней модели региональных выборов в России. Оценим масштаб трагедии… Кадыров возглавляет Чечню с апреля 2007 года – девятнадцать лет. За это время он неизменно возглавлял региональный список «Единой России» на всех думских выборах. В 2026 году впервые не возглавил. Список от Чечни открывают действующие депутаты Саралиев, Лечхаджиев и Догаев; чуть ниже – премьер республики Даудов. Кадырова в списке нет вовсе. Съезд ЕР в Москве прошёл без него; чеченскую делегацию представляли Даудов и министр печати. Это не отставка и не опала – это кое-что аналитически интереснее. Это публичная демонстрация усталости от ритуала, который утратил содержание, сохранив форму. Посмотрим на конструкцию внимательнее. Выборы главы Чечни в сентябре 2026-го – четвёртые для Кадырова. Официально зафиксированные результаты предыдущих: 2011 – 99,76%, 2016 – 97,94%, 2021 – 99,7%. Это не электоральная статистика – это физический предел измерительного прибора. Когда инструмент три цикла подряд показывает максимум, возникает закономерный вопрос: что именно он измеряет? В политической науке подобные конструкции называют аккламационными – от латинского acclamatio, одобрение возгласами. Формально это выборы; содержательно – ратификация уже принятого решения. Разница между аккламацией и выборами примерно такая же, как между аплодисментами и голосованием: внешне похоже, по существу – ничего общего. Кадыров, судя по всему, понимает это лучше многих наблюдателей. Отсюда – редкая по откровенности формулировка: «вынужденно». Не «с честью принимаю», не «по велению народа» – а именно вынужденно. Человек описывает собственное участие в выборах языком, которым обычно описывают явку в налоговую. Здесь и живёт главный структурный парадокс – актуальный далеко не только для Грозного. Система, построенная на демонстрации тотальной поддержки, закономерно производит руководителей, публично тяготящихся своим положением. Когда исход предрешён, участие утрачивает смысл для всех: избирателю незачем идти на участок, кандидату незачем вести кампанию. Процедура существует ради процедуры – и у всех её участников постепенно накапливается раздражение от обязательности ритуала без содержания. Это не чеченская специфика; это общая механика любых выборов, из которых извлечена конкуренция. Самара, Вологда, Свердловск – регионы, которые ЕР сама занесла в список «сложных» на этот цикл, – столкнутся с той же проблемой, только без девятнадцатилетнего стажа и без столь живописных формулировок. Итог предсказуем с точностью статистической модели. Совет старейшин поддержал единогласно. ЕР выдвинула единогласно. Официальные данные осенью покажут цифру, близкую к предыдущим трём. И сам кандидат при этом публично признаёт, что предпочёл бы кого-нибудь другого. Когда все единогласно «за» и никто особенно не рад, это не консенсус. Это безальтернативность, которая устала притворяться консенсусом. Девятнадцать лет. Вынужденно.

Самарская область официально богатеет и реально беднеет одновременно – и это не парадокс восприятия, а статистический факт. Вчера на 63.ru вышел большой и, надо признать, качественный материал на эту тему – с цифрами, опросом на улицах и комментариями нескольких экспертов, включая мой, который вошёл почти целиком. Получился хороший разговор о том, почему официальный рост доходов не ощущается людьми как рост. Но два момента, на которых я делал акцент в комментарии, в публикацию закономерно не попали – и я их понимаю: издание работает в регионе и резонно избегает прямых оценок эффективности региональной власти. Я живу без такого ограничения, поэтому добавлю то, что осталось за кадром. Первое. Инфляция в Самарской области почти полтора года устойчиво выше среднероссийской – 7,07% против 5,59% в декабре. Официальное объяснение – структурное: высокая доля городского населения, концентрированный спрос, ремонты НПЗ. Всё это правда. Но это объяснение «снизу», а есть и вопрос «сверху»: у региональной власти есть прямые регуляторные инструменты сдерживания локальной инфляции – поддержка конкуренции в торговле, развитие логистики, контроль за тарифами ЖКХ и транспорта, содействие прямым поставкам и фермерским рынкам. Это не магия федеральной денежно-кредитной политики, это рутинная региональная регуляторика. Тот факт, что разрыв с общероссийской инфляцией не сокращается, а растёт уже полтора года, – это не приговор, но честный вопрос: либо инструменты не используются, либо используются не очень умело. Возможна и третья версия – что тема просто не входит в число приоритетных. В любом случае статистика сама по себе является косвенной оценкой качества регионального экономического менеджмента, и эту связь стоит проговаривать прямо, а не оставлять в подтексте. Второе, важнее. В материале – и это естественно для медиа, ориентированного на широкую аудиторию, – упор сделан на личные истории и официальные показатели: зарплата, бедность, вклады. Но если по-настоящему интересоваться состоянием региона, надёжнее смотреть не на отчётные строчки губернатора, а на четыре других индикатора: динамику реальных располагаемых доходов с поправкой именно на региональную (а не среднероссийскую) инфляцию, долю просроченной задолженности, объём взысканий судебных приставов и розничный товарооборот в сопоставимых ценах. Это и есть честная методологическая рамка – не выбор между «оптимистичной» и «пессимистичной» статистикой, а выбор между показателями, которые удобно публиковать, и показателями, которые точно описывают происходящее. Если читать регион через эти четыре индикатора, картина выходит однозначная: последние полтора года Самарская область находится в состоянии медленного, но устойчивого реального обеднения – при вполне приемлемой номинальной статистике. Это не катастрофа и не сенсация. Это просто другой способ читать одни и те же цифры.

Лобойко: сенатор без интриги: почему Мельникова гарантированно удерживает место в Совфеде «Единая Россия» готовится обновить состав Совета Федерации. После ЕДГ-2026 могут поменяться около 10 сенаторов от региональных заксобраний — 20 сентября 39 региональных парламентов выберут новый состав и направят в СФ своих представителей. Лобойко Дмитрий, политолог, руководитель Центра «Региональные исследования», автор телеграм-канала «ЛОБОЙКО»: ➖ Вопрос о судьбе сенаторского мандата Натальи Мельниковой – хороший пример того, как политическая интрига создаётся там, где её, строго говоря, нет. Разберём механику. Мельникова представляет в Совете Федерации законодательную власть Псковской области, то есть делегирована заксобранием, а не губернатором. Срок полномочий действующего состава Псковского областного Собрания истекает в сентябре 2026 года. Новый состав вправе либо подтвердить действующего сенатора, либо делегировать другого. Формально интрига есть, но фактически разглядеть её затруднительно. Мельникова заблаговременно прошла праймериз «Единой России» и вошла в общеобластную часть списка партии на выборах в региональный парламент. Рядом с ней в этой части списка губернатор Ведерников, спикер заксобрания Котов и ещё несколько тяжеловесов региональной политики. Это не случайное соседство: первая пятёрка общеобластного списка ЕР – это гарантированные мандаты. Причём губернатор явно идёт в роли «паровоза» и от мандата откажется. Войти туда без согласования с губернаторской командой невозможно. Значит, Ведерников её удерживает, и после выборов новый состав заксобрания, который сформируется прежде всего из списочников ЕР, спокойно делегирует её обратно в Совфед. Схема отработанная, прозрачная, скучная. Почему вообще возникает вопрос о возможной замене? Мельникова – фигура не политическая, а аппаратная. До сенаторства она руководила региональным отделением Социального фонда – структурой важной, но публично незаметной. В Совете Федерации она последовательно транслирует губернаторскую социальную повестку, регулярно хвалит Ведерникова и не создаёт самостоятельной политической субъектности. Именно это и делает её удобной: лояльный сенатор, не претендующий на собственный политический вес, – оптимальная конфигурация для губернатора, у которого нет проблем с федеральным центром и нет острых элитных конфликтов внутри региона. Ведерников переизбран в сентябре 2023 года, его полномочия истекают в 2028-м. По всем аналитическим меркам он находится в зоне устойчивости: не «старожил» с накопленной усталостью, не фигурант острых элитных конфликтов, не руководитель индустриального региона с остановленными производствами. Псковская область – не проблемный регион в федеральной повестке. Это означает, что у губернатора нет ни стимула, ни необходимости производить кадровые перестановки ради самих перестановок. Замена сенатора имела бы смысл в нескольких сценариях: если бы Мельникова стала политически самостоятельной и неудобной – она не стала; если бы появился более ресурсный кандидат, которому нужно «припарковать» мандат – таких сигналов нет; если бы губернатор хотел усилить лоббистский потенциал региона в Совфеде – но для этого нужна другая фигура с федеральными связями, а не просто замена одного технического сенатора на другого. Так что «интрига» здесь на текущий момент – жанровый приём, а не политическая реальность. Система воспроизводит себя штатно. Мельникова идёт в заксобрание, заксобрание делегирует её в Совфед. Именно так и работает номенклатурная логика воспроизводства: через встроенность, а не через конкуренцию. #Аналитика Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

Парковка с историей В этом году около десятка представителей региональных заксобраний сменятся в Совете Федерации – одни идут в нижнюю палату, другие уступят место людям помоложе. Ягубов, Брыксин, Бойко, Кислов, Жукова, Пушков, Усс – кто-то исчерпал ресурс, кто-то просто не явился на праймериз. Ротация плановая, предсказуемая и в общем-то скучная. Но если понимать, что Совет Федерации – это всё же не мёртвый и не декоративный, а именно спящий институт, скука внезапно оказывается обманчивой. Места в зале распределяются до начала спектакля. И совсем не факт, что спектакля не будет. Сегодня СФ выглядит примерно так: серьёзные конституционные полномочия – одобрение законов, ратификация договоров, согласование силовых назначений, санкция на применение армии – плюс полное отсутствие политической субъектности. Сенаторов не избирают граждане, их делегируют губернаторы и заксобрания, сами встроенные в единую вертикаль. Результат предсказуем: палата работает как хорошо смазанный механизм согласования уже принятых решений. Реальная функция – парковка между назначениями, федеральный статус для тех, кому он нужен, московский адрес для региональных групп влияния. Это тихое место, не трибуна, а коридор. Симптоматична нынешняя ротация: известный публичный политик с именем уходит, потому что не заявился на праймериз, на его место приходит чиновник из регулятора. Публичность в СФ не просто не нужна, а даже мешает. Нужна встроенность. Но история верхних палат не даёт покоя. Они умеют просыпаться именно тогда, когда их никто не ждёт – во время кризисов. Американский Сенат стал главной политической ареной страны в эпоху Реконструкции после Гражданской войны – не потому что кто-то так решил, а потому что исполнительная власть потеряла монополию на повестку, и элитам понадобилась другая площадка. Французский Сенат, который де Голль в 1969 году попытался упразднить за ненадобностью, мгновенно превратился в символ сопротивления централизации – провал референдума обернулся реабилитацией палаты на десятилетия вперёд. Канадский Сенат, давно получивший репутацию «спящего вулкана», раз за разом напоминает о себе именно в моменты конституционных кризисов – когда федеральный центр и провинции не могут договориться, а нижняя палата теряет легитимность. Механизм везде одинаковый. Верхняя палата создаётся как буфер – место, где элиты договариваются, когда исполнительная вертикаль даёт сбой. В спокойное время буфер не нужен. В кризис он становится незаменимым – просто потому что другой конституционно оформленной площадки для торга нет. Применительно к России это не абстракция. Совет Федерации – единственный институт, который формально представляет региональные интересы на федеральном уровне. Пока вертикаль монопольно производит легитимность, этот факт ничего не стоит. Если вертикаль начнёт давать трещины – он внезапно стоит очень много. Те региональные элиты и группы влияния, которые к тому моменту окажутся в СФ не номинально, а с реальными связями, ресурсами и взаимными договорённостями, получат институциональное преимущество, которое сложно будет переиграть быстро. Вот почему, на фоне надвигающегося транзита власти, нынешняя рутинная ротация куда интереснее, чем выглядит. Возможно, мы наблюдаем не банальные кадровые перестановки, а тихое перераспределение активов, ценность которых пока не очевидна никому, кроме самых дальновидных игроков.

Политическое похмелье после абсентеизма Сегодня в «Независимой газете» вышла моя колонка – и её центральный тезис неудобен для всех сторон одновременно. Через три с половиной месяца – выборы в Государственную думу. Двое из трёх россиян об этом не знают. Среди молодёжи до 25 лет – трое из четырёх. Одновременно «Единая Россия» завершила праймериз с конкурсом двенадцать человек на место, а съезд по выдвижению кандидатов назначен на 28 июня. Политическая машина работает на полных оборотах – в пространстве, где большинство населения физически отсутствует. Это не апатия. Это анестезия. Российский абсентеизм имеет три слоя – и ни один не случаен. Структурный – двадцать лет последовательного устранения реальной неопределённости из выборов. Люди перестают ходить на участки по той же логике, по которой перестают смотреть матч, зная счёт заранее. Ситуативный – СВО-повестка вытеснила всё остальное: майский опрос Левада-Центра фиксирует, что каждый четвёртый россиянин испытывает напряжение, раздражение или страх – доля выросла на четыре пункта за месяц. Люди хотят «не думать об этом». Институциональный – «ничего не изменит», «не верю в честность», «нет достойных кандидатов». Не абстрактная усталость – конкретный приговор процедуре. Для понимания масштаба: в США явка на выборах 2020 и 2024 годов стала одной из двух самых высоких за сто лет – исследователи Pew Research прямо связывают скачок с политической поляризацией. В ЕС явка на выборы в Европарламент в 2024-м достигла максимума за тридцать лет. Поляризация мобилизует: люди идут голосовать, потому что верят, что исход зависит от них. Россия движется строго в обратную сторону. Последовательное вытеснение любой значимой альтернативы из публичного поля производит не стабильность, а политическую анестезию. Нет конкуренции – нет мобилизации – нет явки. Система, судя по всему, воспринимает это не как проблему, а как рабочий режим. По данным источников в администрациях как минимум пяти регионов и функционеров партии власти в двух регионах, перед региональным уровнем ставилась задача зарегистрировать не менее 15% избирателей на дистанционное голосование через «Госуслуги» – с формулой «один плюс два»: зарегистрируйся сам и приведи ещё двоих. При прогнозируемой общей явке в 50% административно собранный пул в 15% зарегистрированных даёт около 30% от всех проголосовавших. Как они проголосуют – верифицировать невозможно: независимого наблюдения за ДЭГ не существует. Система не преодолевает абсентеизм широкого электората. Она его обходит. Для квалифицированного большинства ЕР нужно 300 мандатов из 450. При управляемой явке и непрозрачной платформе задача решаема при любом раскладе. Результат предрешён. Интрига в другом. Абсент знаменит не опьянением, а похмельем. Анестезия заканчивается – и боль возвращается с процентами. Система получит результат, но не получит легитимности. Это не одно и то же. Когда две трети граждан не знают о выборах, когда каждый четвёртый говорит, что участие ничего не изменит, когда институт выборов воспринимается не как механизм влияния, а как административный ритуал – дефицит легитимности не исчезает. Он накапливается. Причём не только в обществе, но и внутри элитных групп, у которых складывается собственная повестка раздражения и нереализованных амбиций. Выборы без электората не решают проблему политического участия – они её консервируют. Без канала для выражения недовольства давление не рассеивается. Оно ищет другой выход. Каким окажется этот выход – открытый вопрос. Но ответ формируется не в сентябре, в день голосования. Он уже формируется сейчас – в тишине, которую социологи вежливо называют абсентеизмом. На сайте НГ полный текст – https://www.ng.ru/kartblansh/2026-06-09/3_9513_kb.html

Почему самые травмированные города России оказались самыми гостеприимными Когда составляют рейтинги дружелюбных городов, обычно апеллируют к темпераменту – южане открытые, северяне сдержанные, сибиряки суровые, но добродушные. «Вокруг света» пошёл другим путём и попросил меня объяснить логику, которая за этим стоит. Объяснение получилось неожиданным даже для меня самого. В топе дружелюбных – Краснодар, Волгоград, Казань, Владивосток, Тюмень, Калининград, Новосибирск. В «антитопе» – Нижний Новгород, Санкт-Петербург и Москва. Первый соблазн – объяснить это арифметически: чем больше город принял переселенцев в XX веке, тем открытее. Логика понятная, но неполная. Санкт-Петербург тоже принимал волны переселенцев, и блокада выкосила коренное население похлеще любой депортации. Однако никто не назовёт его самым гостеприимным городом страны. Дело не в демографии. Дело в том, какую историю город рассказывает сам о себе. Волгоград после 1945-го собирал себя из пепла руками людей, которые специально приехали его строить. Городской миф здесь простой и мощный: мы возникли из ничего, вместе. Это нарратив созидания, и он по природе своей инклюзивен. Если ты готов работать рядом – ты уже свой. Социологи различают два типа социального капитала: bonding – связи внутри группы, замкнутые и непроницаемые снаружи, и bridging – связи между чужими, горизонтальные, функциональные. Волгоград исторически был вынужден производить капитал второго типа. Иначе просто не отстроился бы. Петербург – другая история. Его городской миф несравнимо старше и тяжелее: имперская столица, культурная столица, город-мученик, город-музей. Каждая новая травма XX века легла не на чистое место, а поверх уже существующего нарратива об особой миссии. Сформировался тип идентичности, который можно назвать «травмой высокого статуса»: мы пережили невыносимое, и это делает нас особенными. Такой нарратив эксклюзивен по природе – не потому что петербуржцы недружелюбны, а потому что принадлежность к городскому коду требует посвящения. Новый человек на улице – это ещё не носитель кода. Та же механика объясняет весь список. Тюмень, Новосибирск, Калининград – места, у которых либо не было времени выработать замкнутую идентичность, либо старая была снесена историей под корень и пришлось строить новую с нуля. Краснодар и Казань – города с многовековой традицией сосуществования разных людей, и эта традиция сама стала частью городского самообраза. Нижний и Москва – напротив, города с мощной исторической субъектностью, которая по умолчанию фильтрует чужих: сначала докажи, что достоин. Парадокс, который не сразу считывается: самые травмированные города оказываются дружелюбнее всего – именно потому, что травма лишила их привилегии закрытости. Открытость тут не добродетель и не южный темперамент. Это структурное следствие того, что городу однажды пришлось начинать с чистого листа и принимать всех, кто был готов написать на нём свою строчку.

Шесть часов про то, как устроена власть – и почему это касается каждого По приглашению директора Высшей школы менеджмента (ВШМ) СГЭУ Эллы Георгиевны Ваниной провёл однодневный семинар «Власть как среда: технологии взаимодействия с органами власти». Эту тему веду давно – в разных форматах и для разных аудиторий, в том числе в РАНХиГС. Каждый раз убеждаюсь в одном: система одинаково непонятна с обеих сторон. И государственным людям, и бизнесу. В субботу в аудитории сидели руководители и собственники из медицины, строительства, IT, нефтяного сектора, ресторанного бизнеса, юридических услуг, торговли. Люди занятые и конкретные – им не нужна теория ради теории. Им нужно понимание, как это работает и что с этим делать. Говорили про устройство системы: почему чиновник ведёт себя именно так, а не иначе – и что это означает для тех, кто с ним взаимодействует. Про 30 триллионов рублей государственных закупок, которые ежегодно проходят мимо тех, кто не понимает правил игры. Про нормотворческий процесс – где именно в нём есть легальные точки входа для бизнеса и почему большинство о них просто не знает. Про границу между профессиональным GR и тем, за что предусмотрена уголовная ответственность – она существует, она чёткая, но её регулярно не замечают в обе стороны. Разбирали кейсы – ситуации из реальной практики, где у каждой задачи есть решение, если знать инструменты. Ушли с картами стейкхолдеров, дорожными картами и, судя по вопросам в конце, с желанием продолжить. Если такой разговор нужен вашей команде или организации – пишите (контакты в профиле).

Манекены с папками ПМЭФ – крупнейший экономический форум страны, задача которого – поддерживать производство... впечатления. Соглашения на триллионы подписываются публично и торжественно. Проверить, что из этого будет реализовано, – некому и незачем. Следующий форум накроет прошлогодние обещания новыми цифрами. Это не сбой системы, это и есть система. Если экономика производит впечатление о себе убедительнее, чем саму себя, ей нужна соответствующая витрина. ПМЭФ справляется. Губернаторы в этой витрине – не продавцы и не покупатели. Формально они «привлекают инвестиции». Фактически – демонстрируют для аудитории в своих регионах принадлежность к когорте тех, кто «имеет отношение» к чему-то важному и большому. Манекены с папками для подписей? Не всегда. Здесь как раз есть что разобрать. Губернаторов на ПМЭФ имеет смысл делить не по объёму подписанных соглашений – это как раз наименее информативная цифра. А по тому, зачем они вообще приехали. Первая группа: те, кому форум не нужен – и они это знают. Собянин приезжает объявить об уже состоявшихся результатах: Москва лидирует в рейтинге инвестклимата с 2019 года, объём инвестиций впервые превысил 9 трлн рублей. Беглов подписал 74 соглашения на 731 млрд – и немедленно доложил президенту, потому что для хозяина площадки форум это прежде всего смотр лояльности. Воробьёв привёз 95 млрд и 7,7 тысячи рабочих мест по заранее упакованным проектам. Для этой группы ПМЭФ – церемония, а не переговоры. Их заслуга не в том, что они нашли инвесторов на форуме, а в том, что создали среду, в которой инвесторы пришли сами. В пресс-релизах это различие тщательно стирается. Вторая группа: те, кто продаёт реальный продукт. Кондратьев подписал с ВТБ соглашение о финансировании Северного обхода Новороссийска – около 70 млрд внебюджетных инвестиций. Хабиров – 35 соглашений на 112 млрд, включая разработку нового месторождения. У Краснодарского края есть климат, море и логистика – это не надо объяснять инвестору на форуме, это он знает до форума. У Башкортостана – производственная база и руководитель, умеющий работать не только с цифрами, но и с нарративом. Эти губернаторы продают регион, а не себя. Что, собственно, и является нормой – просто норма встречается реже, чем кажется. Третья группа: те, для кого ПМЭФ – это тест собственной команды. Федорищев – 13 соглашений на 218 млрд, широким фронтом: колёса для грузовиков, медицинский туризм, завод на ОЭЗ «Тольятти», молочный комплекс. Были бы эти «достижения» без конкретно этого губернатора? Без сомнения. Никитин в Нижнем – соглашения с МГИМО, X5 и ДОМ.РФ, без единого доминирующего профиля. Мазур в Томске – 8,5 млрд и 1600 мест, зато с внятным тезисом про науку как конкурентное преимущество. Для руководителей этой группы ПМЭФ – витрина компетентности. Качество речей, выбор партнёров, жанр публичных высказываний – всё это читается профессиональным сообществом как сигнал о том, с кем вообще имеешь дело. Федорищев, самый молодой губернатор в стране, пока демонстрирует энергию – стратегия прочитывается хуже. Но у молодых руководителей есть одно структурное преимущество перед опытными: им ещё есть что доказывать и куда расти. На этом фоне отсутствие стендов всего Черноземья и публичное молчание тамбовского губернатора – тоже сигнал. Только другого рода: присутствие без следа в политической системе, где видимость активности давно стала частью должностных обязанностей, говорит само за себя. Соглашения на триллионы останутся в протоколах. Реальный итог форума для региональной политики – другой: кто как выглядел, что говорил, кого позвал. Через год-другой выяснится, кто подписывал проекты, а кто прожекты. Но к следующему ПМЭФ об этом никто не спросит. Там будут новые цифры и они обязательно будут чуть больше прошлогодних.

Государство упростило разрешения. Осталось сообщить об этом муниципалитетам 4 июня на ПМЭФ вице-премьер Григоренко отчитался о реформе контрольно-надзорной деятельности: количество проверок бизнеса сократилось в 5 раз – с 1,5 млн в 2019 году до 273 тысяч в 2025-м. Риск-ориентированный подход, цифровые инструменты, единая система надзора. Звучит обнадёживающе. Почти. Проблема не в том, что реформа плохая. Реформа вполне рабочая – там, где она дошла. Федеральный уровень действительно стал быстрее и предсказуемее. Но разрыв между тем, как выглядит система сверху, и тем, с чем предприниматель сталкивается у конкретного окошка в конкретном муниципалитете – по-прежнему впечатляет. Глава «Деловой России» Репик прямо на том же совещании в Белом доме попросил решить вопрос формальных отказов в выдаче разрешений. Вице-премьер предложил «совместно проанализировать масштаб таких случаев». Это вежливый способ сказать, что масштаб известен, но пока не оцифрован официально. Здесь и живёт главный парадокс централизованного дерегулирования. Чем жёстче вертикаль, тем дольше любое улучшение спускается вниз – и тем сильнее итоговый результат зависит не от федерального регламента, а от того, как его интерпретирует чиновник на последней миле. Регламент говорит «10 дней». Муниципальный служащий читает регламент и находит основание для приостановки. Формально – в рамках закона. Фактически – проект стоит. Это не злой умысел и даже не саботаж. Это структурная особенность системы, где исполнитель внизу несёт личную ответственность за выданное разрешение, но не несёт никакой – за затянутый отказ. Асимметрия стимулов воспроизводит торможение даже при самых благих намерениях реформаторов наверху. Отсюда практический вывод, который редко формулируют в официальных отчётах: скорость прохождения разрешительных процедур определяется не только качеством регламента, но и тем, насколько предприниматель понимает логику конкретного ведомства – его риски, его KPI, его язык. Реформа улучшает среду. Но навигация в этой среде – отдельный навык, который среда сама по себе не даёт.

Союзное государство: когда кооперация важнее коммюнике В «Российской газете» вышел материал с моим комментарием по повестке ПМЭФ – о том, где именно интеграционная логика России и Беларуси упирается в собственный потолок. Тридцать лет промышленной кооперации дали измеримый результат: общий товарооборот, маркировка, стандарты, сборочные цепочки. «Товар Союзного государства» – рабочий инструмент. Но инструмент, который описывает происхождение продукта, а не происхождение идеи. В этом и состоит главный структурный парадокс текущего этапа. Политики согласовывают рамочные документы, чиновники выстраивают регуляторные коридоры – и делают это вполне профессионально. Однако любая стратегия до 2035 года, написанная в логике «углубить кооперацию», рискует законсервировать именно ту самую модель, которую хочет оставить позади. Переход к следующему уровню – это общий рынок капитала и НИОКР. Не как красивая формулировка в стратегическом документе, а как работающий механизм: совместное финансирование разработок, инженерные школы с взаимным признанием дипломов, совместные лаборатории. Промышленная кооперация без инвестиций в знания – это сборка на чужой интеллектуальной базе. Устойчивой такую конструкцию не назовёшь. GR-логика здесь проста и прагматична: чем конкретнее сформулирован запрос бизнеса и науки к государству, тем выше шанс, что он попадёт в итоговые протоколы, а не растворится в межведомственных согласованиях. Технологический уклад сам себя не сменит…

Выборы, конечно, «чужой праздник». Но со шведским столом… В июне президент подпишет указ о назначении выборов в Госдуму. 20 сентября выбирают депутатов нижней палаты, составы 39 региональных парламентов, губернаторов в семи субъектах. Председатель ЦИК Памфилова назвала кампанию одной из самых сложных за последние годы – и она права, хотя, вероятно, имела в виду не совсем то, о чём стоит думать предпринимателю. Распространённая ошибка – воспринимать электоральный цикл как период, когда власть занята собой и до бизнеса ей нет дела. Верно обратное. Чиновник именно в предвыборный период остро нуждается в публичных результатах: открытых производствах, созданных рабочих местах, реализованных проектах – во всём, что можно предъявить избирателю. Его мотивация договариваться резко возрастает. Окно открывается именно тогда, когда его потребность в результате совпадает с вашей потребностью в ресурсе. Проблема в том, что большинство предпринимателей в этот момент приходят с запросом на своём языке: дайте субсидию, ускорьте согласование. Чиновник думает другим: что покажу, чем отчитаюсь, кто это заметит. Кто умеет переводить – получает. Кто нет – уходит ни с чем и считает, что система не работает. Система работает. Просто не для всех. Кстати, среди прочего – об этом языке и механиках в субботу на семинаре в Высшей школе менеджмента СГЭУ. Подробности здесь. Есть и обратная сторона. Предвыборный период – время повышенной чувствительности власти к публичным конфликтам. Административное давление на бизнес не исчезает – оно меняет форму и становится аккуратнее. Это тоже можно использовать. Но только если понимаешь механику, а не просто догадываешься о её существовании…

«Новые люди» как повод задуматься По данным ВЦИОМ на середину марта, «Новые люди» впервые вышли на второе место в партийном рейтинге – 10,7%, обогнав и КПРФ, и ЛДПР. Подробно о том, почему рейтинги в нынешней конфигурации вообще мало что предсказывают – писал раньше. Сейчас о другом. Сам факт, что партия с предпринимательской риторикой и городской повесткой занимает вторую строчку – не электоральная сенсация. Это довольно красноречивый симптом. Бизнес-среда в России политически недопредставлена. Не в смысле отсутствия лоббистов или отраслевых союзов – они как раз есть, и работают. А в смысле субъектности: предпринимательский класс не имеет устойчивого политического голоса, который власть воспринимает как самостоятельную силу, требующую учёта. РСПП – это переговорная площадка, не политический актор. «Деловая Россия» – институт сигнализации, а не давления. Когда предприниматели голосуют за партию с довольно размытой (не размытую сейчас иметь чревато) программой только потому, что она апеллирует к их идентичности – это не столько поддержка платформы, сколько запрос на присутствие. Парадокс в следующем. Именно в тот момент, когда этот запрос становится видимым в социологии, его институциональные возможности минимальны. «Новые люди» не меняют архитектуру принятия решений. Они занимают место в системе, которая устроена так, что второе место в рейтинге не конвертируется ни в реальное влияние на регуляторику, ни в защиту от административного давления, ни в доступ к ресурсам на других условиях. Голосование за них – это высказывание, а не инструмент. Отсюда – практическое следствие, которое почему-то редко проговаривается вслух. Если политическое представительство бизнеса структурно слабо, то единственная работающая альтернатива – это индивидуальная навигация в институциональной среде. Не через партию, не через ассоциацию, не через публичное давление. Через понимание логики конкретных органов власти, языка конкретных приоритетов и механики конкретных решений. Это менее романтично, чем политическое представительство. Зато работает. Рост «Новых людей» в рейтинге – хороший повод задать себе вопрос: я жду, когда появится партия, которая решит мои проблемы с властью? Или я уже работаю с тем, что есть?