М.Обнорский|PRZ

Просьба во время чтения поэтических текстов руководствоваться исключительно данным техническим заданием.

Марк Обнорский Из жизни Пофистала Затонского Читать Стоя перед грязным зеркалом в ванной, Пофистал глядит на то, как волосы падают и оседают в давно пожелтевшей керамической раковине. Дело сделано — теперь возложив на лоб венец из волос, он точь-в-точь монах из книжек, готовый отречься от всего мирского и суетного. Иллюстрация: С.Н. Рерих - Святой Франциск Ассизский

Смерть Узурпатора С громким хлюпающим звуком ботинок застревает в болотной грязи. Я пытаюсь вытащить его, но ничего не выходит. Изерге строго наблюдает за происходящим. - Я же просил не сходить с тропы. Похоже, помощи ждать не стоит. Лес не собирается отпускать ботинок - расслабив шнурки, я с досадой наблюдаю за тем, как он исчезает в глубинах болота. Одно я знаю точно - без обуви в лесу не выжить. Встав на колени, я погружаю руку в густую бурую трясину - нельзя позволить экспедиции закончится здесь. Через пару минут насквозь промокший ботинок снова сидит на моей ногой. Надо идти. Изерге - коренастый мужчина с большой и красивой залысиной, обрамленной уже седеющей шевелюрой. Я нашел его в деревне неподалеку. Вернее, неподалеку она была дня три-четыре назад. Сейчас уже поздно возвращаться. За несколько хрустящих столичных банкнот Изерге согласился провести меня в самые глубины местных лесов. Чужих здесь не любят - такова традиция. Наверное, потому Изерге относится к этой экспедиции с такой неприязнью. Вот мой проводник резко сходит с тропы и ступает в бурелом. Странно, но ветки под его ногами совсем не хрустят. Вскоре мы добираемся до поляны - сюда уже не добирается солнечный свет и повсюду царит приятный глазу зеленый полумрак. Где-то слышен звон ручья - Изерге предупреждает, чтобы я не вздумал пить здешнюю воду. Местные полны суеверий. Я грею ладони над тусклым, почти холодным, огнем, Изерге сидит неподалеку. Обычно, у костра рассказывают истории. Наверняка, моему проводнику есть что поведать, охотники - это настоящая кладезь интересных баек. Но Изерге лишь отворачивается и глядит на языки пламени - те отражаются в его подслеповатых глазах. Затем достает свою винтовку и долго чистит ее. - Завтра мы возвращаемся. Дальше идти нельзя. Дальше - кереметь, - впервые за наше совместное путешествие, он снял свою охотничью шапку и потупил взгляд. Я последовал его примеру. Я не спорю и не сопротивляюсь - таковы здешние правила. Значит, остался один день. Будем надеяться, этот день потрясет всю современную зоологию. Когда-то давно, когда бабушка была еще жива, она доставала толстую книгу и читала ее вслух. Я садился рядом и внимательно слушал каждое ее слово. Одно место мы читали особенно часто - о Звере. Чудовище с семью уродливыми головами и десятью рогами, похожих на те, что носят козлы. - Бабушка, а этот Зверь, он и правда существует? - Разумеется. Иначе бы об этом не писали, правда ведь? Она улыбалась и продолжала чтение. Я начал изучать зоологию, в которой быстро разочаровался. Никаких семиголовых зверей там не было, а ко мне относились, как к дураку. И вот я здесь. Пламя потихоньку тухнет и Изерге подкидывает хворост. Время спать. Ночью лес оживает - повсюду слышны шорохи, осторожные, еле заметные шаги, а на затылке чувствуется чей-то пристальный взгляд. Во взгляде этом нет голода - лес хорошо кормит своих обитателей. Глубокое недоверие ко мне и что-то еще - отчаянный страх перед кем-то другим, перед чужим, забредшим сюда Зверем. Изерге будит меня за пару минут до рассвета и без лишних объяснений ведет меня сквозь непроходимую чащу. Теперь и мои шаги стали бесшумны. Над самыми верхушками многолетних елей и сосен начинает светать. Вокруг - абсолютная тишина: нет ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Кажется, даже рассветное солнце не способно отогнать холод, крадущийся вдоль моего позвоночника. А на холме впереди стоит Зверь. Семь голов поворачиваются к нам. Затем все разом склоняются в одну сторону. И велят опуститься на колени. Исчезает даже свежесть леса - пахнет безграничной властью и одним единственным желанием - чтобы здесь не осталось ничего чужого. Раздается громкий хлопок. Затем еще один. Изерге методично отстреливает каждую из голов Зверя. С каждым выстрелом лес словн выдыхает. Существо на вершине холма не двигается и продолжает глядеть мне в глаза, словно прощаясь с верным слугой. В слезах я стою на коленях у трупа Зверя - нет ни семи голов, ни десяти рогов. Обычный волк, истекающий кровью из семи пулевых отверстий - вот он, мой Зверь. - Ему здесь не место.

"Мшелоимец" Сегодня великий день. Наконец-то я нашел достойный чемодан, единственный в своем роде, непростительно огромный и дешевый. Сюда влезет вся моя жизнь. Воодушевленно оглядев комнату, я хватаю первый попавшийся сборник стихов и швыряю его в эту бездонную пасть. Вся правая половина теперь пустует, здесь собрались книги, фотоальбомы и рукописи. Остается разобраться с самым тяжелым. Слева ютятся бывшие жены и друзья, уж давно позабывшие обо мне. Все это нужно сложить, утрамбовать и ни в коем случае ничего не забыть. Память — это единственное богатство стариков. Кашляя и задыхаясь от пыли, я пробираюсь сквозь эпохи собственной жизни. Вот, к примеру, старый позолоченный компас — его подарил старый моряк, думал, это безумно практично. Состроив радостную рожу, быстро закинул коробку с безделушкой на полку и попытался забыть. Не вышло — я помню все. Запустив руку в очередной комод, касаюсь чего-то незнакомого. Все тело покрывается жуткой судорогой. Чужая текстура, странная форма. Тщательно обшарив каждый закоулок собственного сознания, понимаю — этому предмету здесь не место. Его нет в моей жизни, ни в одном из ее самых слепых тупиков. Повинуясь необъяснимому, животному любопытству, я выуживаю этого нарушителя. Пачка писем: толстая, плотная и тяжелая. На каждом из них — автограф человека с моим именем и адресом. И подпись незнакомой женщины из города, в котором я никогда не был. Все мысли о чемоданах, старых друзьях и любовницах растворяются в чужих словах. К горлу подступает горькая тошнота. Кто эта женщина? Что это за город? Как я мог это забыть? Господи, как же болит голова! Смеркается. Нужно что-то делать, принять решение. Выуживаю одно из писем… «Любовь моя…» Нет. Я швыряю ненавистные бумажки в камин. Огонь с радостью их принимает. То был другой человек. У него было меньше морщин на лице и больше свободного места на полках. Чемодан ждет.

Герберт выуживает сигарету из пачки и зажигает ее. Едва различимый за толстой оконной рамой кусок ночного города с радостью впитывает вкусный дым. С каждым вздохом Герберт чувствует приближение смерти. Всю жизнь он бежал от нее, откладывал эту встречу, но теперь бежать некуда. Такая неизбежность успокаивает. Сегодня или завтра, в зависимости от часового пояса, - конец, в этом нет сомнений. Опираясь на костыль, он делает глубокую затяжку и через несколько сладких секунд выпускает ее наружу, в темное небо сверху. Этого ощущения будет не хватать. Снова тот странный сон, такой же, что и всегда. В первый раз это произошло неприлично много лет назад. Только сейчас Герберт осознает свою старость. Тогда не было курения, пенсионных забот и равнодушия, присущего всем старикам. Был только апельсиновый сок, мягкая кровать и английский пудинг по четвергам. Никаких мыслей, только ощущения. Он много раз думал о том, как встретит смерть. О том, что кому оставит, кто будет на похоронах, что будет дальше, как приведет дела в порядок - так ничего и не сделал. Тот сон… На следующий день случилось что-то нехорошее. Отец то ли умер, то ли ушел к другой женщине - мать так и не рассказала. В следующий раз сон предшествовал аварии. Так он стал инвалидом. Еще один - и от него ушла жена. И вот снова этот сон.. О счастливых моментах никто и никогда не предупреждал, никаких снов, видений и бессонных ночей с полупустой пачкой сигарет. Ни единого благого знамения. Больше Герберту терять нечего - дальше только смерть. Он не может представить себе возможность еще больших страданий. Вот и сигареты кончаются. Где-то далеко на востоке начинает проступать рассвет. Герберт садится на кровать, делает глоток воды с сахаром и снова глядит в окно. День его смерти вот-вот наступит. Он и не подозревает, что сегодня ларек с сигаретами будет закрыт. И придется идти далеко. А больше в этот день ничего и не случится.

Друзья, 29 мая в 18:00 состоятся чтения, в которых я приму участие. Г. Калининград Библиотека им. А.П. Чехова Московский проспект 39 Буду рад увидеть всех, кто сможет прийти.

Человек с похорон | Марк Обнорский Смерть и следующая за ней скорбь — устоявшийся за многолетнюю человеческую историю ритуал. Нитями горя на этом конце управляет некто незаметный, невидимый, но каждому знакомый. Публикуем рассказ «Человек с похорон» Марка Обнорского. Читайте здесь Примерное время чтения — 4 минуты. #авторское #рассказыРД #современнаяпроза

"Барвинковые сны" в журнале "Гербера", 23 выпуск. Читать. Страница 68 - для ленивых.

Марк Обнорский Медный тигр Читать Шрамы позволяют себе болеть только ночью, когда никто не видит. Полковник Августо Ганибал Жуков глядит в зеркало на свое старое изрезанное тело, как на что-то чужое, незнакомое, а главное - отвратительное Иллюстрация: Неизвестный автор. Из коллекции маргинальной латиноамериканской живописи, Флорида.

«Тупиковая ветвь» В глубине леса, на самом высоком и густом дереве спала обезьяна. Миллионы лет спустя её бы назвали сложным словом «ардипитек» и дали бы ласковое имя «Челси». Уместив свою тушу на удобной рогатине из ветвей акации, Челси видела сны — пугающие и притягательные одновременно. Большой каменный лес и голые существа, прикрывшие свои худые телеса серыми многослойными листьями. Никто не обращал внимания на Челси, не бил себя в грудь, не издавал гортанных звуков. Кажется, этим существам вовсе не интересно спаривание. Мощный живой поток затянул её внутрь одного из каменных деревьев. Там особи рассаживались и долго-долго глядели в светящиеся штуковины. Время от времени они вздыхали и уходили пить тягучий и неприятно пахнущий напиток. Затем — обратно к светящимся штуковинам. Челси последовала их примеру — покрыла себя серыми листьями, уселась на деревянную подставку и начала что-то делать. Лапы двигались сами собой, светящаяся штуковина довольно урчала и мигала зелёным цветом. Кажется, это не так уж и сложно — с этим справилась бы даже самая отсталая обезьяна. Существа постоянно оглядывались на шумный круг на внутренней поверхности дерева — а затем все одновременно поднялись и исчезли. Челси не последовала их примеру — продолжала тыкать и радовалась. Это занятие вызывало непонятное привыкание — кажется, если правильно и много тыкать, то тебя поблагодарят, а она не отказалась бы от жука или банана. Может, даже выдадут собственное дерево — такое же огромное, каменное и величественное. Оттуда её выгнал некто по имени «начальник» — мол, слишком подозрительно работала. Понятие «работа» было ей незнакомо, так же как и иерархия в офисах по продаже бумаги. Выйдя на улицу, Челси огляделась и поняла — ни единого зелёного дерева. Только иссохшие, твёрдые подобия с выдолбленными внутри дуплами, откуда то и дело вываливались другие голые обезьяны. Те выглядели измотанными и жалкими — в её родном лесу таких обычно оставляли погибать. Большое звериное сердце пропустило удар. Неужели так каждый день? Всю жизнь? Это ужасно. Именно сюда попадают плохие обезьяны — в место для самых агрессивных, унылых и грустных особей. Позже это назвали бы адом. Всего лишь сон — шерсть Челси встала дыбом, а хвост свела болезненная судорога. После такого кошмара непременно нужно перекусить. Она всё дальше и дальше углублялась в лес — пищи нигде не осталось, только огрызки, которыми Челси, как приличная обезьяна, брезговала. Где-то хрустнула ветка, появился леопард — огромный, злой и голодный. Недавно он убил лучшую подругу Челси — её бы назвали Карлой. Сейчас он явился за добавкой. Внезапно обезьяна схватила палку — кажется, это несколько смутило леопарда. Что-то неестественное и гнусное было в этом действе — никто так никогда не делал. Холодная, чужая и тяжёлая — такой можно убить. Перед глазами мелькали усталые голые обезьяны, каменные деревья и светящаяся штуковина. Нет, так нельзя — это всё испортит. Челси отпустила палку. Леопард бросился вперёд и вонзил клыки в горло несчастной Челси. Горячая жидкость потекла по ухоженной шерсти на землю первобытного леса. А палка так и осталась лежать — после никто так и не додумался воспользоваться ей. И не было голых обезьян, каменных деревьев и светящихся штуковин. Иллюстрация: Henri Rousseau - Le Rêve

"Господь швыряет чайники" На балконе грохот - шторм бушует, словно празднуя мой день рождения. Темная комната то и дело вспыхивает в свете молнии, а коллекция заморского фарфора дрожит и норовит обрушиться вниз, уничтожив своего владельца. Надо уснуть…

"Господь швыряет чайники" На балконе грохот - шторм бушует, словно празднуя мой день рождения. Темная комната то и дело вспыхивает в свете молнии, а коллекция заморского фарфора дрожит и норовит обрушиться вниз, уничтожив своего владельца. Надо уснуть…

"Господь швыряет чайники" На балконе грохот - шторм бушует, словно празднуя мой день рождения. Темная комната то и дело вспыхивает в свете молнии, а коллекция заморского фарфора дрожит и норовит обрушиться вниз, уничтожив своего владельца. Надо уснуть, меня уже заждались чудесные симметричные грезы. Сегодня пятница, по расписанию должны сниться бабочки, пришпиленные к доскам: строго в алфавитном порядке, с подписями на латыни, стерильно и прекрасно. Я вижу хаос, глупые и ненужные движения, а в центре этого ужаса - Господь Бог, смеющийся надо мной. Таких кошмаров не видел никогда и надеялся никогда не увидеть. Укутавшись во влажные простыни, я гляжу на чистое небо за окном - шторма больше нет. Какая гадость - обещали еще один день ненастья , как можно так нагло лгать? В голове такой же бардак, что и в прогнозе погоды - явление Господа полностью перекроило весь мой распорядок дня. Из омута мрачных мыслей вытягивает воспоминание о вчерашнем шуме на балконе. Посмотрим, что принес ветер. Все гортензии пали, а значит придется пронумеровать погибших, занести в список и в День Покупок пополнить запасы горшков. Посреди черепков валяется старый, черный закоптившийся чайник. Никогда шторм не приносит ничего полезного - только мусор. Вот уже четырнадцатый чайник за пять лет, еще и без прорезиненной ручки - такие никому не нужны. Измерив все параметры находки, я внимательно осматриваю его вороную поверхность. На пузатом боку что-то есть, витиеватая надпись - «Дорогому Дураку на день рождения». В голове роятся сотни вопросов: почему дурак, почему именно этот балкон, почему именно сегодня? Весь тщательно выстроенный миропорядок рушится из-за какого-то старого чайника. Таким ли я видел конец своего мира? Нет. Чайник заполняется слезами беспомощности, взгляд мутнеет, к горлу подступает тошнота, а ноги подкашиваются. Гадкий, гадкий, гадкий мусор... Снаружи царит глухая тишина, весь город накрывается темным непроницаемым куполом - шторм возвращается. Ветер принес, он и заберет - верну находку обратно, в самое сердце бури. С молитвенным видом я протягиваю чайник туда, где сверкают молнии и рокочет гром, туда где Господь и его проклятые подарки. Шторм со злобой выхватывает свой подарок из рук и уносит его обратно в серое небо. Гляжу вверх пока не начинает ломить шею - там молчат. Ночью с субботы на воскресенье всегда снится одно и то же - любимые серебряные чайные ложки, выложенные по дате и месту производства. С ожиданием неладного я предвкушаю очередную издевку от высших сил. Нет, все как обычно - упорядоченно, надежно и симметрично. Тяжелая голова наполняется долгожданным спокойствием - Господа здесь больше нет. На следующее утро в балконной грязи лежит чайник с гравировкой: «Дорогой Дурак, я сделал все, что только мог. Прощай». Теперь Господь молчит и я тому безумно счастлив. Иллюстрация: Giorgio de Chirico - Le Muse inquietanti

"Ибо больше здесь никого нет Ч.1" Отец смотрел с гордостью, а мать со слезами - именно так запомнился день, когда меня принесли в жертву. Первенец, красивый, умный и сильный, с жизнью впереди - идеальный кандидат на роль жертвы. Так сказали все - все же и поверили. Со мной отправили девушку, самую юную и любимую - оттого и неразумную. Поля сменялись дорогами, а дороги рекой - впереди осталась только пустыня. Как раз тогда спутница моя и исчезла, мол, так делают все - сбегают в соседнее поселение. Я не поверил - пора стояла плодородная, без жертв не обошлось. Ничего, меня хватит с лихвой - у бога Пустыни нет более верного последователя. Босиком я ступал по раскаленной поверхности пустыни, каждый шаг дарил мучения, а ступни обрастали тонкой сеткой из капель крови - такова традиция. Песок впитывал багрянец и благодарно вел меня вперед, в свое сердце. Сердце жаждало почувствовать Бога, а глаза - узреть его стать, приходилось душить страсть в зародыше и упирать взгляд в песок, повторяя знакомую с детства молитву - «Ты бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» - жертве следовало быть смиренной. Моя кожа, такая гладкая и прекрасная, быстро иссохла, а ноги, такие крепкие и сильные, покрылись красной коркой и страдали. Язык болел и саднил, повторяя молитву раз за разом, жаркий день сменялся ледяной ночью вот уже дюжину раз - Бога Пустыни не было. Похоже, я недостаточно страдал. Шел тринадцатый рассвет, все тело ныло от голода и жажды, а в голове поселилось сомнение. Усевшись у подножия дюны, я глядел на солнце - то глядело в ответ. Подул горячий ветер и послышался шелест - песок звучит не так, это точно. На вершине дюны, ставшей моим убежищем, прямо перед светилом, возвышались таинственные силуэты. Забыв о болезных ступнях, не обращая внимания на стертые в кровь ногти, я по-звериному на четвереньках взбирался по горе, прямо к фигурам на вершине. Сердце сжалось в тугой узел, ведь знало - конец близок, совсем скоро страдания исчезнут, как ночной холод с рассветом. Выстроенные в ряд, сложившие руки в молитвенных жестах, они были все как один мертвы. Тонкая, словно пергамент, кожа осыпалась и с тихим шелестом уходила с ветром. «Ты бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» - так говорили перед смертью и рождением, в детстве и в глубокой старости — то были главные слова в жизни моей родины. На шее последнего в процессии висела глиняная табличка, старая и истрескавшаяся. На ней высечены слова: «Я бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет». Табличка оказалась тяжелее, чем думалось - спина мгновенно прогнулась и заболела, пришлось встать на колени - впервые за путешествие я застонал от боли. Язык извивался и повторял одну и ту же молитву: «Я бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» Не знаю, сколько с той поры минуло рассветов - время не важно, осталась только боль и ожидание - ожидание следующей жертвы Бога Пустыни. Иллюстрация: Henri Julien Félix Rousseau - The Sleeping Gypsy

"Барвинковые сны" Вот уже год бессонница играючи сминает все надежды на хорошую жизнь. Я выхожу на переулки родного города и ищу утерянный сон. Этим я занимаюсь все свободное время. Она всегда со мной: целует в щеки, смеется и заглядывает в хмурые лица прохожих, обещает скорую встречу. Стоит чудесный синий вечер. Солнце отражается в окнах, а Москва утопает в прекрасной, похожей на шоколадное мороженое, грязи. В глазах мутнеет, а к горлу подступает тошнота. Вспоминается время, когда для сна было достаточно пары страниц Чернышевского - то была голубенькая школьная книжка с забавными сносками. За Чернышевским последовали таблетки, молитвы и медитации. Целые стада овечек были подвергнуты арифметическому геноциду. Впереди вышагивает мужчина, а в его руках - испачканный чем-то голубым ящичек. Оттуда доносится слабый запах краски. Один вдох вызывает давно забытое чувство... Сонливость, глубокую, здоровую, усталость. Руки и ступни наполняются тяжестью, а веки опускаются сами собой. Так я ударяюсь головой о фонарный столб. Улица отвечает глупым хихиканьем. Ее насмешки тщетны — важен лишь человек впереди и этот ящик... Такое чудо упускать нельзя. Аллея, за ней переулок: вперед, налево и снова вперед. Вот моя цель скрывается в подозрительном заведении. Ни вывески, ни витрины - только дверь с надписью: «ПЕЛЬМЕНИ». В этом месте принято не замечать людей, не здороваться, не умничать, не задаваться. Здесь пахнет перцем, маслом и немного хлоркой. Заплатил, поел, хлопнул водки - идешь дальше. Шестьдесят копеек за пельмени и стопку водки! Надо запомнить это место. А вот и мой незнакомец - на самом видном месте. Я сажусь напротив него и... мгновенно падаю в сон, как спелая груша. Комната, а вдоль стен - кроватки с детьми. Быть может, кто-то позволит мне отдохнуть? Нет, их сон священен, и никто не вправе вмешиваться. Кто-то трясет меня за плечо. Кажется, прошла минута или две. - Живой? — напротив беспокоится человек с ящичком. - Ты кто, чем занимаешься? - Я чертежник, в НИИ... - пытаясь отделаться от остатков сна, протираю глаза. Усмехнувшись, он продолжает: - А я маляр, детские садики крашу. Сегодня вот допоздна красил спальню для деток. - И как, нравится? - Разумеется, - он улыбается. - Вот вы, например, знали, что голубой помогает уснуть? Профессия такая, знаешь-понимаешь. - Правда? Звучит прекрасно... - рот сам собой растягивается в мечтательной улыбке. - Никто не жаловался, товарищ болезный чертежник, - маляр подмигивает, - Кажется, тебе это нужно больше, чем мне, - он достает жестяную банку с надписью «МА-15 - Барвинковый Голубой». Что-то в этом человеке заставляет верить. Его чарующая простота подкупает, а перепачканный ящичек кажется роднее колыбели. Совсем стемнело, чудотворец доел пельмени и исчез. Единственным свидетельством нашей встречи стал «Барвинковый Голубой». На тумбе, напротив кровати, стоит драгоценное лекарство. Комната заполняется праздничным запахом краски. Совсем скоро я забываюсь в глубоком сне. Голубая комната заполнена закатным светом. Дети все лежат в своих постелях, но что-то не так. В стороне от остальных, стоят еще две кровати - для меня и бессонницы. Автор иллюстрации - Мария Черныш

"Песнь Хлебов" Кофе здесь приторный и слабый, а чай отдает пылью. Потому попросил стакан молока. С вокзала в центре города на окраину, в душный барак. Жить вместе с одиннадцатью такими же переселенцами, что и я. По утрам - просиживать штаны в бюро трудоустройства, а вечером - протирать все те же штаны в кафе. Так здесь принято. А вот и молоко. Обезжиренное, холодное и пустое. Может, его делают специальные «городские» коровы, сверкающие хромом и полые изнутри? Почти никого уже и не осталось, кафе скоро закроется. От нечего делать рассматриваю работников кафе. Эти люди, они надменно поглядывают на мое «простое» лицо. За ним нет ни тайны, ни душевных страданий. Я лишний в этом кафе, в их бараке, в бюро устройства, в этом городе. Официант хватает еще свежие булки и равнодушно швыряет их в урну. Сердце сжимается и трепещет. Какое кощунство! А перед глазами - детство. Отец вместе с другими выходит в поле. Люди поют. Звучит «Песнь Хлебов». Мелодия и строчки ее уже покинули память. Но остались лица родителей, стоящих по пояс в редкой почерневшей пшенице. Лица простые, но верящие в чудо. Чуда не случилось. Пришел голод. Не случилось чуда и на следующий год. Многие умерли. Но снова звучала «Песнь Хлебов». Вне себя от горя, я бросаюсь к урне. Пробираясь сквозь отбросы, нахожу булки с корицей и судорожно запихиваю их в рот. Звонит колокольчик на двери, в кафе поздний посетитель: лицо простое, ни тайны, ни душевных страданий. Со слезами в глазах, я протягиваю ему последнюю булку. Тот жадно кусает ее.

В семидесяти шагах стояла симпатичная девушка. Одета она была в красное платье — точно жук-солдатик. Хмуря лоб, она пыталась о чем-то подумать. Похоже, не удавалось. Как мне хотелось помочь ей, заставить мысль течь свободнее! В тридцати шагах — дама средних лет. Такая толстая, она все потела и потела. Казалось, вот-вот захлебнется. Вероятно, с ней было о чем побеседовать, но желания делать этого не было. Куда бы направиться? Чуть ближе, в двадцати шагах, на лавочке разместилась пожилая пара. Склонив седые головы, они шептались между собой. Такие счастливые, они смотрели в мою сторону с нескрываемой гордостью и слезами счастья. Не знаю, кто это, но один их вид навевал тоску! Не туда, это точно. В двух шагах — какая-то барышня, а поодаль — мужчина в рясе. Наверняка не настоящий священник. С крайне озадаченным видом девушка смотрела на своего жениха. Идти некуда. — Согласны ли вы взять ее в жены? — Согласен!

Красный Ара в белом снегу День стоит морозный. Лучшей погоды для прогулки не придумаешь. В гуще сибирских лесов бродит Пегеней. Подслеповатым взглядом он обводит свои владения. Его долгая жизнь близится к концу. Каждое дерево, каждую скалу и берлогу знает, как свои пять пальцев. Даже с таким зрением - заблудиться сложно. Akseli Gallen-Kallela ~ View Across the Lake, 1920

В силу действия снарядов войны Под пальцами в головокружительной пляске движутся бумаги. Рассекая журнальный столик, они напоминают невест в белоснежных платьях. И нет ничего прекраснее. Вряд ли я когда-то еще увижу что-то настолько чудесное. Стоит насладиться тем, что есть сейчас, — пока на тонких, почти неосязаемых нарядах не появились подписи, пока танец не завершился.

Скоро или Не скоро