✨Маргарита Чекунова🏔Поэзия Nihil⚡

Строители нового космодрома, я был лишь туман. Вы боялись грома.  Мерцая, лавируя на границе, это я кричал вам с древней страницы; это вы представляли мой облик в шлеме, а потом объявляли: не то, мол, время. А потом говорили: «Здесь время мести и давно устарела идея чести». Тогда на улице под часами я плакал вашими голосами. Я падал вниз, в темноту проëма. Мой голос являлся в пределах дома. Вы пили смесь из тепла и виски, а я застывал у подъезда. Низкий, струился дым от горящих пашен. Но я говорил вам с забытых башен, и вы отвергали меня упрямо. Окно. Привычная панорама.  Я был перед вами, мираж и чудо. Исчез в никуда. И пришёл ниоткуда.

Стерх Прав? Нрав. Нерв? Гнев? Стерх, вверх! Март. Старт. Наст. Сдаст крик, блик. Ров. Строф пляс. Глаз вверх, стерх! Вновь дно. Бровь — глаз. Ров — наст. Вот счёт: пой. Стой! Стерх, грех ныть: сны… Всплеск. Взмах. Срез. Страх. Стынь. Стань! Грань. ____ Синь

Так ли: из стен Бастилии в книжные небеса? В камзоле он или в кителе - его не переписать. Ввысь, афоризм заносчиво - птицы в твоих глазах! Так при попытке сжечь его скорее сгорит форзац. Украдкой, упрёком, огненно касаясь, предупредить. Он смотрит с моей изогнутой конторки посереди Не бунты, не революции. Не скепсис, не атеизм. Словами его смеются, но таких не берут в круиз. Всё мягкое и непрочное, скользящее на ветрах обречено, заточено работать на симулякр. Но он в этой книжной копоти, в острой огранке слов. Попытка переписать его переводит к программным сломам. Они перепишут яркое, священное обнулив. А он был свидетель яблока, что пало в глазах твоих. Священного? Перевертыша. Всего, что любил Тартюф. Слова, как иголки ёжика, несладко коснулись губ. Они перепишут заветное, на самой святой из код мистерии Достоевского поставив свой кьюар-код. А он запрещен историей. С ним ли теперь  небеса? Загадка. Насмешка. Глория! Его не переписать. Франсуа-Мари Аруэ. Вольтер. 30 мая 1778 Память❤️Навсегда!

Показать тебе местность, которой владели галлы? Однобокий предмет опасения тёти Гали. Она смотрит  из окон мансарды и думает, как бы словно в том, незапамятном,  к нам не полез француз? Эти сентенции выглядят так скандально, как детский снежок, раскурочивший двери спальни. И если бы авангардист рисовал бы талым, перламутровым снегом, то слышен бы стал и хруст. Я буду молчать  в гостиной у тёти Гали, в салоне у галла, который пришёл ногами, не ведающими вёрсты под сапогами, но выучил фразу: Кутузов, неси ключи Я  только ресница вашей заклятой грусти; я  только страница из книги Марселя Пруста; я траур по всем утонувшим в пене искусства. Скажи мне невнятное слово, но не молчи. Буду писать из города в табакерке. Я всё потеряла и будущее, во-первых. Гонясь за мной, пираты остались  в верфях. Реальность исчезла на маленьком судне вплавь. Я всё раздала, но есть у меня треуголка. И ваш "добрый день" звучит, как разрыв осколка. Я ухожу сквозь сумрачный вход, поскольку.... ➡️ Текст полностью

Песни, ленты, пилотки, кузов — изящное время сороковых! Но вот нам выпадет странный вызов, и он коснётся живых. И в чёрно-белой проекции нейросети предстанет враг, назначенный быть врагом. В тот вечер вспомните песни эти, сделайте выбор, и не раскайтесь потом. С другой стороны, что бы нам ни вышили нейронные нити эпохи-эха, самое главное, некоторые выжили, и главное, поняли это. И вот на стыке полутеней, полутонов, полуритмов, хранящие песни Победы граммофонной пластинкой с Авито, роняли ромашки на серые плиты в облучении невидимых метеоритов. А как бы, а как бы смотрели в глаза другие глаза неизвестных героев? И тишина слышится. И голоса, которые не сыграл бы Егор Бероев, не выразил Шнитке, не описал бы Делёз. Никто не менял бы успех на биткоины. До прожилок, до детских припухших желёз лукавым временем пойманы. Но вспомнятся в ритмах охрипшего эха и письма деда, и холод блокадного января. Ах, если бы только не смешивать чистую реку с мутным потоком, льющимся за края.

Накануне случайной встречи — неизбежность в лифте, поворот головы, воскрылие радости, непохожие на сотни других предопределений. Платина новой, на ощупь родственной на ощупь чуждой, на ощупь избыточной необходимости — мимо! Как жутко и как славно в очертаниях вальса, пока за ними не оттеснится бледный, скалозубый облик дикаря, тень которого прячется за фасадом дома или кафедрой; но безрассудно и резко прикосновение нервного шага к земле, рождающего очертания, не факт, что будущего, не факт, что целиком твои. Кто они, эти мальчики-строчки, девочки-следы, изразцами других шагов не изменившие себя? Угол детства не становится точкой бегства, а белый шар первого самосотворённого покажется ласточкой нового острова, ещё не открытого Берингом.

Это рассказ об ослёнке, идущем за мамой. По раскаленным камням Палестины, по странам, по каменистым ущельям, мимо испуганных стай. Не покидай! Это рассказ об ослёнке, идущем за Богом . По отдалённым следам Предстоящего, в строгом детском, упрямом желании следовать вдаль. Белый, песчаный февраль! След зачастую бывает непостижимым. Свет открывался листу, и листок одержим им? Взгляд удивлен. Любопытно... Крылатый взлёт парнокопытных? Ослёнок идёт вперёд.

Они должны быть о главном или не быть вообще. У каждого два лазурных глаза, шесть ангелов на плечe, синего цвета, бесплотного силуэта, они гораздо мудрее, сказавшего это; их поступь решительна, огненна и легка; они могут жить без знака и языка. Но в день, когда каждый действительно заговорит, проступит нечто, похожее на лазурит, на шорох огня, на торжественный снегопад; услышавший их Чингисхан повернет назад, услышавший их чиновник решит снести; услышавший их терновник начнёт цвести . Они могут быть о главном или не быть; их тонкий голос слышней, чем ночная выпь; они никогда не падали с высоты, и видят сны, которые видишь ты. Так вздрогни рукой, зажмурься и прикоснись. Поверь мне, каждый такой не стремится вниз. Их часто услышат и те, кто немы,глухи... Они не для всех, но со всеми, они - .....📝 а если догадался ... С Днём Поэзии! 🌷

Конквистадор прорывается через зубчатый мрак. Зреет миндаль. Саладин объявляет войну. Мне неотступно видится: ты не враг. Слышишь, доверься мне, я не обману. Транслитерация. Бабочка. Монолит. Поле разбито на пашни. Галоп коней. Вглубь континента тихо идёт санскрит, чтобы однажды выбраться до койне. Где здесь мистерии бабочки над стеной? Где толкование куколки, пубертат? Где объяснение вороха метаной? Детское, спрячься, палец держа у рта. Есть только музыка, кто-то её играл: (в эти же дни, наверное, не судьба) "Надо дружить детям всех стран, всех стран". "Пусть замолчит навеки стрельба, стрельба".

Какими  будем, если будем, когда воскреснем? (Символизм): нет шлейфа возраста, и, люди, мы смотрим искорками лиц того костра, который вспыхнул на стоэтажной высоте: и только небо, только вымпел, и только мысль вместо тел; и только пламя, только плавкость, и мир совсем не плоскостной: тогда узнаю новый  адрес твоих шагов из точки ноль, твоих поступков (ты ли? правда?) вопросы маленьких сердец, что сжались в камень и обратно. Бемоль становится  диез на повороте -- резким скрипом (я изменен или спасен?) тогда в лицо ответит  скрипка, и мы признаемся во всем. Январь. Воронка. Тени. Хрусты. Деревьев мрамор и коралл, и снегопад, и феи грусти за капюшоном, и парад замёрзших лыжников у горок, и апельсин на языке. Земля и  облак, тень и шорох, в твоем продрогшем кулачке клочек исписан -- приключения  непостижимые уму. "Мне хочется просить прощения". И сам не знаешь, почему.

Я говорю вам, что я не из стали. Мой материал подвижен на ощупь, на проверку непрочен. Пока я держала шпагу, в гостиной книгу листали. Птицы пели в мареве, в серебряных  ритмах ночи. Когда подошли к роялю, на улице загорелась иллюминация. Чья-то  тень на балконе стояла. Молчаливая, как вина. Если кто-то войдёт в твою сеть от твоего имени, поймут ли, что он - не ты? Междометие и гортань! На миг повседневности выменяешь планетарий взамен галактической чистоты? О  страсти к зиме, беззвёздном пути обратно знали растаявшие сугробы скал. В воде живет водокрут, но это неправда. Нужно, чтобы кто-то об этом сказал! В тени кажущегося мрамора избитой песней не представляется возможным отделиться от снегопада. Прыгнуть на дно глубокого озера, достать твой нательный крестик! Но мысль с напёрсток, а вы - наперсник, и если вам не интересно, я, впрочем, сама. Не надо. Созвездия мрамора над беззвёздной секундой, таящегося ослепления тайна. Под тенью флага укрыться в песне. Какая мальчишеская ностальгия! Господа, не сочтите за труд, встаньте: это сражение за право быть небесным. Оставьте забытые трепетания: другие - не мы, мы - не другие. Мы скользили с ладоней зимы: они были люты. Хорошо, что никто не заметил падения на спину. Прикосновение самой опасной минуты. Я была только платиной, боясь  расплавиться, наст стал чёрным, у нас так тонки запястья. Нет силы терпеть, но, поверьте, мы любим зиму. Белая бусинка счастья, раздвоенная на части, скользила слезинкой, с ладоней скользила.

🎄🎊☃️ В год наступивший первым входя, смотри: кто-то уже вошёл и украл замок; не замечай телевизор, застынь в двери: слушай, как падает снег, как звонит звонок. Не замечай телевизор, зови своих; все убегайте в город, искать огни. Это не честно: первый январский миг странно начать с обмана и западни. Если включат внезапно -- замри, застынь. Тихо представь, как слушаешь падеграс. Он не проникнет в пространство твоих святынь. Голос его не ворвётся, как Фортинбрас! Строгие жесты, сдавленные слова, паузы, те, что скопируют и грачи. Скройтесь с экрана, плечи и голова: будут петарды, санки, снежки, лучи! Хвойные ветки, стрелки упрямый ход, миги над крышей, лёгкий степной буран. Здесь ещё помнят, как выглядит новый год? Так нарисуй его сам, не смотри в экран.

Я родилась в семье дрессировщиков тигров. Меня кормила тигрица среди песков. Саксофонист на сцене играл пунктирно. Аэроплан в облаках обгонял мотыльков. Мне пели ангелы в час моего рождения. Слова разносили ветры по проводам. Птицы кричали: не существо, а тень я, а я говорила, что их никому не отдам. Но разлетелись птицы, легла собака, на север Африки строем ушли слоны. Я часто ждала карточки или знака, в которых встречались тени другой страны. Мой древний род от Новуходоноссора очнулся в песках и врезался в пустоту. Я была тупиком, в который смотрели зорко живые атланты на древнем Твоём мосту. И десять кровей смешались, как десять граций. Война между ними, но скоро растет трава. И чёрные флаеры здесь да не наслоятся на вбитые под забором мои слова.

🤺Гоним французов! И вот, обессилев, враг отступает, мы рвёмся с трудом. Славный отряд Давыда Васильева входит  в захваченный дом. Штурм позади, но возможны потери. Рано, друзья, предаваться мечтам! Самый горячий, проверенный в деле корнет совершает обход по местам. Что же нашли среди прочих грузов? Карты, оружие, планы врага? Расположение войск французов? Винные подполы и погреба? Нет! У корнета бледная кожа. Нет! У корнета бессмысленный взгляд. Обморок! Встаньте, Азаров, вы что же? Что обнаружил в подвале отряд? Погреб как погреб: бочонок с вином, старые полки воздеты  вверх дном. На паутине - капля росы. Слева стоят грузовые весы. Никто не стрелял - вокруг тишина. Никто не стоял у истоков вина. Никто не  страдал от полученных  ран. Может, ошибся отряд партизан? - Кто здесь? Огня!  А-ну выходи. Сердце корнета чуть бьётся в груди! Ржевский крадётся с оружием  в обход. "Жив наш корнет", - отвечает народ. С честью наверх поднимают его. Не понимает корнет ничего. Тихо глаза открывает герой: "Дом захватили мы поздней порой. Эти весы - вот уж подлинный хлам - лишний с накруткой дают  килограмм". Юноша снова лишается чувств. Отряд не смыкает смеющихся  уст. И кто-то почти бессмысленно, как-то застенчиво воскликнет: - Признайтесь, корнет, Вы - женщина?

Я превращаюсь в шаг , превращаюсь в дождь, который услышит слепой деревенский парень. Когда я так думаю, каплей крадётся дрожь: наш мир, он реален? Касаешься пазлов: "нельзя", "невозможно", "нет". Оно так и станет, если не эта крыша. Я превращаюсь в белый, сусальный снег. Земля да услышит! Как холодно будет зимой; повзрослеет лёд: Он скрипнет, прозрачней зеркала, крепче жести. Застигнутый город спрячется в теплый плед. Кто способен на жертвы? Мне кажется, здесь качается горизонт, а время летит быстрее, чем в предсказании. Материя плачет, колеблется и поёт, как женщина за вязанием. И вот, оттого, что качается всё -- здесь сон, оптический вакуум или степные ветры, однажды я стану пламенем - сжав эон. Послушайте, кто-то здесь точно способен на жертвы!

Была весна. И ветер стих, и скрытный шорох полуиграющих, глухих дождей, которых не встретишь так - лицом к лицу - а только в сонмах стучащих в окна по крыльцу потоком, сонно. Смотрела Женя, как в окно разноударно стучались капли, как в кино, сорвавшись даром в пятнадцать радостных минут дарящей дымке. И мысли прятались в лоскут, как в невидимку. Он ей являлся. Белый снег щекочет темя! Как звук, как слог, как жест, как миг, как скрип, как пена. Он был немыслимо живой, живее прочих. Она писала веткой хвой на стеклах ночью. А он писал ей веткой снов в закрытых письмах. Она хранила от основ обычной жизни все эти резкие огни, рапиры, парус, его курсивы, западни, его папирус.

Как этому образу мысленно отвалиться? (О безобразии тела или лица): Мой Господь просил не смотреть на лица, ведь есть поступки, а главное, есть сердца. Какой день недели? Кажется, воскресение. Видеть наружность, не плача и не грубя? Есть небо, неизреченное вознесение, а здесь не знают ни толики от тебя. Что делать с мираклями, пьесами, танцами? И скрыть пелену визуального -- как могли? Я часто мечтаю о том, как прекрасны субстанции, когда их отправить куда-нибудь от земли, а завтра реальность, мгновенная, как полиция, тебя вызывает и требует протокол. И вот я пристрастней, чем прежде смотрю на лица: ведь хочется, чтобы красиво и глубоко. А как быть с портретами, съёмками, зеркалами? Как скрыть пелену безобразного тем, кто мил? И взгляд в переходе бесформенности с углами бросает в дрожь, похожую на пунктир. И этот пунктир чернеет, петляя в поле том, которому имя -- белый, альбомный лист. Потом начинается: съёмки, театр, подиум, чёрно-смартфонные фото твоих кулис. Спрячь грубокостное, внешнее, низкорослое! Мозг, повторяй: "тенденции", "курсы", "сход". И вот я с ними. И вот я с ними, Господи. Но почему же с ними я, мой Господь?

Утка летит в дымоход, и речные крабы маршем шагают по древней твоей земле. Мюнхгаузен, здесь у тебя говорят неправду: разве добавишь сутки в календаре? Ну кто сказал, что усилием из болота сам себя вытащишь левой рукой за чуб? Этой рукой твоей управляет кто-то? А если так, научи меня, я хочу! Нет ничего невозможного в этой галактике, только никто не додумался так грустить: если мы будем, допустим, в Арктике, обледенеет лестница в небо. Прости! Если до неба достать не получится, если лестница коротка? Знаешь, здесь всё зависит от случая, ещё от монтера, проводника. Кто-то сказал, что человек - щепка: если отчаялся, значит, сам виноват. Мюнхгаузен, ты даже здесь находишь зацепку, думаешь, что оппоненту несдобровать. Утка уходит в небо, календарь - в пламя, время - в воронку, солнце - за горизонт. Мюнхгаузен где-то на лестнице, прямо над нами раскрыл от дождей в бескрайной галактике зонт.

Как найти себя, когда привычный мир рушится? Моноспектакль Маргариты Чекуновой «Чайка учится плавать» рассказывает о поколении 90-х годов, его поисках, страхах и надеждах. Авторские стихи и музыка делают эту историю о взрослении особенно личной. Как появилась задумка — смотрите в сюжете! 🐈