саша стишит

я влеком во войну войною пью вино, выверяя вой вольнолицых. извечно в вогони, весомо-вольный, но ввек выходной

о побочных звуках за горбатым гротом над прохвостом-богом грозы молчат. повинуются большой терции; с ее приказу и образуются человейники. грохочут в грации непостоянные, отрицательные танцы управления государственными структурами горя горького. ветр за ветром хлебом, солью и липким фетром ткут бездумье, рыбешек – с гарницы и твои ребра шершавые к станции наконец-то приволокли теперь с опаской над речкой вязкою грязно-серые маски лиц расстреляли десять лисиц а ночь грабит стихи несвязные слушай, раз не смотрел никогда там сегодня, где водка-матушка, с рук святых обвалилась звезда /ноябрь ‘25 (с редактурой)

*** в громких карнизах певчие плашки – синицы. голуби. воробьи пташки, испугавшиеся холодильника – человеки. на свежем бетоне – тли зимой – ледные прутья летом – летные братья лопнут, но не сорвутся после нулей – отвечают: “ну да” на вопрос: “они все же скребутся?” им нужно чесаться. судьба дерева, – воля моя!, – судьба сердца – спать, света заждавшись, но дни так истошны, румяна чуткость и ночь нежна

это вещи падали в меня и я падала в вещи, осторожная, как воробушек, босой шар среди теплого снега и как в дарах уставала сладость, трепещущая и рокочущая, и казалось бы: свершения для птиц – это лишь утащить кусок булки они не находят тепла и не знают, что такое простынка. они летят вместе с эхом, вошедшим в короб, не терпящим слоения звука но разве не телу нужно падение и не отзвуку нужно звучание в нем сенсорика стала безвидовой и безвизовый путь оплетал перелеты от холодильника к морозильнику от волгоградского до литейного далеко блеклый свист проходил сквозь отсутствие изоляции и оставлял в зрачках вечные катаракты через звучание чайной ложечки

полупустоты периода он серый на белом он облизнулся однажды бронзой или каким-то еще металлом латунью, может. моей ладонью позеленевший от кислорода, твой взгляд в цвет под мои коленки /декабрь 24

я влеком во войну войною пью вино, выверяя вой вольнолицых. извечно в вогони, весомо-вольный, но ввек выходной

когда волны света меняют свою позицию, начинают лететь как-то странно – человек вдруг улавливает сигналы из дремоты в тени предвосхищения когда человек вдруг рушит божественное начало – от шквала дроби складывается медведица, теряющая звезду и тоскующая по лохматым спектральным детям когда мать вдруг теряет своего наблюдателя – тогда я раскрываюсь, подняв голову в ее поисках, и кобальт неба на фоне белого пластика уже не кажется флуоресцентным

путевые заметки художника есть схожесть в угле что сечет подбородок и в цвете глаз и крое волос но твой нос не настолько выточен а мой взгляд не настолько вымучен и теперь от неточности линий на весь город разит нафталином вчера я купила пузырь сахалина и кислый кофе на станции петроградская /май 24

я вижу глаза на пайетках и в валиках их блики играют в крестики-нолики нулями строят диагональ может, глаза не имеют формы, и я придумываю себе рты под ними? радужки дуги опишут кругами дороги протоптаны в два сапога значит, что живо, выходит, что скользко, и глухо, и не спрячешься ото льда здесь бредут вглубь, кого серпом косили на окраинах сивых дорог. кого без имен с колыбели изгнали и кто трепет не спел и не смог схоронить в белом как снег караване верблюды надкусят углы караваев замглится оазис сибирских елей мы белыми вербами в черных ресницах как танковых гусениц гробная речь кто стали такими, тому позволяли глазами из глиняных баночек стечь

все же руки в пере обретают излишне простые мотивы и веры остались все там же где вешались те, кто так предан доверьям и дверьям и буквам *** где крики там звуки

я вышла гулять а там белый кусачий снег на нем наст- авление. наст- ает говорят искупление вас. а вы кто? ах ты брр подведи к исступлению арх нет-нет не меня вон там на настиле зависти кирпатая птица-аист

*** верфь-глыба и было-не было три гроба стоят на отмели успокой испокон веков мы здесь пьем и за море и за упокой нет не трогай языком рюмку юнга ты снова прилипнешь к трюму

хитра рысь в ней оскален зуб пускай плоскость земель воздымается став проекцией четырехмерного мира! во слабых пространстве где острота хищных глаз искривляет картину времени ты косуля ты чувствуешь вакуум? когда тебя лапой закручивают как юлу когда конус пасти рвет путы и рвется к рулю мирозданий? канна дура шею сама распорет один черт горизонт событий

читай мои письма ьдубин-умок после выдох дний и первы йвдох на рассвете глас скис умолк кто-то падает в ржавчину хвороста

земляной вал к небу арка. скрежет пыли прилипающей повсюду оставляющей на коже след садового кольца поезда давно закрыли вход под землю – лезь в уста подавившегося трубкой перехода-мудреца вид с балкона – черной дурью тянут ребра грязи старь в мутном зеркале скамейки тусклых зим тугая сталь

посвящение снято этот остаток чувства он знаешь как ползти в бездорожье по снегу как внезапно открытый зимник обесчещенный сапогом этот отблеск ты меня слушаешь? одноликий со бликом на стыках граненых стаканов, раскричавшихся треском рябины в подоконных нетающих льдах пена на браге – гравюрой портретные сходства. в глотке рвотка от самогона теплый секс вино-ватным стеклом – это смежное с русым и с русским это единым сюжетом корим я. но разве то блядство? я стал так прекрасен так непокорен непокорим

межпланетные войны череп крик обволок как слизь защищает, не дав распороть на орбите с легким испугом вдруг смотрю как, кромсая плоть, луны режут туман полукругом я забыла, зачем люди спят зачем они спят друг с другом? /23

столкновение вслед пустынь растянулась роща во псаммите пророс кипарис он немощен проход через дюны клюквенной формой рабскими дланями вымощен мечети, сгоравшие во грехах сотни раз. чумазый арабский мальчишка придумал, что смерть на распяьти – отцовский указ “вы знаете, тетя, как было страшно мне за всех братьев своих вифлеемских?” /23

ах ну зачем же здесь троепятыми худокрылыми скудоумными привиденьями стелются рябчики и все свищут мне в ухи покорные свои глухие, почти что истомные доказавшие несмирение обуздавшие покаяние научившие тварь спасению песенки! ох почему же мне мама так холодно зябко промозгло лежать стало вдруг внутри гулкого кафеля? ух поцелуй же мене напоследок моя прародительница созидательница пока белый не стал вишневым пока тело не стало грязное

тупым клином взошел в квадрат тот мотив, что я долго хранил кол осиный в степени двух он и ноги, и грудь пронзил не смей думать в дымчатой тьме, что летит тебе в веки, брось она – как сиротскому брату брат, так и первому илу рознь здесь остаться и здесь поесть там умыться. разденься, влезь мою юность твой бес хранит я презренен, значит, аз есмь