архив » 𝘛𝘖𝘔 𝘔𝘈𝘙𝘝𝘖𝘓𝘖 𝘙𝘐𝘋𝘋𝘓𝘌

😝: канал станет архивом. заранее скажу: если хотите и вправду продолжать читать меня – переходите. а если не хотите и даже не будете проявлять активность, то и не стоит переходить. никого силком тащить не буду. сюжет, возможно, поменяю, возможно, сюжет отсюда закончу там. https://t.me/cipherriddle

– Это время было самым подходящим моментом для завершения ритуала. А то, что ты увидел… это была бесформенная сущность, порождение зазеркалья. Считай, что тебе повезло, Малфой. Молодец, что не обернулся в самый последний момент. Обернись ты еще раз, когда эта тварь коснулась твоего плеча, тебя бы либо затянуло внутрь зеркала без остатка, либо убило прямо на этом полу. Эта холодная, будничная констатация фактов вызвала у сокурсника приступ подступающей к горлу тошноты. Его по-прежнему сильно трясло. Потеряв всякий интерес и к нужным конспектам, и к злополучной книге, Абраксас торопливо зашагал к выходу, на ходу опустив палочку. Ему хотелось только одного, поскорее убраться из этой проклятой комнаты. Однако стоило ему протянуть руку к дверной ручке, как Реддл быстро перерезал ему путь. Последний резко припечатал ладонь к дубовой створке, торопливо закрывая ее прямо перед носом блондина. – Абраксас… — имя собеседника прозвучало из его уст непривычно строго, веско, как прямой приказ. – Не смей никому об этом рассказывать. Если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь произошло, вся вина до последней капли ляжет на тебя. Я помогу тебе с учебой завтра. И если ты не захочешь меня видеть, я пойму. Я отправлю все нужные записи через Лестрейнджа. Просто попроси этого верзилу передать их тебе… Все ясно? А теперь соберись. Блондин вскинул на него полный ярости и бессилия взгляд. Не произнеся больше ни слова, он с силой оттолкнул Тома плечом, заставив того отступить, и пулей выскочил в коридор. Уже за дверью, в тусклом полумраке подземелий, он на секунду перевел дыхание. Дрожащими пальцами Малфой привычным, отточенным жестом поправил растрепавшиеся платиновые волосы, возвращая себе маску безупречного аристократа, и быстрым, размашистым шагом направился в сторону спальни мальчиков своего курса. #post #memories 𝐚𝐛𝐫𝐚𝐱𝐚𝐬 𝐦𝐚𝐥𝐟𝐨𝐲.

​В его голосе звучала сухая констатация фактов. Он говорил так ровно, словно пары минут смертельного ужаса и безмолвных криков в этой комнате никогда не бывало. Большая книга с глухим стуком опустилась на дно его чемодана. Следом защелкнул замки и привычным жестом вернул сундук под кровать. ​– Так какая запись тебе была нужна? История магии? Трансфигурация? — староста слегка прищурился. – В последние дни Альбус сам не свой. Сует как всегда свой длинный нос не в свои дела. А вслед за носом и его дурацкие каштановые волосы лезут в мою жизнь, точно старые тряпки. Реддл говорил отстраненно, словно вел диалог со стеной. Наконец он скрестил руки на груди, опёрся о край стола и внимательно посмотрел на сокурсника. Заметив, что Абраксас всё еще мертвенно бледен, собеседник устало вздохнул. Он зашагал в сторону прикроватной тумбочки, взял тяжелый хрустальный графин и налил чистой воды. Подойдя ближе, он аккуратно вложил прохладный стакан в пальцы Малфоя. Когда пальцы блондина заметно дрогнули, едва не расплескав воду, совсем тихо произнес. ​– Не урони. Мне совсем не хочется после тебя здесь убираться, ты и так наделал достаточно шума. Выпей, Малфой… она не отравлена. В тишине комнаты отчетливо разнеслись жадные, торопливые глотки. Было слышно, как тяжело блондин сглатывает воду и как судорожно дергается его кадык. Из-под опущенных, по-прежнему скучающих ресниц Том лениво разглядывал лицо своего сокурсника. Его темный взгляд не отрывался от дрожащих рук сокурсника, от его расширенных глаз. Брюнет изучал его так пристально, словно тот стал по-настоящему интересен ему только сейчас, в этот самый момент абсолютной уязвимости. Реддлу безумно хотелось поиздеваться. – Помедленнее. Я не отберу у тебя стакан… — произнес староста с легкой, издевательской насмешкой. Он окинул взглядом взмокшего аристократа, тот покрылся испариной от одного только пережитого ужаса. От этих слов Малфой едва не поперхнулся и чуть не выплюнул воду обратно. Кое-как отстранив от себя опустевший стакан, Абраксас протянул его хозяину комнаты. Однако парень не торопился забирать стекло, поэтому блондину ничего не оставалось, кроме как со стуком поставить его рядом с собой на край стола. Наконец лихорадочный, потускневший взгляд ярко-голубых глаз Малфоя встретился с непроницаемым лицом Реддла. – Что я… что я только сейчас увидел? — заговорил он торопливо, сбивчиво, и наконец решился наклониться, чтобы поднять с пола свою палочку. Он тут же направил ее дрожащий наконечник на брюнета. – Ты ведь не хочешь мне ничего рассказывать, верно? Собираешься стереть мне память? Обли...виэйт? Темная бровь префекта насмешливо изогнулась. Он не сделал ни единого движения, чтобы атаковать собеседника, и уж точно не спешил вытаскивать собственное оружие. Вместо этого он продолжал стоять, спокойно скрестив руки на груди, и осторожно, как за диким зверем, наблюдал за сокурсником. – Опусти её, Малфой, — тихо приказал Том. Он перевел взгляд с потемневших, лихорадочно блестящих глаз собеседника на направленное в его сторону дерево. Пальцы у того все еще крупно дрожали. – Ты сошел с ума, Реддл… Нет, это я сошел с ума. — вскричал блондин во весь голос, срываясь на панические ноты. – Ты… ты хоть понимаешь, какой ужас ты пронес в замок? Какую тварь ты держишь в спальне? А если бы вместо меня сюда зашел кто-то другой? Он бы умер на месте. Том не спешил отвечать. Он прекрасно понимал: Малфою нужно выплеснуть эту истерику ему в лицо прямо сейчас, иначе эти слухи поползут среди остальной слизеринской аристократии. Проще было молча перетерпеть этот взрыв чужих эмоций. Пусть парень выпустит пар, в конце концов, его реакцию можно было понять. Реддл терпеливо ждал, пока блондин выскажет всё свое возмущение, и лишь когда тот наконец выдохся и заткнулся, он заговорил. – Никто бы сюда не зашел. Кроме тебя, излишне любопытного, дураков в подземельях не нашлось, — ледяным тоном произнес брюнет.

Ошеломленный, окончательно потерявший контроль аристократ судорожно глотнул воздух и попятился назад, едва удерживая дрожащую палочку перед лицом опасно приближающегося хозяина комнаты. Префект сделал едва заметное, ленивое движение рукой, и волшебная палочка другого, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим стуком покатилась по полу. Блондин инстинктивно дернулся, пытаясь поймать её, но высокий, заметно вытянувшийся и раздавшийся в плечах за лето Том оказался быстрее. Всего два стремительных шага и бледное тисовое древко уперлось прямо в беззащитную глотку Малфоя. Надавливание было несильным, скорее предупреждающим, но оно ясно давало понять. Хозяин комнаты взбешен, он наклонился ниже, свободной рукой жестко перехватывая ворот чужой мантии. ​– Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал вкрадчиво, низко. ​Несмотря на то что желваки на его породистом лице ходили ходуном от едва сдерживаемой ярости, Реддл сохранял достаточно рассудка, чтобы не покалечить сокурсника прямо здесь. ​– Совсем ума лишился? Зачем входить в комнату, куда тебя не приглашали, да еще и в отсутствие хозяина? — староста слизерина чуть наклонил голову набок, и на его губах заиграла ядовитая змеиная усмешка. – Тебя разве не учили, что нельзя появляться там, где тебя не ждут? ​Последнюю фразу он произнес с особой, смакующей интонацией, дословно цитируя главу рода Малфоев. На четвертом курсе, во время зимних каникул, Том по глупости принял приглашение и посетил Малфой-Мэнор. Прием оказался далеко не радушным. Отец Абраксаса был вне себя от злости из-за того, что в его великолепный замок притащили "какого-то безродного сироту". И тогда, высокомерно глядя на юного слизеринца сверху вниз, старший Малфой бросил ему в лицо именно эти слова. Какая ирония, что теперь брюнет возвращал этот долг его сыну, удерживая того за горло. ​– Я… я… — у собеседника перехватило дыхание, слова застряли в груди. ​Но в следующую секунду фамильная гордость взяла верх над паникой. Блондин резко, с силой рванул воротник, освобождаясь от чужого захвата, и выпрямился, отчаянно пытаясь казаться на одном уровне с ним. Получалось плохо, тело все еще крупно дрожало от пережитого у зеркала кошмара. ​– Я искал книгу. И… тебя. ​– Какая еще книга? — ледяным тоном начал было полукровка, но вовремя остановился. ​Он сделал медленный, глубокий выдох, заставляя пальцы разжаться. Направленная в шею сокурсника палочка опустилась. Буря внутри Тома утихла так же мгновенно, как и началась. Он по крупицам возвращал себе привычную маску абсолютного самообладания, превращаясь в прежнего, неприступного и идеального префекта слизерина. Реддл стремительно придвинулся к зеркалу, практически полностью заслонив его своим телом. В следующую секунду резким, выверенным взмахом палочки он трансфигурировал огромный артефакт в массивный фолиант. К старинным книгам у окружающих всегда возникало гораздо меньше вопросов, чем к огромному, сомнительному зеркалу посреди спальни. Получился тяжелый том в твердом темном переплете. Именно в таком замаскированном виде парень и провез его когда-то в Хогвартс. Школьники не раз замечали эту книгу среди его вещей, как и профессор Дамблдор, но никто не проявлял к ней личного интереса. Так что этот неприметный кожаный фолиант оставался для всех слепым пятном, хотя в реальности скрывал в себе нечто по-настоящему жуткое и увлекательное. ​– Я дам тебе книгу, какую ты хочешь, — тот развернулся и плавным движением снял пиджак дорогого костюма, очередного щедрого подарка от одного из поддавшихся его обаянию аристократов. – Но если ты проболтаешься о том, что здесь видел… Я найду тебя, Малфой. Том аккуратно повесил пиджак на спинку стула и подошел к рабочему столу. Кончиками пальцев он прикоснулся к своему дневнику, поправляя его положение на полированном дереве миллиметр в миллиметр, восстанавливая идеальный порядок. ​– Не смей прикасаться к нему без моего разрешения. И тем более, заявляться ко мне в комнату. Ты мог бы поговорить со мной в гостиной факультета или в большом зале.

Малфой резко отдернул руку и нахмурился. Стараясь унять внутреннюю дрожь, он зашагал вдоль личных вещей Реддла, направляясь к массивному книжному стеллажу. Одной из главных его целей было найти ту самую книгу, которую Том подобрал из библиотеки, и скрывал от остальных тут. Связываться с префектом напрямую и нарываться на неприятности, как в прошлые годы, шестикурснику не хотелось, слишком высока была цена их скрытого противостояния. Осматривая плотные ряды корешков, Абраксас краем глаза заметил нечто странное. Прямо у него за спиной висело огромное, ростовое зеркало в тяжелой раме из потемневшего от времени черного дерева. Он замер в глубоком изумлении. Как он мог не заметить его, когда входил? Оно словно соткалось из самого воздуха секунду назад. Малфой развернулся к нему лицом. Из глубины туманного отражение на него смотрело его собственное лицо. Но что-то было в корне неправильно. Губы стеклянного двойника искривились в издевательской, ледяной ухмылке. Сам то он при этом стоял с каменным, напряженным лицом. Жуть липким страхом поползла по спине. Парень инстинктивно отшатнулся назад, до боли в суставах сжав кулаки. Правая рука, державшая волшебную палочку, взметнулась вверх, нацеливая наконечник прямо в центр зеркального полотна. Отражение в ту же секунду зеркально повторило его движение, тоже вскинув палочку, но его ухмылка стала еще шире, обнажая белые зубы. Свободной левой рукой двойник медленно, беззвучно указал пальцем куда-то за спину настоящего Малфоя. Туда, где в отражении, прямо позади него, начала сгущаться бесформенно-черная тень. Блондин перестал понимать, где реальность, а где иллюзия. Он резко обернулся, готовый встретить опасность лицом к лицу, но позади него никого не было, там лишь пустая, безупречно убранная комната. Он снова повернулся к зеркалу, и в этот момент освещение в спальне резко упало, словно кто-то невидимый приглушил свечи. Пространство вокруг погрузилось в зловещие, тусклые сумерки. Пытаясь унять крупную дрожь в пальцах, Абраксас сделал осторожный шаг вперед, к зеркалу. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, отдаваясь гулким стуком в ушах. Шаг, еще один. Когда между ним и стеклом оставалось не более двух метров, он снова замер. Тень в отражении приблизилась вслед за ним, обретая очертания какого-то скрюченного, неестественного существа. ​Внезапно обе застыли, но живой-то лишившись возможности дышать. На своем правом плече он отчетливо, физически ощутил тяжелую, леденящую кровь мертвую хватку чужой ладони. ​"Не оглядывайся." — истошно закричал его собственный внутренний голос, парализуя волю инстинктом самосохранения. "Что, черт возьми, происходит? Что это за проклятый артефакт? Кто держит его в реальности, если сзади никого нет?" ​Глаза Малфоя расширились от ужаса, когда он посмотрел в зеркало. Там, прямо за его плечом, из темноты зеркального мира соткался третий силуэт. Неизвестный стремительно взмахнул волшебной палочкой. Без единого звука, в абсолютной тишине, из наконечника вырвалось ослепительное, яростное зеленое пламя. Магический огонь с глухим шипением врезался прямо в грудь чудовищной тени, висевшей над аристократом. Тень беззвучно вскинула голову, судорожно раскрывая пасть в безмолвном, раздирающем крике агонии. Абраксас кожей чувствовал этот ментальный вопль, хотя в самой комнате не раздалось ни звука. Черные хлопья чужеродной магии начали стремительно рассеиваться, а физическая хватка на плече парня мгновенно исчезла, оставив после себя лишь обжигающий холод и синяк на плече. Третий силуэт в зеркале сделал шаг вперед, приближаясь к самой поверхности. Серебристая гладь пошла жидкой рябью, и черты лица пришельца обрели пугающую четкость. ​Это был Том Реддл. На нем не было школьной мантии, он был облачен в безупречно скроенный, дорогой темный костюм, идеально подчеркивающий его холодную, хищную стать. Брюнет буквально вышагнул сквозь расступившуюся полотна, и его туфля с негромким, отчетливым стуком опустилась на каменный пол спальни.

Предпоследний курс и изнуряющая подготовка к будущим экзаменам требовали от блондина максимальной сосредоточенности. Малфой искал конкретные книги, которые, судя по старым записям, совершенно точно имелись в личной коллекции префекта. Увы, последний экземпляр из школьной библиотеки увели у него прямо из-под носа всего час назад. Обращаться к другим факультетам и просить прислать копии не хотелось, слишком долго и унизительно для его гордости. Куда проще было бы одолжить конспекты у самого старосты, ведь Том всё равно регулярно готовил учебные материалы для остальной слизеринской аристократии. Однако в последние годы между ними наметился раскол. Множество скрытых разногласий усложняли дело, превращая любое общение в завуалированную дуэль. ​Но Абраксас не собирался отступать. Из принципа и из соображений чистоты крови он ни за что не стал бы унижаться перед кем-то другим. К тому же, это был отличный повод лишний раз попортить нервы префекту, на которого профессора и без того взвалили кучу обязанностей. Движимый упрямством, парень решительно направился к личной комнате старосты слизерина. ​В подземельях стояла противоестественная, звенящая тишина. По пути парню не встретился ни один студент, а воздух вокруг словно сгустился, превращаясь в невидимый барьер, который неосознанно хотелось обойти стороной. Но отступать было поздно. ​Блондин уверенно потянул за ручку массивной дубовой двери, но та даже не шелохнулась. Дверь была заперта. Он нахмурился и на пару минут задумался, взвешивая риски. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, он медленно вытащил из кармана мантии волшебную палочку. ​Раз уж великого Реддла нет на месте. Почему бы не устроить здесь небольшой обыск и не забрать нужную книгу самостоятельно? ​Это был шанс. Шанс заглянуть за идеальный фасад и узнать, что же на самом деле кроется в голове этого тихого, пугающе безупречного юноши, который никогда никому не подчинялся и не умел проигрывать. – Алохомора, — тихо, но уверенно произнес студент, взмахнув палочкой. ​Однако замок не поддался с первого раза. Абраксас нахмурился, чувствуя, как уязвленная гордость сменяется глухим раздражением. Он дернул тяжелую ручку раз, другой, все безрезультатно. Механизм словно насмехался над ним. Малфой упрямо сжал губы и повторил попытку, но теперь уже не шепотом, а в полный голос, подкрепив заклинание резким, усердным ударом палочки прямо в сердцевину замка. На этот раз сталь нехотя, со зловещим металлическим щелчком сдалась. Дверь приоткрылась, и парень скользнул внутрь. Тома в комнате не оказалось: спальня встретила его абсолютной, мертвенной пустотой. Абраксас осторожно огляделся и плотно прикрыл за собой тяжелую дубовую створку. ​– Что, серьезно никого? — его голос прозвучал глухо, почти затерявшись в углах комнаты. – И где его черти носят? Сейчас же выходные. В библиотеке его точно не было... Неужели опять разыгрывает примерного мальчика в большом зале или отирается возле профессор Слагхорна? Аристократ медленно подошел к письменному столу. Окружающая обстановка вызывала странное, тревожное беспокойство. Здесь все было убрано с маниакальной, пугающей точностью: ни единой пылинки, ни одного неровно лежащего пергамента, полное отсутствие даже намека на живность. Что с этим парнем не так? – пронеслась в голове тревожная мысль. Комната казалась не жилым помещением, а стерильным склепом. Воздух дышал странным парадоксом: казалось, присутствие Реддла въелось в эти стены, хотя физически комната была пуста. Взгляд Малфоя упал на неприметную тетрадь в темном кожаном переплете, личный дневник Тома. Повинуясь внезапному импульсу, парень протянул руку и едва заметно коснулся обложки кончиками пальцев. Тотчас же по телу пробежала волна противоестественного холода. Было ли это действием скрытой темной магии или его собственный разум так отреагировал на запретное прикосновение, но блондин ощутил, как волоски на его руках встали дыбом. Жесткие, почти прозрачные от природы, сейчас они отчетливо поднялись, реагируя на невидимое электрическое напряжение, заполнившее комнату.

😝: решил, что будет переход. но мне лень пока делать аватарку и все такое.

#quote ​I hold no love for my eyes. Yet, the moment they find you, they shine with a light so brilliant, so utterly beautiful, that I fall in love with my sight all over again, just for being able to behold you.

🔤ou've been my muse for a long time You get me through every dark night I'm always gone, out on the go I'm on the run and you're home alone I'm too consumed with my own life 🍎re we too young for this? Feels like I can't move 🔠haring my heart It's tearing me apart But I know I'd miss you, baby, if I left right now Doing what I can, tryna be your man And every time I kiss you, baby I can hear the sound of breaking down 🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩 I've been confused as of late (yeah) Watching my youth slip away (yeah) 🔤ou're like the sun, you wake me up But you drain me out if I get too much I might need you or I'll break

Реддл замер. Он закрыл глаза, и на мгновение в его груди, там, где он привык ощущать лишь холодную пустоту, что-то дрогнуло. Тонкая, едва уловимая боль. Еще один человек превратился в прах, оставив после себя лишь пустоту и тех, кто будет напрасно ждать его возвращения. Оскар Смит – теперь его существование ограничивалось лишь этим коротким мгновением памяти. Он вытащил из нагрудного кармана убитого стопку записей и писем, которые тот так и не успел отправить. Затем он сорвал с шеи жетон. Металл был еще теплым. На нем значилось имя, которое совершенно не вязалось с образом говорливого солдата. Оскар Смит. Обычное, невзрачное имя, лишенное всякой удачи. ​Том осторожно прикрыл безжизненные веки товарища. Он положил каску ему на грудь и скрестил поверх нее мертвенно-холодные руки солдата, придавая телу подобие покоя в этом адском хаосе. ​– Спасибо, что укрыл меня... — прошептал он, и его голос потерялся в сыром утреннем тумане. – Я отправлю им твое письмо. Обещаю. ¹- сукин сын. ²- мертв тварь. ³- предательство. 🍎🍎🍎 #post #plot2

Движение было быстрым и точным, словно он репетировал его вечность. Нож вонзился в ногу офицера. Немец вскрикнул и осел, хватаясь за рану. "Hurensohn"¹. Стрельба не прекращалась ни на секунду, и в этом грохоте звук его падения был едва различим. Офицер, ослепленный болью и яростью, даже не понял, откуда пришла атака. Он лихорадочно водил стволом ружья в темноте, пытаясь нащупать невидимого врага, и хрипло приказал подчиненному проверить сектор. Звуки шагов приближались, вязко чавкая по пропитанной кровью почве. Один из солдат, тяжело дыша, склонился над телом Лаки. Он грубо ухватил мертвеца за волосы, приподнимая голову, словно проверяя качество добытого мяса. – Totes Vieh² — выплюнул немец и с отвращением отбросил тело. ​В этот момент его рука задела каску на голове Тома. Ремешок не был затянут, и стальной купол с негромким жестяным звуком откатился в сторону, обнажив бледное лицо подростка и его темные, полные холодной ярости глаза. Брюнет не стал ждать. Он мертвой хваткой вцепился в ногу солдата, вонзая ногти в плотную ткань и кожу, и рванул на себя. Немец вскрикнул, теряя равновесие. В следующее мгновение Том уже перехватил его автомат. Ствол вошел в открытый от крика рот противника, короткая очередь, и звук выстрела захлебнулся в фонтане костей и плоти. Вокруг этот локальный момент тонул в океане коллективного безумия. Чуть поодаль британский сержант, лишившийся зрения от взрывной волны, продолжал вслепую махать штыком, разрезая густой ночной воздух, пока пулеметная очередь не превратила его в решето. Молодой рядовой, чей рассудок не выдержал зрелища разлетающихся тел, сел прямо посреди прохода и начал методично набивать рот грязью, пока его не растоптал сапогами бегущий мимо враги. Железо билось о железо, и в этом лязге не было ничего человеческого, только инстинкты и лязг затворов. ​Пока солдат, получивший пулю в рот, еще содрогался в предсмертных судорогах, Реддл перевел дуло на того самого офицера. Тот, скованный болью в ноге, пытался поймать парня в прицел, но последний был быстрее. Он нажал на курок, и пуля аккуратно пробила грудь лейтенанта. Офицер откинулся назад, его лицо застыло в выражении глубочайшего недоумения. Среди ближайших фашистов началась паника. В хаосе, где вспышки взрывов на мгновение выхватывали из тьмы искаженные лица, им показалось, что огонь ведется со своих же позиций. Смерть лейтенанта, наступившая так внезапно и нелепо, окончательно лишила их ориентиров. ​– Verrat!³ — прокричал кто-то в темноте. В паре метров от Тома двое солдат сошлись в рукопашной. Они не стреляли, они душили друг друга, катаясь в жиже, и в их голосе не было слышно ни языка, ни национальности. Один из них нащупал обломок доски и с тупым звуком опустил его на череп противника. Мир вокруг превратился в конвейер по производству трупов, где каждый участник был лишь винтиком в огромной, сломанной машине. Немцы начали беспорядочно палить по сторонам, принимая тени своих товарищей за затаившихся врагов. Замешательство распространялось как лесной пожар. Они сами уничтожали друг друга, ослепленные страхом и неизвестностью. ... Четыре часа утра. Время, когда мир кажется выбеленным, лишенным красок и смысла. Последнего из нападавших схватили и добили в тишине, он не проронил ни слова, словно и сам был лишь пустой оболочкой, управляемой волей войны. Командир, стоя среди развалин с темными кругами под глазами, обвел выживших тяжелым, недовольным взглядом. Людей осталось мало. Тени живых бродили среди теней мертвых, пытаясь опознать в этой серой жиже своих товарищей. Том медленно склонился над телом, которое еще недавно называло себя Лаки. Из стальной каски, откатившейся в сторону, он выудил помятый кусок картона. На фотографии, заляпанной по краям чем-то темным, улыбался мужчина: тот самый американец, только чистый и сияющий. Рядом с ним стояла женщина, и они оба с нежностью прижимали к себе крошечного ребенка.

Времени на сборы не существовало. Мир сузился до расстояния вытянутой руки. Очередная взрывная волна накрыла позиции, когда Реддл, припав к самой земле, попытался отползти в сторону более глубокой траншеи. Не получилось. ​Он успел стащить каску у Лаки. Теперь этот кусок холодного металла был единственным, что отделяло его голову от осколков и комьев вздыбленной земли. Сверху, по стальному куполу, с сухим, мерзким стуком барабанила грязь. Звук был таким отчетливым, словно кто-то наверху методично заколачивал гвозди в его гроб. Перед глазами, застыв как на старой фотографии, стоял образ другого солдата, Лаки, этого наглого, вечно улыбающегося американца, который всего пару минут назад рассуждал о коровах и женщинах. Куда он делся? Вряд-ли он жив? Реддлу было всё равно, и в то же время этот образ жег его изнутри. Он прикусил губу до крови, чувствуя во рту металлический привкус, и сжал челюсти так, что зубы едва не крошились. Только бы не задрожать. Только бы не выдать ту нечеловеческую слабость, которая сейчас пыталась парализовать его тело. Он вжимался в грязь всё глубже, стараясь слиться с ней, стать частью этой равнодушной почвы. Вокруг него реальность окончательно превратилась в адский кошмар: в небе расцветали огненные цветы артиллерии, в темноте мелькали тени бегущих людей, чьи жизни стоили не дороже тех консервов, что они ели на ужин. ​Это была симфония распада. Командир что-то кричал, указывая в пустоту, солдаты падали, не успев сделать и шага, а Том лежал в грязи, накрытый чужой каской, и слушал, как рушится мир, в котором ему так и не дали возможности повзрослеть. На него отбросило что-то из-за взрыва гранаты, рядом с трупом. Скорее всего, это был сам труп товарища. Тяжесть мертвого Лаки стала для солдата новой, удушливой реальностью. Тело, которое еще несколько минут назад источало запах несвежих консервов и глупых шуток, теперь превратилось в бесформенный щит, пахнущий медью и остывающей плотью. Мимо, едва не задевая их, прошли двое. Немецкая, отрывистая и лающая речь прорезала грохот боя. Один из солдат лениво пнул нижнего по сапогу и, не останавливаясь, выпустил очередь куда-то вперед, в темноту. Огненные стрелы пуль чертили в небе бессмысленные узоры и гасли, как и человеческие голоса в этом бесконечном хаосе. Пуля, пущенная наугад, вошла в спину Лаки, не задев Тома. Было в этом нечто абсурдное, товарищ продолжал защищать его даже после смерти, словно это было его единственным предназначением. Реддл лежал неподвижно, стараясь не дышать. Через него перешагивали, его не замечали, принимая за очередную груду тряпья. Вокруг пульсировал живой кошмар: крики, визг, стоны пленных, которые пытались забиться в углы своих временных тюрем, надеясь, что смерть пройдет мимо. ​Кто-то рывком перехватил его автомат. Парень не шелохнулся. На войне оружие обладает большей ценностью, чем человек. Логика мародеров проста, если двое лежат неподвижно, значит, ружье им больше не пригодится. В этой мысли не было злобы, только голый, животный прагматизм. – Мама, мама, мама... В воздухе дрожали детские крики. На войне всегда вспоминают тех, кто привел тебя в этот мир, когда этот самый мир пытается тебя уничтожить. Численность врагов казалась бесконечной, они проходили мимо, их сапоги мелькали перед глазами Тома. Казалось, невидимость – это его единственное спасение. К лучшему ли это было? Солдат не знал. ​Внезапно тишину внутри его сознания прорезал крик той самой француженки. Том ненавидел геройствовать. Мысль о том, чтобы быть спасателем, вызывала у него почти физическое отвращение. Но когда последний из группы солдат перешагнул через него, брюнет, движимый каким-то темным, неосознанным импульсом, вытащил нож из-за пояса Лаки.

​– Да нет тут никого, малец. Ты думаешь, враги приходят в такой тишине? Чтобы их танки прорвались сюда незаметно, им пришлось бы надеть на гусеницы шерстяные носки, а на пушки - подушки. Если их не слышно за милю, значит, их нет. Расслабься, топот сотен ног мы бы узнали сразу. — старший солдат бесцеремонно оттолкнул его руку. Реддл, чьи глаза в темноте стали похожи на два узких разреза, резким движением сорвал с шеи американца бинокль. ​– Эй, парень, ты совсем страх потерял? ​– Заткнись, — процедил Том. ​Он отбросил сигарету, и она упала в грязь крошечным умирающим угольком и прильнул к окулярам. Поляна тонула в вязком мареве. Снова треск. Неужели интуиция, этот внутренний голос, обманул его дважды? ​– Том, верни вещь, — американец выхватил бинокль, навел его на край поля и вдруг прыснул от смеха. – Да это же корова. Тебя напугала обычная корова? Ну ты даешь, малец. В следующий раз не паникуй из-за каждой скотины. Том не шелохнулся. Корова? В пятистах метрах от передовой, среди минных полей и колючей проволоки? Это было слишком нелепо даже для этой абсурдной войны. ​– Я говорю тебе, они здесь, — его голос звучал тихо, но в нем вибрировала сталь. – Поверь мне хоть раз. Это были сигналы. Корова не издает звуков по расписанию. Ты просто слишком наелся, чтобы чувствовать смерть, которая уже дышит тебе в затылок. ​– Да что ты понимаешь, сосунок безбородый? Опытный военный за версту чует... Лаки не успел закончить. Мир вокруг них внезапно перестал существовать в привычном понимании. ​Первый взрыв не был звуком – это был удар по внутренним органам, лишивший легкие кислорода. Земля под ногами превратилась в живое, яростное существо, которое решило стряхнуть с себя людей. С поляны, где секунду назад якобы мирно паслась корова, в небо взметнулись ослепительно-белые столбы осветительных ракет, превращая ночь в мертвенно-бледный день. Вслед за первой вспышкой горизонт вспорол каскад разрывов. Почва вздыбилась черными фонтанами, перемешанными со щепой, металлом и тем, что еще недавно было травой. Тени, которые Том принимал за неровности ландшафта, вдруг обрели плоть, сотни солдат в серых шинелях поднялись прямо из глубины земли, словно вызванные из преисподней. Вокруг начался сюрреалистический театр разрушения. Воздух заполнился едким запахом пороха и жженой плоти. Оглушительный вой снарядов перекрывал человеческие крики, превращая их в бессмысленный шум. Старший отброшенный взрывной волной, сидел в грязи с открытым ртом, из которого текла тонкая струйка крови, его взгляд, еще минуту назад полный пренебрежения, теперь был пуст и лишен всякого смысла. ​Реддл пригнулся, чувствуя, как на лицо оседает горячий пепел. Вокруг него реальность распадалась на фрагменты: вот чей-то брошенный граната катится по краю траншеи, вот кусок колючей проволоки, извиваясь, летит в темноту, вот пламя пожирает сухие ветки ближайшего перелеска. Все стало до предела четким и одновременно невозможным. Поля превратился в гигантскую мясорубку, где время замерло, а пространство схлопнулось до размеров одного маленького холмика, который вот-вот должен был стать братской могилой. Взрыв послужил жестоким будильником. Солдаты, которые еще мгновение назад мирно посапывали в своих земляных норах, были выброшены в реальность, где воздух состоял из свинца и огня. Это не было похоже на организованное сражение, это было похоже на панику в муравейнике, в который плеснули кипятком. Никто не подал сигнал. Никто не успел прокричать: "В ружьё!". Сонные, дезориентированные люди метались в темноте, натыкаясь друг на друга, теряя сапоги и рассудок. Командир, которого война застала в одном из домов для пленных, выскочил на порог, на ходу дергая затвор автомата. Его вид неопрятный, полураздетый, с глазами, полными животного ужаса, окончательно лишал солдат остатков надежды на порядок. Надрывные крики приказов тонули в грохоте, превращаясь в бессмысленный шум.

Шестнадцать лет возраст, в котором его вырвали из привычного мира и бросили в центр фронта. Пока другие юнцы дрожали, сбившись в кучу, он хранил ледяное спокойствие. В приюте воспитательницам обещали, что его зачислят в обычный лондонский полк, но, подписывая бумаги, эти женщины прекрасно знали, куда на самом деле отправляют взрослых детей. От него хотели избавиться. Его странности, тяжелый взгляд и пугающая тишина делали его первым кандидатом на вылет. Других мальчиков его возраста отсеивали: находили болезни, пороки сердца или слабость духа. Системе нужны были нормальные, чтобы они продолжали жить. Том же был лишним элементом, от которого спешили очистить тыл. Холмик, на котором он сидел, за год стал чем-то обыденным. За это время парень привык видеть смерть, и не как событие, а как навязчивый образ. На дворе стояла ночь. Его задачей было следить за состоянием врага, но мысли, словно черви, лезли под черепную коробку. Тому в последнее время снились сны, где чья-то невидимая рука разрывала человеческие души на части, и сама Смерть приходила, чтобы забрать то, что осталось... от него. ​– Может, я наконец смирился с тем, что меня бросили прямо в его объятия, — негромко произнес тот, дальше записывая строку в запыленный черный дневник. Его ногти были забиты грязью, ладони покрывал слой копоти. Для человека, который всегда относился к чистоте с болезненным, почти маниакальным пристрастием, это было сродни медленной пытке. Рядом бодрствовал Лаки. Улыбчивый американец с чужим именем. Настоящее имя давно стерлось, уступив место кличке, полученной из-за найденной когда-то пустой консервной банки. Сейчас мужчина методично поглощал очередную порцию найденной еды. Срок годности содержимого, вероятно, истек еще до начала войны, но на фронте выбор прост. Либо ты принимаешь вкус разложения, либо умираешь от голода. Мы сами себе и враги, и спасители. ​– О чем ты шепчешь? — часовой лениво пнул Тома носком ботинка по бедру. – В чьи это объятия тебя отправили? Не той ли француженки, что вчера махала тебе рукой? Пленница, а как увидела тебя, так и зарделась. Реддл поморщился. Любое прикосновение к телу вызывало у него мгновенную вспышку раздражения. Он даже не помнил никакой француженки. наверно. ​– Какая еще француженка? ​– Ай, забудь, — Лаки грубо рассмеялся, – командир наверняка уже задрал ей юбку где-нибудь в сарае. Он с ними не церемонится. Заделает девке ребенка, а семье потом разбираться с этим семенем. Таким, как мы с тобой, женщины на этом пути не светят. Максимум, поглазеть издали. А ты и вовсе юнец, небось и мужества-то своего еще не терял. Парень ничего не ответил. Он лишь закатил глаза и отсел на метр в сторону. Нить мыслей была безнадежно оборвана грязной бранью этого полудурка. 🤩🤩 🤩​"Мир устроен несправедливо. Даже самым необразованным дарованы язык и речь, чтобы они могли без устали поливать грязью всё живое." Он захлопнул дневник, спрятал его за пазуху и достал помятую пачку сигарет. Они не были его собственностью, официально ему не полагалось курить, ведь до восемнадцати еще два года. Военная логика была абсурдной: служба не вредит здоровью шестнадцатилетнего, протухшая еда не считается ядом, а пуля в горло, лишь досадная случайность. Но сигарета! Сигарета – это, безусловно, смертельная опасность. ​Том чиркнул спичкой. Огонек на мгновение выхватил из темноты его бледное лицо, на котором застыла маска холодного презрения к миру, который так старательно пытался его уничтожить. Брюнет затянулся, и в этот момент ночную тишину прошил едва уловимый треск. Это не был шорох ветра или возня полевки. Звук был сухим, механическим и слишком ритмичным, чтобы быть случайным. Младший нахмурился, его пальцы привычно и крепко сжали холодный металл автомата, единственную вещь в этом хаосе, которая подчинялась его воле. ​– Эй, Лаки... Кажется, у нас гости. Присмотрись, — он коснулся плеча товарища. Тот, только что закончивший трапезу, смачно рыгнул и лишь отмахнулся, глядя в темноту затуманенным взглядом.

Пальцы медленно скользили по клавишам. За окном приятно моросил дождь, и мужчина слегка прикрыл глаза, дабы не отвлекаться на серый пейзаж. Каждая клавиша была ему знакома с детства, руки помнили инструмент сами. Приютская жизнь оставила ему не только шрамы и травмы, но и навыки, необходимые для выживания и редких моментов триумфа. ​Дверь за его спиной открылась с резким, сухим щелчком. Реддл не вздрогнул, но музыка оборвалась на полуслове, оставив в воздухе повисшее напряжение. Он медленно обернулся. ​На пороге стояла она. . Новая воспитательница, появившаяся здесь несколько месяцев назад из ниоткуда. Она была на несколько лет старше его, и в каждом её жесте, в том, как она поправляла шелковый шейный платок, в том, как бесшумно ступала по паркету читалась грация, человек привыкшего выживать в более опасных местах, чем этот детский дом. ​– Вы снова здесь, мистер Реддл? Нарушаете тишину. — её голос был обманчиво мягким, с едва уловимым, опасным акцентом. Том позволил себе слабую, почти вежливую улыбку. Он развернулся на скамейке, положив ладони на колени. Его взгляд скользнул по её лицу, отмечая безупречную кожу и ту самую таинственность, которая выделяла её среди скучного персонала. ​– Разве моя компания стала для вас в тягость? — его голос прозвучал низко, вибрируя в пустом зале. – Или звуки этого старого ящика перестали казаться вам "сладким утешением", как вы изволили выразиться в прошлый раз? Он поднялся, движение было резким, но грациозным. Мужчина подошел к ней почти вплотную, чувствуя едва уловимый аромат жасмина и чего-то металлического. Он знал о ней всё... какую страницу книги она закладывает пальцем, когда засыпает в библиотеке, как методично она зашивает одежду детям, словно накладывает швы на раны, как она улыбается, всегда чуть позже, чем нужно. Но он никогда не называл её по имени. Для него она была загадкой без названия, которого он всегда забывал спросить. ​— Свободны ли вы сегодня вечером? — он демонстративно взглянул на свои часы. Стрелка медленно отсчитывала секунды. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, но не разрывая зрительного контакта. – Скажем, через три часа. Я буду ждать на перекрестке. Там, где городские огни не так сильно слепят. Составите ли вы мне компанию для одного... важного разговора? ​– Ваша компания мне не противна, Том, — начала она, и в её интонации проскользнула усталая честность. – Но она... излишне навязчива. Вы как призрак, который отказывается покидать место своего погребения. Вы давно получили диплом, вышли за эти ворота и получили право на полноценную жизнь. Вам не стоило бы сюда возвращаться. Директор задает вопросы, а дети... дети видят в вас то, чем им становиться не следует. Реддл тихо хмыкнул, при этом позволяя её словам вибрировать в пространстве между ними. В его глазах вспыхнул холодный, почти исследовательский интерес. ​ – Неужели? — он снова склонил голову набок. - Скажите мне, мэм, можно ли по закону или по совести выгнать ребенка из его собственного дома? Он произнес слово "дом" с явным привкусом желчи. Том никогда не считал этот приют своим местом, для него это была камера, инкубатор, тесная клетка, из которой он вырвался. Но он знал, как звучат эти слова для окружающих. ​– "Дом – это место, где тебя обязаны принять, когда тебе больше некуда идти", — процитировал он, едва заметно скривив губы в усмешке. – Кажется, так говорил Фрост. И хотя я презираю поэзию за её излишнюю сентиментальность, в этом он был прав. Эти стены впитали слишком много моей крови и злости, чтобы я мог просто так от них отказаться. ​ – Нагайна, а не мэм, — произнесла она, но, казалось, Реддл не расслышал, пока говорил свой монолог и излагал свои мысли, не позволяя ей вставить слово. – Нагайна, приятно услышать ваше имя из ваших уст. Оно вам подходит. — ​Том снова взглянул на часы. Время почти вышло. ​– Три часа. Перекресток. Не заставляйте меня думать, что вы боитесь покидать эти стены так же сильно, как я когда-то боялся в них остаться. .𝐩𝐨𝐬𝐭 𝐰𝐢𝐭𝐡 𝐰𝐢𝐟𝐞 #love #mysnake #au

😎🔠🔠🔠🔠😎🔠🔠🔠🔠 😎От вас: 😎​Ссылка на дневник-канал; 😎Фио персонажа; 😎​Фанкаст; 😎​Название музыки (я уже устал гадать. Пишите вашу любимую). 😎​От меня: 😎​Персонаж из фд "Песнь льда и огня"; 😎​Персонаж из фд "Сверхъестественное"; 😎​Пример из таблицы умножения; 😎​Он(а) 10/10, но… (причину напишу); 😎​Ваша стихия (огонь, вода, воздух или земля). Связь. Стоп.

🎄🎄🎄🎄🎄🎄 Руки чешутся написать что-то подобное прошлому. Я явно зачастил с черновиками. Как только появится возможность, я первым делом их уничтожу, не хочу предстать перед другими тем Реддлом, которого я не жалую. Хотя признаю, сейчас этот образ мне нравится. Отыщет ли это письмо своего получателя однажды? #черновик У меня была тысяча написанных тебе писем, но ни на одном из них так и не была сломана печать. Я никогда не смел даже мечтать об их отправке. Мне было слишком страшно, что другие узнают о моей слабости перед тобой. Даже видя тебя, я не смог бы признать, насколько глубоки мои чувства. ​Но все эти нетронутые конверты хранили моё тепло. Мои мысли, мою одержимость и ту глупую привязанность, которую я посмел обрести к существу столь противоречивому: одновременно блудному, неверному и чистому, как белый лист. ​Я знал, что при виде тебя превращусь в нищего, и всякий раз предпочитал молчать, глядя в твои глаза. Каждый мой холодный взгляд был лишь обманом. Возможно ли, что когда-нибудь я посмотрю на тебя, как в дешёвом спектакле – влюблёнными глазами? Ожидать от тебя взаимности, всё равно что совершать насилие над моим сердцем. Оно давно разбито. Но втайне оно мечтает, чтобы ты склеила обломки и припечатала свой ответ, словно клеймо, на каждом письме, посвящённом тебе. ​Всякий раз, ощущая твой взгляд и запах в десятках метров от себя, я стремился приблизиться и одновременно, держаться как можно дальше. К священному нельзя прикасаться, его нельзя осквернять или искажать, как бы мне того ни хотелось. Я становлюсь немым перед твоей дерзостью, оставаясь при этом столь острым на язык. Я обожаю тебя настолько, что готов созерцать твои слёзы по мне. И слышать твой смех, вызванный моими провалами.