Стихотворения для чтения

НАТА СУЧКОВА *** К деду Степану никто не приходит,  не приберётся, цветов не снесёт.  Вон у соседа галдят, хороводят,  точно не кладбище, а Первомай.  Вон у соседа невестка и внучек  лавку поправили, листья смели,  и серебрянку ему из баллончика...  Тоже нашёлся мне тут пуп земли!    Чушь, но приятно. А жизни здесь много:  заяц метнётся, вороны скрипят,  вон майский жук, а вот жук-носорога,  я уж молчу под травой – зоосад!    Вроде оно много чести не надо:  славно зарыли – лежи да сопи.  Там-то хозяйство, куда без пригляда!  Гряды копай, то коси, то топи.    Ну, ничего! Вы там, Фрося, вскопайте,  хату отмойте, дрова по местам.  Я тут нормально справляюсь, отстаньте!  Вот и встает дед Степан – сам так сам.    Вот и встаёт дед Степан, поправляет  дуги оградок себе и чужим,  к Варе Безногой дойдёт, протирает  мутный портретик, ей сложно – лежит!    Всё поприятней, ведь баба есть баба,  хочет красивой, хотя что уж там!  В общем, нормально всё, ездить не надо.  Любите, помните. Знаю. Степан.

КОНСТАНТИН КОМАРОВ * * * Выли ли сирены на Итаке, прерывая мирные дела? Подвергался ль Одиссей атаке чёрных гарпий — птиц-БПЛА? Но элементарны страх и боль же, как огонь, как воздух и вода. И земля. Их будет только больше. Меньше их не будет никогда. На ветру эпохи сохнут слёзы и, раззявив электронный рот, вновь про красный уровень угрозы домофон измученный орёт. Тишь. Хлопок. И где-то над промзоной, смешиваясь с гарью и золой, беспилотник падает пронзённый хитроумно пущенной стрелой. И надежду обретая в Боге, бок жены огладивши рукой, слышу я как выстывшей тревоге отвечают воля и покой. Под ночное клокотанье лимфы движется куда-то СВО. И со знаньем дела входит в мифы доблестная наша ПВО.

НАТАЛИЯ ЧЕРНЫХ Конец войны Война уйдет так же, как началась: коротким сигналом, в неподходящее время. Нагулявшись по небу, натешившись всласть, ни попив, ни поев, ни секунды не дремля. И смутится земля босоногой девчонкой нагой: столько лет измывались — теперь ни привет, ни пока. И заплачет солдат, всем красивый и грозный изгой, и запустит последний привет в облака. А в столицах в кафе дорогой предлагают напиток, а в столицах и по областям дни рождения идут. Только нету войны. И по листьям стада виноградных улиток облаками плывут, облаками без влаги плывут. И стоят под дождем у ТЦ, и солдат, и охранник, и подростков компания пестрая. Только все в мире не так. Была битва, была и надежда. Лишь беженец-странник поправляет привычный к обстрелам рюкзак. Я все это видала воочию, я отвечаю за это. Это было мне слышно, как выстрелы с той стороны. Вереница цветов поплывет, и споет свою песню победа. А пока передышка. До новой внезапной войны.

ДМИТРИЙ ЛАРИОНОВ * * * Там вечер начинался с рокота грозы, и мальчик уходил в косую воду — через репей — за вспышкой стрекозы. Она не появлялась сходу, а он достраивал ансамблем в голове такие перекрестные детали, что из одной — сходились сразу две — но на глаза не попадали. Росли пунктирами у ясного пруда /где небо фиолетовым бродило/ кустарники. Но память так тверда, что стало яблоком кадило: на вкус оно пожар. И ни к чему теперь. За гаражом ослеп пустырь в миноре. <...> и стрекоза /горит сухой репей/ — вмерзает в зрение глазное.

АНДРЕЙ ПОЛОНСКИЙ *** На этом берегу, - сказал Иван, - Стоял наш дом. Отец, когда был пьян, Ругал совок, евреев и колхоз, Смотрел на фотки, иногда до слёз, Случалось, доходило. Мать ему: Коль, перестань, - твердила. По уму Нам надо б в область. Что уж здесь теперь? - Не заработать. Пожалей детей. Так и уехали. Дом двадцать лет стоял, Отец, пока был в силах, всё латал, Не разрушал уюта, что ни год - Хоть месяц, а в деревне проведёт. Я тоже приезжал. На сенокос. Потом коров не стало. И колхоз Не пережил великий слом эпох. Но дом ещё стоял. Один из трёх. Ан покосился, нижний сгнил венец. Мать заболела, вскоре слёг отец. Так и ушли – в один и тот же год, Утешил батюшка – любой из нас уйдёт. Я жил в Москве, потом уехал в Крым. Вот здесь был дом. Где мы сейчас стоим. Смотри, какая тихая река, Позолотило солнце облака, Как в детстве. К чёрту, что за ерунда? Приехал сам, тебя привёз сюда? Вокруг война, а я несу свой бред, Зачем нам место, если места нет. Последним жил в деревне дед Петров. Охотник. Помер утром на Покров. Так и лежал. Нашли уже весной. Погнали на хрен. Правда, что со мной?

ГАННА ШЕВЧЕНКО *** Меня на праздник стужи пригласил начальник молодой Гипербореи, где солнце, перемерзший апельсин, не теплится, не светит и не греет; луч фонаря, холодный, как кинжал, овеществляет каждую игрушку. Но кто-то эту елку наряжал, сажал звезду на острую верхушку. Мой мир меня на скидках подловил – блуждаю меж витринами и кротко расходую энергию любви на мишуру, открытки и обертки. Зима умеет путать берега – она меня берет за горло, чтобы распались на сыпучие снега высокие двугорбые сугробы, чтобы в большой, зимующей Москве не стало вьюги, холода не стало – остался свет, величественный свет, Рождественской звезды в конце квартала.

АНДРЕЙ БОЛДЫРЕВ РУССКАЯ СМУТА 1. Весть дурную слыхали мы от гонца, что царёво войско бежит с Донца. Нехорошие разговоры поползли, мол, сдаваться пришла пора, а Москва гуляет, царь у одра, а князья да бояре -- воры. 2. Все вокруг ликуют: сменилась власть. Недовольным тут же заткнули пасть. Пировали -- хватили лишка. И уже на майдане гудит народ, стольный град горит, а в реке плывёт убиенный Отрепьев Гришка. 3. Полыхает война на родной земле, а бояре о мире твердят в Кремле, лишь бы им усидеть покрепче. Не сдаётся только честной народ, всё на фронт последнее отдаёт и выходит врагу навстречу. 4. Разобьём врага и его обоз, помогай Христос, генерал Мороз. Что бы враг у себя ни калякал -- на Руси есть забава с древнейших пор: интервентам клятым давать отпор -- немцам, шведам, ляхам. 5. Ложь сладка и рассчитана на дурака. Только вера в Отечество наше крепка, потому -- неполжива. Мы одна страна, мы один народ, а язык до Киева доведёт. С нами -- Бог, значит, будем живы!

АЛЕКСАНДР ПЕРЕВЕРЗИН * * * Надо честно сказать: не борец и тем более не заговорщик, а незримой печали ловец и холодного ветра притворщик. Притворюсь пожелтевшей ольхой и когда вы пройдёте по лесу, растопыренной веткой сухой под просторную куртку пролезу. Или ящерка в поле пустом. Если галки устроят мне травлю, — промолчу рептилоидным ртом, в клюве хвост, исчезая, оставлю. Вижу тени, пою от тоски, мрачный северорусский Овидий. Чем сильнее сжимают тиски, тем бессмертней я, тем ядовитей.

ВЛАДИМИР СТРОЧКОВ (1946 - 2023) *** Я говорю, устал, устал, отпусти, не могу, говорю, устал, отпусти, устал, не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти, поднимает, смеется, да ты еще не летал, говорит, смеется, снова над головой разжимает пальцы, подкидывает, лети, так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой, я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти, устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять поднимает над головой, а я устал, подкидывает, я устал, а он понять не может, смеется, лети, говорит, к кустам, а я устал, машу из последних сил, ободрал всю морду, уцепился за крайний куст, ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих, ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть, давай еще разок, нет, говорит, прости, я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал, разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети, ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал, и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу, ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

АНДРЕЙ ПОЛОНСКИЙ *** Напиши мне письмо ниоткуда, Из станицы за левым плечом, Ни малейшей надежды на чудо Я на свитках любви не прочёл Только чуткого моря дыхание, Русский Север и крымский прибой, Те места, что оставлены нами, Где мы счастливы были с тобой. В чистой тьме огонек сигареты И по черной воде лунный след.. Никакого спасения нету, Но и гибели, в сущности, нет.

РОМАН СОРОКИН *** Поэты очень любят Босха, но почему он близок им? Да потому что вынос мозга придумал Босх Иероним. А у меня одна картина на загрунтованном холсте: скупая русская равнина в предновогодней наготе. Нет ни дорог, ни насаждений, лишь черно-белая стерня — вот сад реальных наслаждений необходимых для меня. К чему голландские уроды полуживотных и людей, когда в России непогоды всех этих триптихов лютей? Бояться выдумки — не дело, и смерть по факту не страшна: сперва метёт остервенело, а после — снова тишина. Зияет ночь, скрипит берёзка, перед тобой не видно зги, и никаких чудовищ Босха способных вынести мозги.

ПОЛИНА КОНДРАТЕНКО *** Любление телесного покоя прошло по воле внешних обстоятельств. Я сплю теперь на шаг ноги и стоя, к троллейбусным железкам прислоняясь. Не возвращаясь в явь, переключаю то те, то эти (то не те) наречья — и семьдесят по семь на дню прощаю учебный долг, беспечность человечью, чтоб после на мосту обледенелом стоять и зябнуть в несезонных чунях, сквозь веки замечать: немеет с мелом в руке Нева, экзамены почуяв, — и просыпаться, дрогнув трафаретом (вокруг пурга, и контуры нечëтки), перед своим отчëтом и ответом — а за душой ни знаний, ни зачëтки. https://vk.com/wall72407766_12083

ВАЛЕНТИН НЕРВИН ÷÷÷ Поезд отслоился от перрона, расцвела попутная луна. В тамбуре купейного вагона женщина курила у окна. Что ей на дорогу нагадали, что наговорили под шумок, за какие дали-цинандали сигаретный тянется дымок? Женщина за это не в ответе. …Выдали постельное белье и в купейно-сумеречном свете прошлое забыло про нее. Всякое случается, но всё же хорошо, когда сошло на нет прошлое, которое похоже на пустую пачку сигарет. https://aldejournal.com/nervinvalentinchelovecheskimgolosom

ДМИТРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ПРИГОВ *** Там где с птенцом Катулл, со снегирём Державин И Мандельштам с доверенным щеглом А я с кем? - я с Милицанером милым Пришли, осматриваемся кругом Я тенью лёгкой, он же - тенью тени А что такого? - всяк на свой манер Там - всё одно, ну - два, там просто все мы - птицы И я, и он, и Милиционер

ИГОРЬ ПАНИН Камчатка В краю медведей, и вулканов, и рек рычащих я б заплутал однажды, канув в корявой чаще. И ни записки, в самом деле, ни вести вещей. А в темном номере отеля — скучают вещи. Ищи теперь свищи владельца — вот сумка, куртка... Но будет знать, куда я делся, лишь Ворон Кутха. Глубинна, выпукла, обширна страна родная; как накачу стакан за ширмой — не вижу дна я. Хватает мест, где притулиться в простой одеже. Но те, что дальше от столицы, — они надежней. В краю источников горячих — бескрайни дали; меня там ительмены спрячут и камчадалы. Никем особо не гонимый, но беспокойный, осяду в ранге анонима в заросшей пойме. Чтоб заиметь себе по чину достойный выдел. Чтоб непростой моей кончины Никто не видел. https://reading-hall.ru/publication.php?id=30136

АННА ДОЛГАРЕВА *** Расскажи мне, расскажи сказку, больше не могу. Это человек лежит, расцветая на снегу. Это красным он зацвел, как цветок, на остановке. Расскажи мне про котел (впрочем, лучше про котов) и про новые винтовки. По реке плывет топор, прямо до Чугуева. Ну и пусть себе плывет, он в эвакуацию. Абрикосы зацвели рано, не дождавшись марта, и огонь горит на картах и на кожице земли. О земля, сыра постель, вот мужик; орет сирена, но стоит он на коленях посреди трамвайных линий, и пытается он сына собирать из запчастей. Эх, на небе порадей! По реке плывет топор, прямо до Чугуева. Ну и пусть себе плывет, может, он за мир вообще. Города падут во тьму, на ветру дрожит осина. Собирай же, дядя, сына по Донецку по всему. Он восстанет и пойдет, он за нас на небе спросит. Будет лето, будет осень, как-то выживет народ. Собери его, родной, пусть за нас — за грешных, гадких — он заступится украдкой. Мама, мама, я в порядке. Мама, это не со мной. https://magazines.gorky.media/neva/2023/10/stihi-3478.html

МИРОСЛАВ НЕМИРОВ К Семидесятилетию Великого Ноября В синем небе звезды блещут Назревает ураган. Буржуазия трепещет: Ленин чистит свой наган! Тут Керенский начинает Весь зубами скрежетать: Он, собака, понимает, Что придется отвечать! Но не спит Ильич, Владимир Ленин дедушка родной. Наблюдает всю картину, Щурит мозг могучий свой, Понимает: ой-ой-ой! И тотчас дает команду Ни секунды не терять, А немедля канонаду Из "Авроры" начинать. И восставшие народы Тут бросаются вперед, И тотчас заря свободы Над Петрополем встает. https://vk.com/wall23670509_5644

НАДЯ СОКОЛОВА Дед Расползается крамола на родные села. Там, где хутора вилися мужиков веселых – Пляшут бесы вполуприсядь, пол костьми уписан. Пригляделся – то не черти выжрали державу То людской душою вертит черная отрава Дух кровавый ультраправых – тяжкий грех заплечный. С украинского запечья – нечисть человечья. Как взросли на белом хлебе В материнском чреве, В русской оболочке выродки-сыночки? Меж развалин я в опале, нет мне больше дома. А повсюду бродят хари хлопцев незнакомых Телевизор что-то брешет – памятью и тешусь. Как бывало вечер красен хаток малоросских! Где хозяин – на матраце, не холуй в обносках. Прищуром окинешь зорким из пучины пляса: Малоросские вечорки, пироги, ковбасы. Дед Степан жует цигарку, расстегнулся – жарко Байки травит как фашистов порубил на шкварки. «Тут, браточки, до ставочка – (выймет самогонку) – Метров тридцать. У мысочка караси с теленка. Из подобной животины жирная ушица!» У приземестого тына на лежак ложится И гогочет что есть мочи, да на весь садочек. …эх, дебелая левада, ярмарки з шинками, Чорнобровые девчата, руки – рушныками, Удалые козаченьки в русских деревеньках! Все ушло, и нету больше – забурлила зрада. Кто у Раду, кто у Польшу, Я ж остался как примерзший – чужого не надо. Мой внучок галушки топчет, потирает брюхо. Ты за шо продався, хлопчик, за стакан сивухи? Мертву голову волочет панночка-золовка Да сосед секиру точит по моей головке. Вот и все, стучатся в двери, – дайте помолиться, Прощавайте, мои степи, прощавай, столица! Русь вытравливали пыткой. А куда ей деться? Тут же куманек, Мыкытко, мне назначил средство: Посрывали, поскидали креста под сорочкой. Резким выстрелом шмальнуло – прямо в позвоночник. То внучок всадил мне пулю – отспівай, зозуля. Закружила в сон дремучий пуля золотая Так я и лежу под кручей – голова седая. Корчевали наши хаты, сеяли телами. Чую-слышу как расплата дыбиться над вами. И под кожею деревни Я расту обратно в землю твердой костью белой, мертвым русским телом. Вурдалаки, атаманши край села шалеют А земля, как была раньше, – осталась моею. https://t.me/skirdadazhniva/14

ДМИТРИЙ ФИЛИППОВ Под Авдеевкой "Мы умрём под Авдосом", - сказал мне на выходе смежник, Поглядев немигающим взглядом и руку подав. Будет солнце таким, как вошедший в столицу мятежник, И на плечи нам лапы положит век-волкодав. Позывные оставшихся в поле у Царской охоты Утекают сквозь пальцы, но память хранит имена. Я не сплю по ночам и часто курю отчего-то, Я пока ещё жив. Я пока ещё жив. Я пока... Как побитые птицы - идут, ковыляют по роте Те, с кем раньше шутил, собирал нехитрый багаж. Я и сам, как подранок, кричу, кувыркаюсь в полёте, Я как дрон-камикадзе, пикирую к Царской охоте, Чтоб на бреющем врезаться точно в немецкий блиндаж. Нас не надо жалеть, у военных другие замашки. Человек выживает не хлебом и страхом одним. Мне всю жизнь будут сниться Туманы, Мосты, Чебурашка И пропитанный смертью, горящий в огне Коксохим. Пацаны из Москвы, Ленинграда, Донецка, Ростова Навалились на стену всей мощью натруженных плеч, Чтоб в осенней степи растворилась увядшая мова, Чтоб в Авдеевке вновь зазвучала русская речь. "Мы умрём под Авдосом, - сказал мне на выходе смежник. - Или выживем. Тут как получится. Надо суметь". Этой ночью мне снился убийственно белый подснежник И буграми заросшая дикая дивная степь. https://t.me/vozhak_Z/490

МАРИЯ ВАТУТИНА *** Льёт из ведра. Приходят холода. Не наши города горят по телику. В телегу пишут боты иногда: «Умри, тиран!» и «Бот, храни Америку!». У нас-то дождь. А там Армагеддон. Там дом - на дом. Но фронда не расходится, Строчит в айфоне: «Путин, выйди вон!» И нам с тобой желает задвухсотиться.   А мы с тобой стишки, туда-сюда, Спектакль биографический сготовили, Уперто взяли горлом города. Дотошные свидетели истории, Факиры речи, на слова скупцы,  Боимся вслух произнести опасное. Война – болезнь всемирная, глупцы, А смерть детей, выходит, горе частное. Здесь, в наших Палестинах, тишина,   Как у Христа за пазухой, за броником. На всей святой Земле идет война, И дождь стучит, стучит по подоконникам.