Магаданъ 1984

Разсуждая мистически, нельзя не замѣтить, что Снѣжная королева въ сказкѣ Андерсена — это королева мечей въ гадальныхъ картахъ таро, или дама пикъ въ игральныхъ картахъ. Мечевая масть представляетъ воздушную стихію, главныя черты масти — разумъ, скорость, импульсивность и готовность воевать, если надо — то хоть со всѣмъ міромъ, но въ ней отсутствуетъ теплота; неспроста отъ поцѣлуевъ Снѣжной королевы сердце Кая леденѣло. Гаданіе на картахъ антинаучно, но это явленіе имѣетъ мѣсто въ жизни, поэтому его нельзя здѣсь обойти. Всё-таки создатели картъ, приписывая мастямъ черты людского характера и типы личностнаго поведенія, брали за основу академическія наработки. Дѣленіе людей по темпераментамъ восходитъ ещё къ Гиппократу, а академикъ И. П. Павловъ научно классифицировалъ типы высшей нервной дѣятельности [Павловъ 1951: 85–86], — тарологи позаимствовали эту идею, переложивъ на карточныя масти: холерики (возбудимые) — мечи–пики, воздухъ; сангвиники (уравновѣшенные и подвижные) — жезлы–трефы, огонь; флегматики (уравновѣшенные и спокойные) — пентакли–бубны, земля; меланхолики (тормозимые) — кубки–червы, вода. Карты не имѣютъ отношенія къ научному описанію личностныхъ типовъ, но Снѣжная королева явно холеричка, назови её хоть королевой мечей или дамой пикъ. Не случайно героиня сказки Андерсена замёрзшее озеро, на которомъ стоитъ ея тронъ, называетъ зеркаломъ разума. Сѣверный полюсъ, расположенный въ Сѣверномъ Ледовитомъ океанѣ, какъ озеро въ залѣ Снѣжной королевы, всегда покрытъ льдомъ. Неудивительно, что вѣтры служатъ Царицѣ, а богъ бури бьётъ челомъ. Герда спасаетъ Кая, какъ въ сказкѣ, но это не всё. Ломоносовъ жаждетъ преодолѣть ледяной рубежъ и обратить Сѣверныя Сіянія на пользу; огни вѣками свѣтили людямъ и звали къ себѣ. Пазори становятся союзницей людей: онѣ освѣщали путь къ побѣдѣ надъ тьмою. Герда не только спасаетъ любимаго брата Кая, но и оживляетъ жизнь смысломъ. Чкаловъ — лётчикъ, то есть принадлежитъ воздушной стихіи; именно по горнему пути въ ледяные чертоги приходитъ звукъ, а звукъ — это изрекаемое Слово. Снѣжную королеву, царицу воздуха, побѣждаютъ соколы — отважные рыцари; такъ и въ гадальныхъ картахъ рыцарь мечей оказывается сильнѣйшимъ королевы, — выражаясь научно, такому типу личности свойственно пренебреженіе авторитетами и отсутствіе страха. Люди, жаждавшіе покорить Сѣверный полюсъ и бросавшіе вызовъ Царицѣ, становятся людьми-богами. Когда Петровъ писалъ стихотвореніе, Чкаловъ уже погибъ, отчего допустимо приравнять его къ богу, какъ и Ломоносова. Герда здѣсь тоже богиня, и она изъ сказочнаго персонажа становится какъ будто существовавшей въявѣ дѣвочкой, побѣждающей холодъ и мракъ. Петровъ заявляетъ, что имя людей-боговъ — легіонъ. Здѣсь отсылка къ Евангеліямъ отъ Марка (Мк. 5:9) и отъ Луки (Лк. 8:30) — такъ называетъ себя изгнанный Іисусомъ демонъ. У Петрова, наоборотъ, это имя носитъ сила добра. Воля, разумъ и любовь борются и предолѣваютъ соперниковъ — молчаніе (не-звукъ, а значитъ — не-Слово), мракъ (не-свѣтъ) и холодъ (не-тепло и не-любовь). Петровъ не забываетъ объ офицерахъ и матросахъ разныхъ странъ, отдаётъ дань должнаго американскому изслѣдователю, вспоминаетъ русскаго учёнаго, почитаетъ русскаго мореплавателя и русскаго лётчика, но главное — воспѣваетъ датскую дѣвочку, спасающую брата и побѣждающую самого Океана — первозданный хаосъ. ______ И. П. Павловъ. [Глава] XLIII. Физіологическое ученіе о типахъ нервной системы, темпераментахъ тожь // И. П. Павловъ. Полное собраніе сочиненій: въ 6 т. Изд. 2-е, доп. М.; Л.: АН СССР, 1951. Т. 3: [Двадцатилѣтній опытъ объективнаго изученія высшей нервной дѣятельности животныхъ]. Кн. 2: [Главы XXXVI–LXIII; статьи, не вошедшія въ «Двадцатилѣтній опытъ»]. С. 77–88.

Ломоносовъ появляется въ «Полюсѣ», посвящённомъ покоренію края Земли. Учёный предстаётъ жаждущимъ преодолѣть сѣверное препятствіе. Здѣсь же возникаютъ американецъ Пири, стремящійся ухватить глотокъ изъ кубка славы, посѣтивъ чертогъ монархини, и русскій Сѣдовъ, умирающій во льдахъ, но не покоряющійся Царицѣ, дирижабль, погибшій во время экспедиціи къ Сѣверному полюсу, — это «Италія»; затѣмъ заявляется взращённый изъ россійскихъ соколятъ русскій Чкаловъ — портной, соединившій Европу и Америку. Ломоносовъ, Пири, Сѣдовъ и Чкаловъ — это живые люди; но въ поэмѣ появляются Кай и Герда — герои сказки Андерсена, Кай въ стихотвореніи горячъ и дерзокъ — настоящій полярный изслѣдователь. Становится ясно, кто такая Царица, она же Ночь, — это Снѣжная королева. Здѣсь же являются боги: древнегреческій богъ сѣвернаго вѣтра Борей, потрясающій бородой; семитскій богъ бури Валъ, то есть Ваалъ, — холопъ, поклоняющійся и бьющій челомъ монархинѣ; морской змѣй Левіаѳанъ, задыхающійся на пути къ Сѣверу (онъ миѳологическій врагъ Ваала); титанъ Океанъ — первозданныя воды, омывающія міръ, онъ же самъ хаосъ, Океанъ въ поэмѣ не любитъ шутокъ и мёрзло-ядовитъ. Явь, миѳологія и сказка датскаго писателя сливаются воедино, становясь единымъ бытіемъ. Петровъ вслѣдъ за Рильке рисуетъ мистическую картину, равную которой трудно подобрать. Снѣжной королевѣ поклоняется богъ Ваалъ — но ей не поклонился русскій человѣкъ Сѣдовъ, умирая.

Полюсъ   Посыпанъ солью злой да ѣдкою известкой, Разинутъ полыньей студеный ротъ. Онъ самый черствый, самый жесткій Скупой кусокъ земныхъ щедротъ. Сквозь рощу тощихъ мачтъ онъ былъ предѣлъ мечтамъ. Дощатыя суда трещали въ огорченьи, И думалось: воздушное теченье Позамерло въ томъ неподвижномъ Тамъ. И все-таки волшебные огни тамъ Въ сіяющій собрались хороводъ И съ давнихъ поръ манили, какъ магнитомъ, Умы и корабли изъ прирученныхъ водъ. Не разъ вела отважная бѣда Сердца суровыя туда, Въ то царство сонное, гдѣ, ледяныя шапки Напяливши, осанисты, горды, Набравъ снѣговъ огромныя охапки, Усѣвшись въ рядъ на ворохахъ воды, Ворочаются бури, какъ бояре. Но яростнѣй и всѣхъ бояръ старѣй, Тамъ потрясаетъ въ ледовитомъ парѣ Сердитой бородищею Борей. И льдины, какъ уснувшіе стаканы, На замершемъ пиру повергнуты легли, И сторожатъ слѣпые великаны Покои древней матушки-земли, И высоко морозная сѣкира Занесена тамъ надъ вершиной міра.   Тамъ Ночь сидитъ средь ледяныхъ холмовъ На посрамленіе умовъ. Зажавъ въ кулакъ всю стужу воедино, Царица Сѣвера гнететъ далекій край. И въ сердце самое тебѣ попала льдина, Горячій, дерзкій мальчикъ Кай. Тамъ Ночь сидитъ. И до простого смерда Всё служатъ ей послушные вѣтра, Но мчится на проворныхъ лыжахъ Герда, А птица въ вышинѣ могуча и хитра. Тамъ Ночь сидитъ въ коронѣ блѣдно-бѣлой, При лентѣ и звѣздѣ. Среди зеленыхъ залъ Передъ монархинею стелется дебелый Холопъ и бьетъ челомъ ей — Валъ.   И все-таки полярные огни тамъ, Собравшись въ стылый хороводъ, Съ далекихъ поръ манили, какъ магнитомъ, Умы и корабли изъ прирученныхъ водъ. И сколько капитановъ и матросовъ Погибло въ смертной яминѣ морской, И сколько разъ Михайло Ломоносовъ Взиралъ туда съ надеждой и тоской Межъ тучъ академическихъ молчаній, Сквозь ливень и грозу дворцовыхъ бѣдъ, Какъ если бы отъ Сѣверныхъ Сіяній Во мракъ россійскій могъ пробиться свѣтъ.   Шли люди, корабли, собаки, И нарты двигались, и лыжи шли, Чтобы проститься въ погребальномъ мракѣ Съ послѣдней теплотой земли. Въ собачій холодъ, чтобъ на мертвомъ пирѣ Изъ кубка славы ухватить глотокъ, Ломая вѣтеръ, торопился Пири И посѣтилъ на мигъ монархини чертогъ. Невдалекѣ отъ Сѣверной столицы, Ея бесплодныхъ ледяныхъ садовъ, Готовъ и жить, и умереть готовъ, Повергнутый, но не слуга Царицѣ, Сжимая зубы, умиралъ Сѣдовъ. И помнилось, какъ легкія ослабли, Какъ задохнулся ты, Левіаѳанъ, И трупъ окоченѣлый дирижабля Окуталъ смертнымъ саваномъ туманъ.   Но, Ломоносовъ, на родимыхъ пашняхъ, Какъ судьбы намъ исторіи велятъ, Выкармливала Русь своихъ домашнихъ, Россійскихъ рѣзвыхъ соколятъ. Стальной иглой по старому салопу Прошелся Чкаловъ — мастерскій портной, И, сшивъ съ Америкой Европу, Онъ измѣнилъ покрой земной. Настойчиво въ молчащіе чертоги Ворвался красный шумъ знаменъ. Бываютъ иногда и люди-боги. А имя имъ? Ихъ имя легіонъ. Пусть Океанъ въ нагольномъ полушубкѣ Не любитъ шутокъ, мерзло-ледовитъ, — На вымершемъ пиру воспрянутъ кубки, И Герды дѣтскій смѣхъ молчанье оживитъ. 29 мая 1939 — 26 августа 1942

Возможно, я неправъ и Петровъ дѣйствительно экспромтомъ сочинилъ четверостишіе, вошедшее затѣмъ въ книгу: всё же Довлатовъ не говоритъ именно о 1973 годѣ возникновенія переложенія-пародіи. Какъ можно догадаться, я пишу монографію о Сергѣѣ Владиміровичѣ Петровѣ — приходится въ очередной разъ отодвинуть завершеніе «Замѣтокъ о русскомъ правописаніи». Есть у поэта стихотвореніе, потрясающее до глубины души; въ нёмъ соединяются явь, миѳологія и сказка. Оно написано въ молодости, но оттого не хуже зрѣлыхъ произведеній. Вотъ это стихотвореніе (отрывокъ изъ монографіи представлю позже):

Правда, Довлатовъ неточенъ: «переложеніе» изъ пушкинскаго «Пророка» не было экспромтомъ Сергѣя Владиміровича — четверостишіе опубликовано въ книгѣ, написанной Тамарой Павловной Крестинской въ соавторствѣ съ Петровымъ и изданной въ 1968 г. Однако Довлатовъ имѣлъ полное право не знать этого. (Книга большей частью писалась Крестинской, что чувствуется по стилю и содержанію, но стихотворная часть принадлежитъ явно не ей.)

Размѣщаю статью писателя Сергѣя Донатовича Довлатова о Сергѣѣ Владиміровичѣ Петровѣ, найденную сегодня въ библіотекѣ и напечатанную въ «Совѣтской Эстоніи» отъ 20 ноября 1973 (№ 271/9147). Занимательно: Довлатовъ пишетъ о шведскихъ стихахъ Петрова. Если они отыщутся — это будетъ значимая находка.

Фильтрію эпистола седьмая. О политическомъ курсѣ Слово пацана: пацанъ сказалъ — пацанъ сдѣлалъ. С. В. Лавровъ Узналъ я, милый другъ, что Русь окормлена Не мудростью мужей, но словомъ пацана. Замѣть притомъ: пацанъ — не баба, не трещотка: По кайфу пацану, чтобъ все мутилось чотко. Все чотко дѣлаетъ пацанъ: войну и миръ, Святыя таинства и звонъ придворныхъ лѵръ! Симъ только Русь жива, симъ только сверхдержава, — И полнитъ бѣлый свѣтъ гремяща Росска слава: Всѣмъ людямъ вѣдомо: сказавшу пацану, Все чотко рѣшено: вѣдь имя на кону! И проку вовсе нѣтъ въ кичливыхъ распальцовкахъ, Въ озлобленныхъ рѣчахъ, въ злокозненныхъ уловкахъ: Вѣдь воля пацана незыблема, стальна. Пацанской властью Русь отъ бѣдъ ограждена. Я мыслю: о землѣ, милъ другъ, радѣя отчей, Россію слѣдуетъ намъ обустроить чотче, По кайфу было чтобъ. — Конечно, правъ Лавровъ; Законы мутные, въ нихъ слишкомъ много словъ, Да и слова-то тѣ — сплошь гонъ безъ благодати... А вотъ бы вмѣсто нихъ намъ ровный сводъ понятій! Разсудимъ: русскій людъ — нормальны пацаны, А европейскій сбродъ — лохи и чуханы; Коль путаешь рамсы, коль чортъ или терпила, Коль безпредѣлъ творишь — загасишься нехило; А если ровный ты — тогда тебѣ респектъ, Тогда ты и пацанъ, и — что̀ жь — правосубъектъ. Еще скажу, милъ другъ, что строй нашъ соціальной Нуждается весьма въ реформѣ кардинальной: Все то, что̀ есть сейчасъ, къ намъ съ Запада пришло, А слѣдовательно, и жить такъ западло. Всѣ губернаторы, менты и прокуроры — Все это чуждое, нѣтъ чоткой въ немъ опоры. Смотрящій пусть въ Кремлѣ, и авторы подъ нимъ; Поскольку же пацанъ не зихеритъ своимъ, То не нужны менты: разрулимъ все братвою. КоАП, НК, УК — все гонъ, ботва ботвою. Лавровъ не скажетъ зря, онъ мудрый человѣкъ: Чай, не хухры-мухры, не мутный имярекъ. Послушаться, я мню, намъ слѣдуетъ Лаврова — То маза вѣрная, пацанъ вѣдь держитъ слово.

Книгѣ быть.

А въ Магаданѣ уже второе число.

Сейчасъ.

Кто-то думаетъ, что волшебниковъ не существуетъ. Это не такъ. Они ходятъ среди насъ, и я одного знаю. Александръ Сергѣевичъ Зуевъ — живущій въ Курганѣ волшебникъ. Сегодня у него день рожденія. Приношу ему своё поздравленіе и пожеланіе всего наилучшаго. То, какъ Александръ Сергѣевичъ работаетъ съ книгами, — настоящее волшебство. Онъ написалъ хорошую статью, пишетъ диссертацію — жду возможности прочесть её. О, какъ Александръ Сергѣевичъ колдовалъ надъ текстами, вмѣщая ихъ на страницу. Словомъ, настоящій волшебникъ. Съ днёмъ рожденія. Многая лѣта, Александре.

Въ концѣ двадцатаго вѣка одна немолодая петербурженка (я чувствовалъ тогда и знаю теперь — она общалась съ тѣми, кто жилъ до революціи) сказала мнѣ: «Математика — это поэзія». Всё такъ. Математика есть поэзія. Языкознаніе тоже поэзія, только математику постичь сложнѣе: существуетъ много примѣровъ, когда математики становятся филологами или учёные въ области сей прекрасной науки начинаютъ писать стихи либо редактировать на высочайшемъ филологическомъ уровнѣ сложные тексты. Но я не припомню случаевъ, чтобы филологи начинали рѣшать сложныя алгебраическія уравненія и вычислять интегралы. Въ пользу филологовъ можно сказать лишь то, что среди нихъ встрѣчаются геніи, совершенно къ математикѣ неспособные, но вошедшіе въ безсмертіе Словомъ. Да, математика есть поэзія. Лингвистика тоже поэзія. Лишь талантливые математики и талантливые лингвисты приносятъ пользу и оставляютъ слѣдъ въ наукѣ. Лучшіе суть поэты — остальные суть ремесленники, что не умаляетъ значенія послѣднихъ. Главное не быть вредителемъ и обманщикомъ. Среди филологовъ вредителей для науки больше, чѣмъ среди математиковъ, обществу могутъ вредить и тѣ и другіе, если они движимы злыми намѣреніями. Но математики всё же цѣннѣе: въ годы самой страшной тираніи у нихъ больше шансовъ выжить, чѣмъ у филологовъ, ибо даже кровавому правителю нужны лѣтающіе самолёты и стрѣляющіе автоматы, а изучать какіе-то тексты прошлаго вовсе не обязательно — наоборотъ, подъ это можно сколотить контрреволюціонный кружокъ. Безъ математиковъ и тираны не выживутъ, безъ филологовъ обойдутся, но умаленіемъ послѣднихъ могутъ нанести обществу ощутимый вредъ. Волею судьбы я прикоснулся къ литературовѣдѣнію, до того всячески его избѣгая. Такъ вотъ, если математика и лингвистика — это поэзія, то литературовѣдѣніе — это настоящее колдовство. Я не шучу. Конечно, какъ и вездѣ, можно быть бездарью и пописывать что-то ничего не значащее, но я-то не то имѣю въ видѣ. Литература — это ненаучное познаніе Слова, но не антинаучное. Любая литература основывается на нѣкоемъ знаніи, и въ вѣчности остаются лишь тексты, прошедшіе провѣрку временемъ, — бездарность безжалостно сжигается цензурой забвенія. Чѣмъ больше погружаешься въ литературу, тѣмъ больше осознаёшь, что ты становишься не столько изслѣдователемъ, сколько кѣмъ-то другимъ. Всё это извѣстно — именно поэтому я избѣгалъ академическаго изученія литературы. Среди литературовѣдовъ полно бездарной пыли, ничего цѣннаго не дающей, но отравляющей людей и при этомъ чувствующей себя чуть ли не солью земли. Погрузившись въ академическое изученіе литературы, я понимаю: здѣсь ярко проявляется талантъ и безталанность, но если въ другихъ сферахъ это не такъ пагубно, то здѣсь всё усугубляется. Хорошій математикъ — поэтъ, хорошій лингвистъ — поэтъ, плохіе математикъ и лингвистъ — халтурщики, или портачи. Плохой литературовѣдъ сродни шарлатану. Онъ охмуритъ и смутитъ, повѣситъ лапшу на уши и заставитъ вѣрить въ свои представленія. Кто же настоящій литературовѣдъ, хорошо знающій и чувствующій Слово, простирающееся въ тёмную глубину вѣковъ? — Это колдунъ. Настоящій колдунъ, умѣющій уйти за грань міра и познать неизвѣстное.

«Азъ» изданъ безъ приложенія, содержащаго переводъ цитатъ въ маргиналіяхъ и репликъ, написанныхъ не по-русски. Въ будущемъ такая брошюра появится, гдѣ будетъ указано, изъ какого произведенія взята цитата и переводилось ли оно на русскій языкъ. Это очевидно. Въ ходѣ работы надъ своей научной статьёй объ «Азѣ» я понялъ ещё кое-что, неочевидное. Петровъ используетъ словоформы, могущія быть восприняты какъ опечатки. Одинъ примѣръ. — Въ явленіи третьемъ къ Азу являются семь друзей, каждый изъ нихъ описывается въ авторской маргиналіи послѣ 393 строки. Словцовъ шепчетъ неразумительныя слова. Это — написаніе Петрова, а не опечатка въ словѣ невразумительныя. Всѣ такія сложныя мѣста надо откомментировать въ брошюрѣ, дабы не создавалось ошибочное впечатлѣніе объ опечаткахъ.

Въ годы совѣтской власти переименовывали населённые пункты въ честь революціонеровъ и партійныхъ дѣятелей, — это общеизвѣстно, и примѣровъ тому множество. Любили также увѣковѣчивать имена почившихъ лицъ: всѣ мы знаемъ, что Петроградъ сталъ Ленинградомъ сразу послѣ смерти вождя мірового пролетаріата, въ тотъ же годъ Симбирскъ переименовали въ Ульяновскъ. Въ честь Сталина къ его смерти уже было названо множество городовъ; Хрущёва отстранили отъ власти, благодаря чему вопросъ объ увѣковѣчиваніи его имени не всталъ. Когда умеръ Брежневъ, въ его честь переименовали Набережные Челны (1982). Почившему Андропову достался Рыбинскъ, а Устинову — Ижевскъ (1984). Власть вообще не считалась съ общественнымъ мнѣніемъ. Извѣстно, что Брежневъ не пользовался въ народѣ большой популярностью къ концу своего правленія, но верхи это не интересовало. Не пользовался популярностью и Андроповъ — наоборотъ, мѣрами по усиленію дисциплины, когда устраивались провѣрки вездѣ, гдѣ можно, онъ увеличилъ раздраженіе общества къ власти. Какъ люди отреагировали на переименованіе Ижевска — я писалъ ранѣе. Власть вообще не считалась ни съ исторіей населённыхъ пунктовъ, ни съ мнѣніемъ людей, ни съ цѣлесообразностью переименованій. И такъ продолжалось до конца совѣтскаго режима. Казалось бы, переименованіе Набережныхъ Челновъ, Рыбинска и Ижевска — маразмъ. Куда уже дальше? Анъ нѣтъ, совѣтская власть оказалась ещё оторваннѣе отъ жизни, чѣмъ думалось. Когда умеръ Черненко въ мартѣ 1985 года… правильно, его имя тоже рѣшили увѣковѣчить. Шарыпово — городъ Красноярскаго края — было переименовано въ Черненко, прежнее названіе возвратили въ 1988 году. Совѣтская власть не прекращаетъ удивлять своей топонимической политикой.

Смерть во снѣ осознаётся. Живя, мы можемъ вернуться въ явь по своей волѣ, мы даже чувствуемъ во снѣ, когда пора пробуждаться. Умирая, ты снишь, хочешь проснуться — но пробужденіе не наступаетъ: ты, даже желая воспрять ото сна, сдѣлать этого не можешь, какъ ни стараешься, какъ ни бьёшься. И тутъ ты понимаешь: нить жизни оборвана, тѣло умерло; если пожелаешь, ты можешь увидѣть своё тѣло со стороны, но въ него уже никогда не вернёшься, идя къ міру иному. Возможно, смерть во снѣ есть наилучшая изъ всѣхъ смертей: засыпать, снить (сниться можетъ всё что угодно — отъ радостныхъ событій жизни, выполненія важныхъ заданій до зова умершихъ родныхъ и близкихъ прійти къ нимъ), а затѣмъ отправляться въ міръ иной.

Чертова пѣсня На голосъ Teufelslied Средь рѣкъ, и доловъ, и степей Дроздовскій насъ ведетъ Спасти отъ ленинскихъ цѣпей Обманутый народъ. Кипятъ большевицкія орды И пѣнится чернь, какъ волна, Но мы не сдадимся, мы храбры и горды, Русь будетъ навѣкъ спасена. Пр.: Въ бою противъ красной отравы Встрѣчаетъ насъ хохотъ чертей, Ха, ха ха ха ха, Не жаль за Царя, ради чести и славы, Ни крови, ни жизни своей. Когда настигнетъ насъ въ бою Смерть собственной рукой, Еще упрямѣй мы въ строю — Пусть льется кровь рѣкой! Въ тотъ день, какъ чеканно дроздовцы Съ побѣдой войдутъ въ Петроградъ, Къ намъ каждый погибшій соратникъ Незримо опять встанетъ въ рядъ. Пр.

Какъ правильно пить пиво въ банѣ. Во-первыхъ, его лучше не пить нужно пить послѣ бани. А во-вторыхъ, употреблять горячимъ (погодите падать въ обморокъ, рѣчь не о лагерѣ). Судите сами: «Взваръ. Возьми пива домашняго или простаго чернаго, вскипяти, положи черносливу, изюму, немного перцу, инбирю, меду и кипяти, пока изюмъ и черносливъ разварятся. Взваръ пьютъ горячій. Взваръ, приготовленный другимъ манеромъ. Вскипяти пиво, положи брусники, инбирю, перцу, меду, увари и подавай горячій. Въ зимнее время, въ Сибири, многіе пьютъ взваръ; послѣ бани, онъ очень вкусенъ и пріятно волнуетъ кровь. Наши старики любили его пить, особливо сходивши въ баню». (Авдѣева К. Ручная книга русской опытной хозяйки. Ч. ІІ. С.-Петербургъ, 1846). Пріятно волнуетъ кровь! Какъ тамъ было-то—«Наши дѣды ѣли-пили просто, а жили лѣтъ по сто».