Радио Ностальжи

Честно скажу, я вообще ничего не понимаю с последним функционированием, теперь ушли ответы, которые я прочитать не успел. Один текст я дважды не выкладывал, но он, по ходу, задвоился в разных сутках. Чо за параша творится - я не ебу.

Делирий не у меня, делирий у тг. И то хлеб.

Акция «Рaздeньcя зa тeлeфон» во флaгмaнcком мaгaзинe «Εвpоceти» в цeнтpe Μоcквы, 1 aпpeля 2003 годa. Κомпaния пpeдложилa 20 тeлeфонов Mоtоrоlа C350 пepвым 20 покупaтeлям, кoтoрыe рaздeнутcя в флaгмaнcкoм мaгaзинe ceти нa Твeрcкoй улицe в Μocквe. Ηeдocтaткa жeлaющих oбнaжитcя вo «Двoрцe cвязи» зa «пaцaнcкую» «Μoтoрoлу» C350 не былo. Πрoмo oбoшлocь кoмпании в 40 тыcяч рублей (cредняя зарплата в Μocкве тoгда cocтавляла oкoлo пяти тыcяч). Затo o выхoдке Чичваркина напиcали в 60 cтранах! Ностальгия 👈 Подписаться 👉 Мы в MAX 🇷🇺

Разоренная кухня и грязный пол. Распластался крестом, ушла вся сила, ждал одного – чтобы он подошел. Он шел медленно. Видел его босые стопы. Хотел прижаться губами – и сделал бы, но было не достать. Потом Сашка наступил ему на грудь. Размазало, убило, опьянение – которого ни разу с водки не ловил, даже когда пацаны блевали в кустах. Вова поймал его лодыжку и прижал крепче. Потом потянул к себе. - Володь, у меня ноги грязные. Володь, ну перестань, брось бяку – Его смех. Резко ударил его под вторую лодыжку и Саша с размаху бахнулся на него, верхом. Выматерился, зашипел, навалившись на Вову. - Я надеюсь, у тебя щас хер болит больше, чем у меня яйца. И тогда Вова посмеялся в ответ. Обнял его. А Сашка прижал его руки. - Э, нет-нет-нет. Заказывали – получите. Будем тебя воспитывать.

Сашина жизнь, в общем, была довольна монотонная, скучна и очень далека от того праздника непослушания, который Вова когда-то запомнил. А может, это потому, что рядом был сам Вова. На спарринги он не ходил, потому что последний бой у него был в Дубае, на частном угаре с претензией, в формате «Здесь будет кровь», и противник стукнул ему в дыню от души, а потом два часа сидел у массажного стола, на котором Саша лежал, извинялся и объяснял, что он вообще блядь не собирался: оба понимали, такой прилет смело потянет на уголовку, если будут последствия, и никакие понты про спорт для настоящих мужчин и реальные ставки, реальные конфликты, рыцарский турнир и давнюю историю смертей на ринге этот вопрос не закроет. Дома Саша отсыпался, просыпался, два часа занимался с собственным весом, у него привинчен был турник – и как было на это спокойно смотреть? Капли пота катились по загорелой золотистой коже, и кудряшка у него на затылке мокла и липла к коже, и мышцы под кожей проступали так, что кожу хотелось сорвать, когда он плавно, словно без усилий, поднимался вверх. Отдельная стена была покрытая специальным покрытием, как на сквоше, чтоб не билась штукатурка, он сорок минут без передыху боксировал с теннисным мячом, отбивая его с двух рук, если мяч падал – таймер запускался заново. Перед первой рюмкой водки он бахал полную рюмку капсул и таблеток, которую тщательно собирал с вечера: какие бы не бушевали страсти. Первое время он еще пытался уходить на пробежку и в басик, физуха по замыслу должна была занимать полновесный рабочий день, но Вова вис на нем, уговаривал, напоминал, что не виделись с его днюхи, сраную прорву времени, что еще немножко, чуть-чуть, что не грешно и подпроебать малеха – Сашка сам всегда это говорил. Тогда Вова не понимал, как он переживал за свою подготовку и что происходило у него в карьере. Все казалось шоколадно, пацаны завидывали, бабки – вроде как – били ключом, окна Сашкиной хаты смотрели на Волгу. Вова не спрашивал, «как он жил» - любимые Сашкины слова. Зачем? Зачем было оглядываться, на ерунду, и морок, и ошибку, и пустоту – когда наконец все стало правильно и началось настоящее, их общее, которое Вова знал прекрасно. Пока он делал жим, Вова забирался ему на спину и обнимал всем собой, пока он не грохался на пол. Уже в прихожей, когда Сашка садился обуваться, лез к нему целоваться, пылко, как в последний раз, неумело жал ему на ширинку, цеплялся за его плечи, не мог дать уйти, ничего – за дверью – не могло быть важнее. Сашка сам был ленив и, когда появились варики, выбрал завтракать не дома или нарочно покупать что-то с утра, чтобы ходить пешком. Спортивный врач очень советовал именно спокойные прогулки. Вова сходил с ним один раз, весь извелся, затащил его за трансформаторную будку, целовались до боли, до умопомрачения, так, что было в камне высечено, так, чтобы вычеркнуть нахер каждый день, когда рядом были не те и не так, когда казалось, что не бывает поцелуев по любви, когда душило чужое счастье, к которому не мог подступиться, когда мир был океаном и бил штормовой волной в другую сторону, а он был совсем один и не было надежды, что однажды течение подхватит его и ласково понесет. Что все песни о любви будут наконец про них. Целовались в чужих подъездах, пропахших гнилой картошкой и кошками. Целовались украдкой в подворотнях, пропустив бдительных жильцов. Целовались на заброшке, где в детстве жгли костры, и жарили хлеб, и шугали бомжей, и Сашка целовался с другими: любил ножки в дешевой протертой джинсе закидывать себе поперек колен, чтоб удобно было гладить с двух сторон. Сашка пошел за водкой в наливайку, Вова, конечно, не мог от него отцепиться. Потом особо не выходили. Подъедали запасы, запомнил, как Сашка с утра трескал йогурт – и Вова по обыкновению висел у него на спине, обняв за шею, и не давал покоя, Сашка по-братски отправлял ему ложку в рот, после себя, потом вытер губы. Еще помнил, как ел руками, медовые хлопья из картонки, потом шавуху, у Саши из контейнера, потому что холодильник опустел. Вова тогда перестал одеваться, решительно, по квартире ходил голым, если приходилось вообще от Сашки отрываться – как делал он, это он спал раздетым, он открывался без стыда, - вот теперь Вова страшно страдал, что он то и дело натягивал то трусы, то вообще спортивки с толстовкой: брала детская, ебучая обида, до рези в глазах, и все сводилось к одному – Саша от него хочет себя отрезать, Саше он не нужен. Почему так? От его шавухи рвал крупные куски, мясо падало на грудь, на живот, на пол, тек сок, жрал стоя, хотел ему мешать, потому что Сашка отвлекся – поесть. Сашка смеялся: взял ему такую же. Такую же Вова не хотел. Лез к нему через плечо, лез в рот с поцелуями, лез на колени, опрокинул их обоих: Сашку – вместе со стулом. Саша как будто на секунду разозлился, но это была не злость, что-то увидел – и ему понравилось, то, что он увидел, а может – он сам отпустил тормоз, потому что Вова топил до талого и тормозить не мог никак. Подхватил его за шею, в горсть сгреб развалившуюся шаву – майонез, рубленную капусту, остатки курицы, все в мясном жиру, - впечатал Вове в лицо и растер. Вова бросился на него. Покатились по полу, боролись, не знал, где игра, а где всерьез, не вымерял силу, разворотили кухню в ноль, стол валялся на боку, солонка разбилась, был весь налит спермой и кровью, возбужден до одури, Сашка тоже, скинул майку, Вова наспех, чуть не сорвав ноготь о кнопку «левайсов», расстегивал ему штаны, барахтались, Вова его кусал, шутя, потом укусил наконец всерьез, за манкое, плотное на ребре ладони, сжал челюсти самозабвенно, Сашка всек ему в рожу – свободной рукой – до крови Вова не прокусил, но получилось ощутимо. А по обеим челюстям расходился сладострастный, ни с чем не сравнимый зуд. Сашкин торс, блестящий от пота. Плавные гладкие бока. Разорвал бы его на части. Вова лежал ошеломленный, голый, на кафельном полу, Сашкин крепкий удар все еще отдавал в щеку, звенело в ухе, восторг был безобразный, и член горячим весом лежал на бедре, и потом Вова гадал и не мог, никак, объяснить себе, почему Сашка продолжил – игру, почему ни словом его не остановил, когда его надо было выкинуть нахер. Сшиблись снова, но Сашка в атаку пошел осмысленно, на опыте, любимое тело, плавное и безопасное, вдруг стало жилистым, неумолимым, жестоким, выворачивался и сбрасывал Вову тут же, не давал себя поймать, закипела спортивная, детская злость, прыгал на него яростно, но раз за разом оказывался на спине, и тут же – была дурацкая, незаглушимая радость: от того, что заставил Сашку бороться всерьез. В какой-то момент удар – безболезненный, на лопатки с малого подъема, но такой крепкий, что его отрезвило, - все поменял. Рухнул и больше не хотел сражаться. Валялся в куче жратвы, в помойке, перемазанный. Безмятежный. Там его Сашка и оттрахал. Сказал лежать смирно, пока сходит за смазкой. Вова ответил: - Хуй там. Сашка веселился. Смотрел на Вову так, когда тот был мелким и просился «постучать», на свободном времени, Сашку по перчаткам. Пропускал регулярно. Сашка колотил его как будто – но перчатки попадали в бока едва ощутимо, вроде щекотки, изводя нетерпением, возней, но не причиняя вреда. - Увидишь, что будет. - Сам увидишь. Но Саша ничего не увидел, потому что встать Вова не смог. В голове заходилась, торжествовала, гремела – безмозглая скотская пустота, и Вова улыбался, и таял потолок. Сашка никогда не спешил, не наказывал болью – хотя если бы он вообще наказал, было бы легче, потому что ему зримо было бы не похер: и появились бы правила, в которых Вова может быть молодцом, правила, соблюдения которых он требует, которые ему нужны: и значит, нужен Вова. Но Сашка стоял на том, что Вова – впустил его, поручил себя его рукам, весь, и Саша за него отвечает. Он даже к слову «отдаться» относился совсем не так, как Вова его понимал. Для Вовы это было все равно, что смириться, уступить. Для него – запоздалый разговор, мороз из окошка, декабрьский искрящийся снег на подоконнике, табачная духота выстыла за минуту, - это значило, что человек тебя себе доверил, всецело, и подвести его нельзя. Жопоебу абы с кем он этим словом не называл. Вова тогда прикусил язык и не спрашивал, сколько было абы-всех.

Для него – запоздалый разговор, мороз из окошка, декабрьский искрящийся снег на подоконнике, табачная духота выстыла за минуту, - это значило, что человек тебя себе доверил, всецело, и подвести его нельзя. Жопоебу абы с кем он этим словом не называл. Вова тогда прикусил язык и не спрашивал, сколько было абы-всех.Разоренная кухня и грязный пол. Распластался крестом, ушла вся сила, ждал одного – чтобы он подошел. Он шел медленно. Видел его босые стопы. Хотел прижаться губами – и сделал бы, но было не достать. Потом Сашка наступил ему на грудь. Размазало, убило, опьянение – которого ни разу с водки не ловил, даже когда пацаны блевали в кустах.Вова поймал его лодыжку и прижал крепче.  Потом потянул к себе. - Володь, у меня ноги грязные. Володь, ну перестань, брось бяку – Его смех. Резко ударил его под вторую лодыжку и Саша с размаху бахнулся на него, верхом. Выматерился, зашипел, навалившись на Вову. - Я надеюсь, у тебя щас хер болит больше, чем у меня яйца. Поросенок. И тогда Вова посмеялся в ответ. Обнял его. А Сашка прижал его руки. - Э, нет-нет-нет. Заказывали – получите. Будем тебя воспитывать, получается.

Сашина жизнь, в общем, была довольна монотонная, скучна и очень далека от того праздника непослушания, который Вова когда-то запомнил. А может, это потому, что рядом был сам Вова. На спарринги он не ходил, потому что последний бой у него был в Дубае, на частном угаре с претензией, в формате «Здесь будет кровь», и противник стукнул ему в дыню от души, а потом два часа сидел у массажного стола, на котором Саша лежал, извинялся и объяснял, что он вообще блядь не собирался: оба понимали, такой прилет смело потянет на уголовку, если будут последствия, и никакие понты про спорт для настоящих мужчин и реальные ставки, реальные конфликты, рыцарский турнир и давнюю историю смертей на ринге этот вопрос не закроет. Дома Саша отсыпался, просыпался, два часа занимался с собственным весом, у него привинчен был турник – и как было на это спокойно смотреть? Капли пота катились по загорелой золотистой коже, и кудряшка у него на затылке мокла и липла к коже, и мышцы под кожей проступали так, что кожу хотелось сорвать, когда он плавно, словно без усилий, поднимался вверх. Отдельная стена была покрытая специальным покрытием, как на сквоше, чтоб не билась штукатурка, он сорок минут без передыху боксировал с теннисным мячом, отбивая его с двух рук, если мяч падал – таймер запускался заново. Перед первой рюмкой водки он бахал полную рюмку капсул и таблеток, которую тщательно собирал с вечера: какие бы не бушевали страсти. Первое время он еще пытался уходить на пробежку и в басик, физуха по замыслу должна была занимать полновесный рабочий день, но Вова вис на нем, уговаривал, напоминал, что не виделись с его днюхи, сраную прорву времени, что еще немножко, чуть-чуть, что не грешно и подпроебать малеха – Сашка сам всегда это говорил. Тогда Вова не понимал, как он переживал за свою подготовку и что происходило у него в карьере. Все казалось шоколадно, пацаны завидывали, бабки – вроде как – били ключом, окна Сашкиной хаты смотрели на Волгу.Вова не спрашивал, «как он жил» - любимые Сашкины слова. Зачем? Зачем было оглядываться, на ерунду, и морок, и ошибку, и пустоту – когда наконец все стало правильно и началось настоящее, их общее, которое Вова знал прекрасно.Пока он делал жим, Вова забирался ему на спину и обнимал всем собой, пока он не грохался на пол. Уже в прихожей, когда Сашка садился обуваться, лез к нему целоваться, пылко, как в последний раз, неумело жал ему на ширинку, цеплялся за его плечи, не мог дать уйти, ничего – за дверью – не могло быть важнее. Сашка сам был ленив и, когда появились варики, выбрал завтракать не дома или нарочно покупать что-то с утра, чтобы ходить пешком. Спортивный врач очень советовал именно спокойные прогулки. Вова сходил с ним один раз, весь извелся, затащил его за трансформаторную будку, целовались до боли, до умопомрачения, так, чтоб было в камне высечено, так, чтобы вычеркнуть нахер каждый день, когда рядом были не те и не так, когда казалось, что не бывает поцелуев по любви, когда душило чужое счастье, к которому не мог подступиться, когда мир был океаном и бил штормовой волной в другую сторону, а он был совсем один и не было надежды, что однажды течение подхватит его и ласково понесет. Что все песни о любви будут наконец про них. Целовались в чужих подъездах, пропахших гнилой картошкой и кошками. Целовались украдкой в подворотнях, пропустив бдительных жильцов. Целовались на заброшке, где в детстве жгли костры, и жарили хлеб, и шугали бомжей, и Сашка целовался с другими: любил ножки в дешевой протертой джинсе закидывать себе поперек колен, чтоб удобно было гладить с двух сторон. Вова смотрел на него тогда через костер и не мог шевельнуться, как-то раз оисилел ногу так, что не слушалась вообще и свалился, пытаясь встать. Он довел домой. Во вторник Сашка пошел за водкой в наливайку, часа в три ночи, нужен был догон. Вова, конечно, не мог от него отцепиться. Потом особо не выходили. Подъедали запасы, запомнил, как Сашка с утра трескал йогурт – и Вова по обыкновению висел у него на спине, обняв за шею, и не давал покоя, Сашка по-братски отправлял ему ложку в рот, после себя, потом вытер губы. Еще помнил, как ел руками, медовые хлопья из картонки, потом шавуху, у Саши из контейнера, потому что холодильник опустел. Вова тогда перестал одеваться, решительно, по квартире ходил голым, если приходилось вообще от Сашки отрываться – как делал он, это он спал раздетым, он открывался без стыда, - вот теперь Вова страшно страдал, что он то и дело натягивал то трусы, то вообще спортивки с толстовкой: брала детская, ебучая обида, до рези в глазах, и все сводилось к одному – Саша от него хочет себя отрезать, Саше он не нужен. Почему так? От его шавухи рвал крупные куски, мясо падало на грудь, на живот, на пол, тек сок, жрал стоя, хотел ему мешать, потому что Сашка отвлекся – поесть. Сашка смеялся: взял ему такую же. Такую же Вова не хотел. Лез к нему через плечо, лез в рот с поцелуями, лез на колени, опрокинул их обоих: Сашку – вместе со стулом. Саша как будто на секунду разозлился, но это была не злость, что-то увидел – и ему понравилось, то, что он увидел, а может – он сам отпустил тормоз, потому что Вова топил до талого и тормозить не мог никак. Подхватил его за шею, в горсть сгреб развалившуюся шаву – майонез, рубленную капусту, остатки курицы, все в мясном жиру, - впечатал Вове в лицо и растер. Вова бросился на него. Покатились по полу, боролись, не знал, где игра, а где всерьез, не вымерял силу, разворотили кухню в ноль, стол валялся на боку, солонка разбилась, был весь налит спермой и кровью, возбужден до одури, Сашка тоже, скинул майку, Вова наспех, чуть не сорвав ноготь о кнопку его «левайсов», расстегивал ему штаны, барахтались, Вова его кусал, шутя, потом укусил наконец всерьез, за манкое, плотное на ребре ладони, сжал челюсти самозабвенно, Сашка всек ему в рожу – свободной рукой – до крови Вова не прокусил, но получилось ощутимо. А по обеим челюстям расходился сладострастный, ни с чем не сравнимый зуд. Сашкин торс, блестящий от пота. Плавные гладкие бока. Разорвал бы его на части. Вова лежал ошеломленный, голый, на кафельном полу, Сашкин крепкий удар все еще отдавал в щеку, звенело в ухе, восторг был безобразный, и член горячим весом лежал на бедре, и потом Вова гадал и не мог, никак, объяснить себе, почему Сашка продолжил – игру, почему ни словом его не остановил, когда его надо было выкинуть нахер.Сшиблись снова, но Сашка в атаку пошел осмысленно, на опыте, любимое тело, плавное и безопасное, вдруг стало жилистым, неумолимым, жестоким, выворачивался и сбрасывал Вову тут же, не давал себя поймать, закипела спортивная, детская злость, прыгал на него яростно, но раз за разом оказывался на спине, и тут же – была дурацкая, незаглушимая радость: от того, что заставил Сашку бороться всерьез.В какой-то момент удар – безболезненный, на лопатки с малого подъема, но такой крепкий, что его отрезвило, - все поменял. Рухнул и больше не хотел сражаться. Валялся в куче жратвы, в помойке, перемазанный. Безмятежный.Там его Сашка и оттрахал. Сказал лежать смирно, пока сходит за смазкой. Вова ответил: - Хуй там. Сашка веселился. Смотрел на Вову так, когда тот был мелким и просился «постучать», на свободном времени, Сашку по перчаткам. Пропускал регулярно. Сашка колотил его как будто – но перчатки попадали в бока едва ощутимо, вроде щекотки, изводя нетерпением, возней, но не причиняя вреда. - Увидишь, что будет. - Сам увидишь. Но Саша ничего не увидел, потому что встать Вова не смог. В голове заходилась, торжествовала, гремела – безмозглая скотская пустота, и Вова улыбался, и таял потолок.Сашка никогда не спешил, не наказывал болью – хотя если бы он вообще наказал, было бы легче, потому что ему зримо было бы не похер: и появились бы правила, в которых Вова может быть молодцом, правила, соблюдения которых он требует, которые ему нужны: и значит, нужен Вова. Но Сашка стоял на том, что Вова – впустил его, поручил себя его рукам, весь, и Саша за него отвечает. Он даже к слову «отдаться» относился совсем не так, как Вова его понимал. Для Вовы это было все равно, что смириться, уступить.

А я напоминаю, что Сашин эскортный инстаграм выглядел так.

Саня с Володей в начале танца

#осторожномодерн А потом его не стало. Маратика летом замучили тасканием за щечки на дедовом юбилее – дед лежал в могиле к тому сборищу четыре года, но подошла круглая дата, и собрался полный дом незнакомых людей, которые заносчиво и неприятно сообщали, какие у них на деда права, с какого года они знакомы, что он там им говорил или не говорил о семье и вообще как они вместе несли Ленинское бревно. Отец с придыханием озвучивал регалии. Академики, как же. Ходил красный, нервный, и при этом разбухший от тщеславия, как гнойный прыщ, вытирал потный лоб одноразовой салфеткой – и Вова не стал предупреждать его, что прилип бумажный клок, хихикали с Маратиком до ужина и торжественных тостов. Брат мужественно терпел приторные, фальшивое и гадостные воспоминания о том, как он в два года объелся диких яблок и мучался животом, как вышел младенцем голым прямо в кабинет, где была «дискуссия», как обжог язык компотной ложкой, не мог говорить неделю и дед называл это «обет молчания». Про Вову, славу богу, ни у кого охуительных историй не было, потому что господа академики, собравшиеся на водочку под астраханочку и карпа на зеркале, не могли собрать яйца в горсть и определиться: можно вообще говорить про то, что детство у Вовы было – а там была Вовина мать и развод, или все-таки, в пользу приглашения на будущее некрофильское застолье, лучше эти мысли как-то придержать. А вечером, когда Диляра собирала остатки в холодильник, и они доедали торт прямо из коробки, ложками, не разрезая на куски, Маратик сказал, что расти – на чужих глазах – все равно, что нажраться в кашу. Говорил погромче специально для отца, тот блевал, едва дожил до теплого прощания с гостями. Ты, мол, ничего толком не помнишь, творил черт те что, чего в здравом рассудке ни за что бы не устроил, осрамился, обдулся, с головы до ног, посреди людей, изговнякался, и забыть тебе об этом не дадут, пока тебя носит земля. Вова хорошо помнил детство. Очень. Хорошо в каждой минуте помнил себя. И ни разу не смог нажраться так, чтобы добросовестно выкинуть позор из памяти. То существо, которое вместо него прожило у Сашки неделю в сентябре, Вова тоже помнил хорошо. Очень. А вот оно не хотело Вову ни помнить, ни знать. На кухне он еще что-то соображал, обрывками, как будто искрил поврежденный провод. Удовольствие было громадное, его размазало, было душно, обессилел, стоять уже не мог, но Сашка видел, что внаклонку ему плохо, осмотрелся, он попросил: - На подоконник обопрись, пожалуйста. Вова кое-как шагнул на негнущихся ногах – соскользнул с него – вздрогнул всем телом, от осознания: того, как тесно, взаправду они слились. Подоконник был повыше. Стекло ночью было прохладное. Вова тут же благодарно прижался к нему лбом, щекой, старался остыть. Попросить, чтоб он продолжил, было нельзя, но Вова ждал, очень, и даже слегка, как будто украдкой, подставился, толкнулся назад: но тут, славу богу, было не прогнуться дальше. Сашка медленно, успокаивая, расцеловал его плечи. Подобрал волосы, вверх, над шеей. Поцеловал под затылком, остался, тихо дыша. Потом примерился и снова погрузился внутрь. Было плавно, и сильно, и долго, и Вова потом узнал, что так Сашка больше всего любил, говорил: - Так слаще, Володь. Но Вова тогда все делал не так, как ему было по душе, не нарочно, не знал потом, как объяснить, просто было слишком много, слишком – «сладко», и долго вынести этого Вова не мог, ошибка системы, тепловой удар, человек не в состоянии выдержать цунами – так же, как легкую прибрежную волну, хотелось кончить как можно скорей, чтоб это прекратилось, чтоб выбраться наружу, вдохнуть, освободиться. Как-то раз придавило штангой на свободной трене, Славка страховал и отвлекся. Раньше боли запомнил свое изумление: она не поднималась с груди, как будто вовсе не давил. Саша не запрещал ему себя трогать, даже ободряюще поглаживал его ладонь, но было так непривычно, что кончить Вова не мог никак, клаустрафобия, ловушка, Маратик на день рождения просил каждый раз целую пачку шариков, чтоб надувать и отпускать, они бешено метались по всей комнате и бились об потолок. - Володь. Ты не мучайся. Ты падай. Вова не мог, никак, ни за что – А потом сорвался. И назад вылезло уже оно. Сашин член двигался в нем гладко, туго, он неторопливо раскачивался, и так легко и радостно вдруг стало на него насаживаться, и сжимать его внутри, и гнуть спину, и стонать в голос, и умолять, глотая слова, захлебываясь, ничего не было в голове, абсолютно, опростился до полного стирания, до вычитания человека, вертел головой, старался поймать его рот, сталкивались зубами, мокро, жадно сосались, терся об него, нервно, требовательно, надевшись до основания, перекладывал его руки, никак не мог понять, как будет лучше, Сашка смеялся, тоже – было плевать, подставлял ему шею, прижимал его голову, стиснув в полную силу, пока наконец он не понял и не прихватил зубами, от души, след потом был багровый, прокатывался по нему, без конца, запыхался дико, рванул ручку – распахнул окно, но не затыкался, хлынул холодный ветер, покрылась мурашками грудь, резко, мощно всем весом вбивался в него, загонял в себя, путал, где его, где своя рука, хуй горел, так сильно натер его, не прекращал, выстрел из пушки в космос, ревущий мотор перед стартом – Кончил дугой на оконное стекло, потекло вниз, сперма была похожа на сгущенку, и ничего внутри ни дрогнуло, тупо смотрел, как она текла, был сыт, доволен, оскотинился до края, толкнул Сашку, не глядя на него – вынул бутылку из холодоса, вылакал одним залпом и упал спать посреди кровати, мог бы – похрюкал бы. Засыпая, чувствовал, как вытекает его сперма. Спал он опять до обеда, но стало плевать – на все, кроме распирающей, неутолимой тяги. От поцелуев он отворачивался и утыкался в подушку, руки сбрасывал. Вова сдернул с него простыню, открывая сочный, задравшийся зад. Притерся плотнее, и показалось даже, что он ответил, принял, но Сашка снова заворочался и отодвинулся. Вова дрочил прямо в кровати. Ночью не думал о том, что всей Казани видно, как его ебут, потому что ночью не было никакой Казани, весь город за окном был нарисованный, выдуманный, и кроме них хозяев в мире не осталось, с тем уже успехом мог поссать прямо с этажа во двор. Теперь эта картинка – все такая же ненастоящая, безопасная, - стало волновать и подстегивать. На его жалкие, ошалевшие стоны Сашка все-таки открыл глаза, с любопытством к нему присмотрелся, но и тогда он не остановился, продолжил, глядя на Сашку в упор. Сбитые шершавые костяшки прошлись по его влажной от пота щеке, но и тогда – не остановился, только придвинулся ближе, раздвинул ноги, чтоб ему все было видно хорошо. Когда он спросил: - Ну и что у нас тут происходит, с утра пораньше? Растрепав Вове волосы, рассказал ему все начистоту, от и до, ни разу не запнувшись о несуразные, непозволительные слова. Сашка молча в один властный, широкий рывок придвинул его к себе вплотную и обнимал, пока Вова не кончил ему на живот. Был короткий момент просветления. Прикинул, что двое суток не был дома, и отец вот-вот заметит, что вроде как сыновей у него было два, а тут случилось разорение в активах, так что к концу недели может начать искать его с ментами. Телефон включил. Сорок три пропущенных, вал смсок, от одноклассников, пацанов с секции – тоже ажиотаж, шороху навел крепкого. Даже Маратик – с тремя ошибками – писал, что волнуется, что перед родоками уже не прикрыть (а ночью еще обещал прикрыть) и что если кто взял у Вовы телефон, то пусть срет под себя до страшного суда, и между прочим, за ним уже выехали. Набрал отцу. - День добрый. Я у телки. Телефон кинул на стиралку, пока душ шумел. Тот как раз более ли менее проорался и Вова взял трубку на моменте: - …не спали до утра, ты... у меня сто тридцать на сто сегодня – хотя такие детали ж тебя волновать, конечно, не должны, какая может быть ответственность, перед семьей, да? Ты вообще думаешь ну хоть немного о других? Ответил: - Да мне похуй. И скинул. Сашка остановился, привалившись к косяку. Вид имел то ли впечатленный, то ли тревожный, но тогда Вову это не заботило никак – потому что Вовы и там не было.

Сашкина другая рука, нежная, надежная, безопасная – огладила спину. Потом он быстро нагнулся и поцеловал Вову в верхний позвонок, под самой шеей. Вова покорно зажмурился. С мерзким, хлюпающим звуком пробка вышла наруху, а потом было еще хуже, потому что Вова попробовал подняться – и вышел воздух. Залезть под камень и прождать тысячу лет, ни за что больше не показывать лица. Саша мягко, ласково поглаживал его по бедру. - Ну что такое. Умница моя. Все отлично, все здорово. Какой Володя славный у меня. Все вытерпел, все сделал. Саша дал ему выпрямиться. Гладил его живот, грудь. Разминал окаменевшие ноющие соски. Вова откинулся ему на плечо. - Ну. Вот так. Его рука показалась прохладной, когда он размазывал смазку. - Никем не ласканный еще. Да? Никем не тронутый – - Нет… - Такой серьезный, такой чистый, из серебра Володя. Из хрусталя мне достался. И Вова сперва даже не заметил, как Саша оказался внутри. Потом он примерился, плавно двинулся назад – и никогда еще не было так хорошо.

Его взгляд. Ничего так не ненавидел в жизни, ничего так не хотел. Забыл на секунду свое имя, забыл, как здесь оказался – и где оказался, откуда пришел, забыл, как был человеком. Потом нахлынуло невыносимое отторжение, нелепо и глупо засучил пятками по матрасу, знал, что он вот-вот засмеется снова – и тогда нельзя будет жить, каждый вдох давался – будто камень бросали в колодец. - Ну чего мы так растревожились? «Мы» Диляра перестала говорить Маратику, когда ему исполнилось три. Опаляющее унижение. И при всем при этом – хотя в глазах темно, не поднять веки, ничего почти толком не видно, рябит картинка, - его улыбка. Что ответить? Что так нельзя, что Вова пацан, что семь лет, как друг друга знают, что недопустимо, несправедливо, что он ничем не заслужил, что не знает, в конце концов, как эту дрянь вытащить, пальцы проскальзывают по смазке, задевая промежность, и только крепнет стояк. Жаркий вес чужого тела. Сашка накрыл собой мгновенно, всецело: нырнул, как в воду – и тут же оказался сверху, лицом к лицу, налились сочные крепкие мышцы, Вова смотрел на них и хотелось укусить. Не двинуться, подлое, жалкое чувство: внутри тут же прогнулся, сдался, ничего не осталось на принцип, тянулся, как мед, мягкий был, как дерьмо, плыл хуже бабы. Все бы сделал, только б он не отстранялся. Горячий, заговорщический шепот, прямо в губы: - Ну чего ты так разнервничался? А? Ну что такое. Будешь себя хорошо вести – все будет, как надо. Как хотелось себя хорошо вести. И чтобы он похвалил, подтвердил. Стал за одну ночь его ручным щенком, его вещью. Ничего не смог возразить. Раз – и пропало влажное, опасное обещание его тела, Сашка взлетел из планки на ноги в одно гибкое слитное движение. Вова закашлялся. Член смазкой мазал по животу, но возбуждение как будто отрезало, больше себя не чувствовал, потерял. Спросил наконец, через силу: - Зачем? Видел, что Сашке смотреть на него нравится, и тянул, не настаивал, грелся под эти взглядом, надо было прекратить, не говорил больше ни слова. - Ты встань, сигаретку на кухне возьми мне. Густой, неподъемный, непробиваемый голос. Вова не мог сесть, никак, не то, что встать на ноги, он должен был знать. Но теперь он смотрел скучно, запросто, как будто ничего не происходило, Вова все это выдумал, ни для кого другого проблем не было б вовсе, и это вынести нельзя было совсем. Вова осторожно, не веря ни одному своему движению, в чужом, отнятом теле, приподнялся, потом встал на колено. Пробка смещалась внутри все время. Бывало неприятно – как будто вот-вот пора было нестись в сортир. В другие моменты, наоборот, она почти достигала какого-то особого, невообразимого места, сигнал с подводной лодки, в ледяных темных волнах, погружение во тьму, где не живут рыбы и не проникает солнечный свет, первозданное, неизъяснимое чувство: Вова никогда еще не испытывал – ни стимуляции прямой кишки, с внешней стороны, ни стенок ануса, ни массажа простаты, худшим и единственным раскладом на этот счет был тот, где весь класс собрали под учет в военкомат, раздели, построили перед участковым урологом, заставили дружно и по команде отнять ладони от мудей, потом прошел индивидуальный осмотр, и сухой человек без возраста, с серо-желтым, бескровным лицом щелкнул перчаткой, прежде чем сунуть пальцы в вазелин – и воткнуть в него. Секунда острой боли, потом внезапный страх, что он обосрется на кафельный щербатый пол, и два волшебных дня, когда казалось, что в жопе скользко, будто там залили рождественский каток: по меткому выражению Сереги Сивухи, проходившему ту же процедуру в той же больнушке шесть лет назад. От него же слышал коры, что есть девчонки, которые мощно лечат за простату, считают, что познали жизнь – и норовят воткнуть в очко немытый палец, в крайне излишний и непредвиденный момент. Медленно, осторожно поднялся на ноги. Выпрямился. Хуже всего была не тяжелая, крупная луковица, давившая внутри, от нее было странно, тягостно, то приятно, то чересчур, даже дернулся хуй, на секунду стало больно, как будто зажали – с той стороны. Но ебучая «кнопка» со стразиной терлась между ягодиц, дразнила, поглаживала, она была толстая, с широким краем, по смазке скользила легко, и Вова не мог поднять глаз: каждую секунду, когда она двигалась, казалось, будто он перед Сашкой дрочит, и он все видит, все знает, и Вова должен немедленно замереть на месте и прекратить, но прекратить – никак. - Ну? Ножками – раз, раз. - Да иди ты нахуй… Вова не выдержал, лицо пекло немилосердно, думал, что будет солнечный удар. - Ну за ртом следить я тебя потом поучу. И отключился звук. Голову вырубило. Вова стоял, чуть пошатываясь, на толстом, крепком Сашкином матрасе, качало, как на волне, смотрел теперь на него прямо – а он не сдавал назад, и ему было совсем не стыдно, за эти слова, и Вова знал, что все будет, как он сказал. Не могло быть. Ни за что не хотел. Но сделал шаг. И шаг. И она двигалась внутри, господи, двигалась все время, и там должен был оказаться его член, и помнил – очень хорошо, досконально, помнил каждую секунду, когда он скользил по верху и потом толкался Вове под мошонку, и так отчаянно хотелось податься навстречу, и ничего так не ждал, как момента – когда Саша возьмет его себе. Еще шаг. И потом. И новый. И на пол. И вперед. И пропустил в коридор до кухни, как будто – тоже с издевкой, Вова не хотел, чтоб Саша видел его сзади, не дай бог – видел блестящую стекляшку, у него внутри. Готов был – от горя, от веса непомерного, невместимого желанья, от помутнения, - сложиться втрое, и ползти, и больше не поднимать головы. Застыл на кухне, сигарет не видел. Сашка тихо подошел со спины. Не прикасался, хотя Вова умолял бы: чтоб он забрал, опять, чтобы он обнял. Упасть и больше себя не тащить. Опереться на его твердую, горячую грудь. - А чего мы встали? А? - Не надо… - Братец. Ты у меня как-то совсем поплыл. Да? Влажный, невозможный шепот, южная ночь, тайфун, сносящий берега. Сашкины пальцы скользнули по плечу, как будто невзначай, почти невинно. Дошли до запястья. Потом Вовину кисть положили к нему на член. По-прежнему казалось, что тело не его, что это чужой стояк, чужая смазка, обильная, и липкая, и вязкая, чужое желание, чужой стояк, чужая смерть, чужое грязное мясо. И тут же: легкая, ласковая щекотка, обещание, от которого не отказаться, Сашкины пальцы прошлись по пробке сверху, потом начертили – от промежности до копчика, и Вова тихо вскрикнул. - Ну, вперед. Ты молодец у меня. Еще. Шаг вперед давался с мучительной агонией. Словно по кускам терял себя: окончательно, невосполнимо. Легкие Сашкины ладони на талии. - Ну, не бойся. Где они? Не видел его ебучих сигарет, нигде, хотя совсем зашли на кухню. Сашка теперь поглаживал, невесомо, почти равнодушно – его задницу, как будто невзначай хвалил. Хотелось сбежать. И набить ему морду. И содрать себе лицо, от виска до виска, и больше ни за что сюда не возвращаться. Его ловкие пальцы на стекляшке. Толкнул чуть ниже и плотней, и Вова не выдержал, сжал себя в кулак, отчаянно, наспех работал рукой, не хотел помнить, что слышал, что неслось из горла, перестал быть мужчиной, нечего было спасать. Саша не запрещал. Только гладил по голове. Скупо. Холодно. Напряг был такой, что не кончить. Сводило мышцы живота. - Володь. Ты посиди. Чайку попей. Вспыхнул тут же, вытянуло в струну – но руку с хуя не убрал. Спросил бы – ты что меня, совсем не уважаешь? Но как было спрашивать – со стразиной в очке? За что тут было уважать? Плюшевая игрушка, давалка, постельная грелка, районная блядь. Не мог дышать. - Володь, она моя. Не кипятись. На секунду представил Сашкины пальцы – в блестящей фруктовой смазке – и как они проталкивали блестящую пробку в него. Вышибло воздух. Видел, как Сашка взглянул на часы: наручные, лежавшие возле плиты, он поднял их с тихим звяканьем. Это было совсем не в какие ворота, уже хотел обернуться, толкнуть его, но вдруг основание его ладони жестко уперлось в затылок, пальцы в волосах мгновенно наполнились неотвратимой жестокой силой, сжались – и он опрокинул Вову грудью на пустой стол, только розовая соль в «мельнице» и японские палки в бумажных обертках из доставки остались перед глазами. - Не бойся. Не шевелись. И все будет.

Он ничего не стал отвечать. Потом Вовины ноги задрал себе на плечи. А потом был влажный, мучительный, судорожный морок его языка, колени у Вовы дрожали – и Сашка накрыл их, горячими, тяжелыми руками, терпеть было нельзя, но некуда было деться, Сашкин язык проходил прямо в него, горячо, широко, на все полноту, жутко, явно, неопровержимо, пытался отстраниться, подвинуться, голос весь стал чужой, перестал слушаться, взлетал к потолку, должен был рваться через стены, через крышу, весь дом слышал, что с ним, больше не мог себя тормознуть, ничего не мог, совсем, вообще, ни с чем несравнимое чувство, опасное, неправильное, так остро и неотвратимо не было, даже когда Сашка – сразу следом – взял у него в рот, упруго и сильно, точно зная, как с ним поступать, покатилась дрожь снизу живота – до солнышка, весь сжимался и не знал, что будет дальше. Саша бросил его, на последнем вздохе. Потом снова зашуршала коробка Adidas. Щелкнула крышка. Вова не открывал глаза, спрятался, трусливо. По кругу, ласково, знакомо, едва надавливая – мазнули Сашкины пальцы. Запахло сиренью, и слегка онемела промежность. Не спрашивал его никогда – зачем ему смазка с обезболом. Потом холодное и круглое толкнулось внутрь, впервые – так резко, без вариантов. И она вошла. Вова резко выдохнул. На автомате, сунул руку, проверить, что произошло. Внутри была крупная пробка-луковица. Снаружи – нелепая блестяшка, для телок, для блядей, сжался в комок, не мог вынести. Знал, что Сашка смеется. Дрожал – пока сжимал ее в себе, чувствовал, чувствовал каждую секунду.

#осторожномодерн Сашка поил его из стакана, своей рукой, и придерживал за затылок. Сам взять Вова почему-то даже не подумал. С ним – не было нужды. Даже не так – с ним не поднялась рука. Вода потекла по подбородку, на горло, на грудь, на простыню, к Сашке на колено. Вова смутился сильнее, а Сашка был довольный, хитрый, размазал ее по коже, смял Вовино лицо: ему нравилось трогать так, всей пятерней, нравилось очень, но Вова тогда еще совсем не выучил, даже не успел начать всматриваться – в то, что ему нравилось. Вслепую целовал его ладонь, даже лизнул его пальцы. Сашка замер. Вова осекся. Потом он большим надавил Вове на губы, вошел в рот, медленно, и Вова так же медленно облизал и его. Следом за ним лизнул соленую губу. - А ты мой хороший. Сашкин недобрый, остановившийся взгляд. Стало жарко и потяжелели яйца. Вова дышал ртом, как пес на жаре. Не шелохнуться, не оторваться. Саша раздвинул ему ноги – Вова сидел, как на мате, на теории перед треней. Потом, играючи, толкнул его назад. Вова вскочил, толкнул в ответ, завозились. Сашка жарко, быстро поцеловал. Это было хорошо, радостно, и Вова поцеловал в ответ, скатились на пол, Сашка крепко и бойко целовал скулы, веки, голову, ничего не было лучше, толкались, дурачились, у Сашки был не мытый пол, испачкались, снова полезли в воду, долго и сладко целовались, переплетясь, в теплой воде, пили с одного горлышка холодную «Корону», крепче тогда Сашка ему не наливал, Вова льнул всем собой к его телу – и вот тогда Сашкины пальцы скользнули между ягодиц, до тонкого, невозможного. Вова ни разу в жизни так себя не трогал, он своего очка касался строго – когда подтирал бумажкой жопу, в три оборота и на совесть, он даже краем не представлял, что у него есть кожа, есть часть – которая так чувствует. От Сашкиных пальцев дернулся – и только сильней прижался к нему. - Что такое? Больно? Больно не было, но говорить был не в состоянии, уткнулся ему в плечо, лицо горело. Тихий плеск, Сашкины пальцы в мокрых волосах. Час до рассвета. - Ты мой маленький. От этих слов было тошно, и сально, и худо, и хорошо – как совсем не должно быть хорошо, пацану и вообще приличному человеку, потом попросил Сашку никогда так не говорить и он согласился тут же, заботливо и вдумчиво, но те дни в память вбились навсегда. Кечкенә. Малыш. Маленький мой. Жгучий, неизживаемый стыд, от того, как абсурдно, как просто, как желанно было этим словам поддаться и никогда больше не быть собой. - Минем матур чәчәгем. Минем малай. Чыктагы энҗе чәчәк. Минем татлывым. Бәгърем. Тихий плеск и движение его пальцев. Он налил сверху и в воде поднялась пена, пока он скользил, и гладил, легко, невыносимо, нельзя, не надо, Вова застонал, совсем перестав управлять голосом, потом разрыдался, как баба, и он губами собирал слезы, баюкал и ласкал его в остывавшей воде, Вова обвил его руками и ногами, не мог встретить его взгляд, стояк гладко и чисто, между делом, проскальзывал по его бедру, по его боку, он крепко обнимал Вову двумя руками – и так хотелось попросить, чтоб он продолжил, чтоб оно вернулось, но не было на свете таких слов. Потом Сашка чмокнул его в макушку и подтянул его повыше. И начал снова. Его горячий, хриплый шепот: - Я первый, да? Его шершавые, твердые пальцы, по взбитой пене, по скользкому гелю. Он все так же не давил, ни разу не попробовал – вставить внутрь, все было не так, как Вова представлял, когда нервничал, когда фантазировал, один раз решился погуглить порнуху, час гуглил, как грамотно зайти из-под инкогнито и потом вычистить всю историю, не разобрался, плюнул, открыл через гугл, в лицо хлынуло мясное море, парная говядина, груда мерзотных, румяных ошметков, конские хуйи, прыщи на жопах, тонкие черные клочья на анусах, рыла такие, что стало стыдно родиться мужчиной, пока закрывал нахер – врубился ролик, кряхтенье, пердеж и стон через жопу тянутых пружин. Дед учил Вову перетягивать пружины на диване. Неужели для порнухи нельзя было выбрать нормально оснащенный плацдарм? - Ничего. Ничего, ничего. Ничего. Я не обижу. Иди сюда. Его нежность царапала нутро, от нее было не по себе, ни за что не мог ее принять, умиление с вожделением, жир и плесень, не хотел их, не мог сопротивляться, ничего, главное, не мог объяснить, возбужден был так, что поднялась температура, Сашка потом целовал в лоб, как мама, и спрашивал: - Ты не заболел у меня? Вова не заболел, он умирал, а предэякулят сплошной тонкой упругой струей бил в воду, и сперва ему показалось, что он позорно обоссался, потому что такого тоже – никогда с ним не было, но Саша целовал его в щеку, в уголок рта, в уголок глаза, мокрый от дурацких слез, и Вова искал его губы, и старался убедить его, без слов, что все это ерунда, что он взрослый, что не надо с ним носиться, его жалеть, не надо так на него смотреть, говорить с ним, не должно быть этой сажи, гнилой сладости, испорченной воды, не надо было Саше видеть ничего, не надо слышать, просто делал бы, что нужно, делал бы, что нужно, и Вова ничем бы ему не мешал. Он не хотел. И ему ничего – не было нужно. Поднял и повернул Вову, в грязной воде, уложил на себя, вода подняла, потом отпустила, Вова лег на него всем весом, снова проехался – по его члену своим. Не знал, за что держался, ухватился за края ванны. Снова его пальцы, настойчивое, упрямое, но такое нежное, такое ненастоящее давление. Из-под девушек в старину выносили кровавую простыню, «совершенство алого на белом», цветок на снегу. Как должно быть – с ним, не представлял, но думал, боль будет жуткая. Конечно – жуткая, если так наказывали на зоне, уничтожали человека. Пытка и смерть, переход последнего рубежа. Был готов. Но его пальцы обманывали, заманивали, подчиняли, так много обещали, так много дарили, хватался за Сашку, как коала за ветку, руками, ногами, тоже – безобразно по-детски: - А ты мишка какой у меня. Он поднялся, вода отхлынула, снова держал на руках. Вова дрожал. Вода как будто разом стала ледяной, его колотило в ознобе. - Тихо… тихо-тихо… Сашка сам над собой посмеивался, пока нес его, шатался, боялся уронить. Повалил их обоих. Мокрая ладонь на щеке. - Кадерлем. Вова послушно поднял на него взгляд – этого чувства тоже до него не испытывал, слушался беспрекословно, безоговорочно, не успевая думать и сомневаться, если бы он сказал – встал бы тут же в свечку или на руки. - Ничего плохого не будет. Ничего, о чем придется пожалеть. Было какое-то громадное, секундное успокоение от этих слов. Сашка разрешил, Сашка отвечает. Так оно и будет. Обязательно. Он пропал куда-то. Сразу отхлынул покой и уверенность. Вова нелепо приподнялся на локтях. Коробка New Balance, коробка Adidas. Потом много шутили, Вова – натужно. В первой остались провода и железо. Во второй – все остальное. Средство для мытья без запаха, гипоаллергенные презервативы, смазка съедобная, мята, банан, клубника, смазка с анестетиком, ананас, лидокаиновый спрей. Все остальное выгребли потом. А тогда Вова спрашивал: - Зачем резинка? Сашка уже раскатал ее по стоячему, румяному члену. Растерялся, глядя на Вову, даже небо лизнул, завис с открытым ртом. - Ты не веришь, что ли? Ну, что я – Тут он сразу встряхнулся, теплым весом, на центр груди, повалил Вову назад, на подушки. - Ну что ты. Так удобней просто. - Я хочу, как есть. Сашка помедлил. Потом резинку стянул. Валялась до утра. Взял Вову за лодыжки и заставил согнуть ноги. Потом подушку подпихнул под жопу. Вова заволновался: - Я могу, я выдержу сразу –

Вот бы на день вернуться туда

Марат единственный, у кого было такое детство. У остальных - либо ни дачи, либо ни мамы, либо нихуя вместе, и за щеку тебе, а не шашлыки.

Так, а Вовину претензию к первому проникающему сексу тоже никто угадать не попытается, я так понимаю?)

Володя в свой выпускной год