Читайте Думайте Любите

На официальном сайте поэта, филолога, переводчика Ольги Александровны Седаковой, в разделе «Электронные книги» доступны для скачивания 11 ее книг: https://www.olgasedakova.com/ibooks

Маргариту Омаровну Чудакову довелось слушать однажды на конференции в Москве в 2019 году. На доклад отводилось 15 минут и М.О. положила перед собой на стол большие часы. Доклад был живой и интересный, ее готовы были слушать и пять раз по 15 минут, но она точно уложилась в регламент и закончила свой доклад. Потом, конечно, были вопросы и разговоры в перерыве, но такое уважение к другим докладчикам вызвало у меня искреннее восхищение. Она знала, что ее хотят слушать, но не злоупотребила своей популярностью. О качестве доклада я не говорю, все, кто читал работы М.О. знают высочайший уровень ее филологических исследований.

МАРИЭТТА И АЛЕКСАНДР ЧУДАКОВЫ ЦЕНИЛИ ВНУТРЕННЮЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ НЕЗАВИСИМОСТЬ И ВЕРИЛИ, ЧТО ЛЮДИ, ЭТИМИ КАЧЕСТВАМИ ОБЛАДАЮЩИЕ, СПОСОБСТВУЮТ ПРИХОДУ БУДУЩЕГО СВОБОДНОГО ОБЩЕСТВА В американском издательстве Virgola Press под редакцией Лены Берсон вышла книга мемуаров филолога, критика, переводчика Ирины Роскиной, дочери советского литературоведа Натальи Роскиной (1927–1989), подруги Ахматовой и музы Заболоцкого: Ирина Роскина. Мимоходом: воспоминания / ред. Лена Берсон. New York: Virgola Press, 2026. 320 с. В книге Ирины Роскиной содержатся очерки об Александре Галиче, Евгении Рейне, Рите Райт-Ковалевой, Татьяне Бек и многих других. Публикую фрагмент из этих мемуаров, посвященный филологам Мариэтте и Александру Чудаковым. Понимание прозы (Чудаковы) Сборник «Пятые Тыняновские чтения» заканчивается двумя некрологами. Второй — о Лидии Яковлевне Гинзбург — подписан инициалами М.Ч. Его автор — Мариэтта Чудакова, а подписано только инициалами, потому что предыдущий некролог — моей маме — подписан ее мужем, А. Чудаковым — не хотели два раза подряд ставить одну фамилию. Конечно, это случайное совпадение, что Лидия Яковлевна и моя мама умерли в один год, но то, что Чудаковы рядом друг с другом, очень закономерно. И, прочитав два этих «In memoriam» подряд, мы увидим, как Чудаковы ценили внутреннюю человеческую независимость и верили, что люди, этими качествами обладающие, способствуют приходу будущего свободного общества. Не помню, какой именно был год, когда мы с мамой (я всюду за мамой увязывалась) были в Центральном Доме Литераторов вместе с Татьяной Максимовной Литвиновой, с которой мама дружила, и впервые встретили Мариэтту. По-моему, 1966, то есть Маша Слоним уже поступила в МГУ, а мне конкурс в этом году предстоял, и я только об этом ужасе и думала. Значит, маме еще нет сорока, мне — двадцати, а Мариэтте — тридцати, но она выглядит даже еще на меньше. Очень хорошенькая. Мне сказала, что можно обращаться к ней без отчества. Я иногда говорила с отчеством, а иногда без, как ей, так потом и Саше. А может быть, все-таки 1965, Мариэтта еще вынужденно подрабатывает репетиторством, а суд над Синявским и Даниэлем еще впереди. В ЦДЛ Мариэтта — я помню, что это было в проходе, — подошла к Татьяне Максимовне, которую уже хорошо знала, а та нас с ней познакомила в комплиментарных для Мариэтты словах — «умная, тонкий знаток литературы». А Мариэтта сказала, что ей, конечно, прекрасно знакома фамилия моей мамы. И — удачно — не вылезла, как, бывало, бестактные люди с цитированием обращенных к моей маме стихов Заболоцкого, а упомянула труды маминого отца А.И. Роскина о советской литературе, которые она и в то время уже хорошо знала, и в дальнейших работах обращалась к ним. Мало того, она дополнила, что ее муж Саша занимается Чеховым и любит работы А.И. Роскина о Чехове. Тут мама сразу пригласила Мариэтту в гости с мужем. Сразу договорились, когда они придут. Оба они нам обеим очень понравились, и сразу создалось впечатление, что они восходящие звезды (они и стали звездами) нашего литературоведения. Они начали часто у нас бывать. В феврале 1969 года мама по какому-то поводу писала Н.Я. Берковскому: «…Саша Чудаков (кажется, я Вас уже спрашивала, и Вы сказали, что не знаете его; но я уверена, еще узнаете, это чрезвычайно одаренный человек. Иногда он выступает в соавторстве со своей женой, Мариэттой Чудаковой, тоже великолепной молодой женщиной)». А потом в августе 1969: «Пишу Вам в 3 часа ночи — это совсем не мое время! От меня только что ушли Мариэтта и Саша Чудаковы. Семь часов мы с Мариэттой не умолкали; Саша больше молчал, смотрел книги. Какое счастье иметь друзей, беседовать с ними. Так нам было интересно, хорошо. Между прочим, Мариэтта спросила, удобно ли будет, если она напишет Вам, ей хочется Вас поблагодарить за тот отзыв, что я ей передала…» Чудаковы позвали меня ехать с ними и их маленькой дочкой Машей на байдарках. Я испугалась неудобств походной жизни и отказалась. А дети Зиновия Самойловича Паперного поехали. Мама очень меня этим корила, страдая, что у Зямы Паперного дети умнее. Я тоже потом всю жизнь огорчалась, что упустила такую замечательную возможность самостоятельно дружить с Чудаковыми. Хотя они и потом по-прежнему готовы были со мной отдельно разговаривать: они и интересовались жизнью следующего поколения, и в них было сильно просветительство, они стремились наставлять молодых. В частности, они пытались объяснить мне, что каждый человек создает вокруг себя свой микроклимат, но не нужно жить в чужом микроклимате. У моей мамы, например, очень сильный микроклимат, но мне надо создавать свой. Помню серьезный разговор о том, что тему исследований надо выбрать как можно раньше — гуманитарный материал так обширен, что для его изучения нужно много времени. Через какое-то время мама стала часто встречаться и болтать с Мариэттой в Ленинской библиотеке, где Мариэтта работала в Рукописном отделе, который мама посещала как исследователь. Мариэтта уговорила маму сдать туда архив А.И. Роскина. А потом — 1974 год — обстановка в отделе так изменилась, что мама волновалась, не придется ли эти ящики назад тащить. Перипетию, в этом отделе произошедшую, не мне описывать — одна из многих ужасных советских историй о том, как гноили и гробили. А с Сашей мама теперь общалась не только дружески, но и по делам академического собрания Чехова, которое наконец стало издаваться. Когда я недавно следила за усилиями дочки Чудаковых Маши по пристраиванию бездомных котят, мне вспомнилось, что более сорока лет назад (январь 1970) мама описывала Берковскому, что на заседании в ИМЛИ — можно сказать, судьба чеховского издания решалась, — Саша Чудаков прислал ей записку: «Наташа, Вам нужен кот?» В годы работы над чеховским изданием к нам домой Саша заходил обычно один. Поскольку я участвовала в составлении указателя, то приставала к нему с разными вопросами и радовалась, что он принимал их всерьез. И какую-то мелочь я помню. Например, съездив с писательской группой в 1981 году в Париж, Саша, естественно, был от всего вне себя, но он был вне себя не только от красоты, культуры и т. д., но и, например, от качества кафеля. Он увлеченно говорил о том, как за границей всюду чисто не только потому, что убирают, но и потому, что легко убирать. По-моему, хотя для себя он совсем не представлял душевной возможности эмиграции, он ни в коей мере не считал, что все должны оставаться на родине. Александр Павлович зашел ко мне перед моим отъездом, он хотел написать мне рекомендательное письмо — неизвестно куда, чтобы на всякий случай было. Это не каждый вызовется. Занявшись в последние годы публикацией маминых писем (Мариэтта когда-то писала: «Архивы наших современников с каждым годом скудеют перепиской», но мой семейный архив опровергает это утверждение), я вижу, насколько Чудаковы были частью нашей московской жизни. А еще для этих публикаций я перечитывала некоторые статьи Мариэтты, заново поражаясь их блеску: как она анализирует Гайдара, как она назвала «Дикую собаку Динго» детской «Анной Карениной», а как у нее про «Ни дня без строчки», что это как попытки взять планку, которые заменяют результат. Необычайно важны для меня мысли М. Чудаковой о том, как писатели стали подстраиваться под новую (советскую) власть, когда власть стала контролировать литературу. Так же важны и слова А. Чудакова об осознавании Чеховым важности подвижнического труда, об индивидуальной ответственности. Оба они изумительно умели анализировать текст, отмечать детали и изменения манеры в эволюции писателя. В этом смысле, в смысле научных интересов и общего исследовательского подхода, чрезвычайно органичен был союз Чудаковых. Можно сказать, что их работы не только помогали пониманию существующих повествований, но и способствовали развитию новой русской прозы с ее стремлением к описанию повседневности. Я им благодарна за многое. За хорошие слова, за интересные разговоры, за их замечательные литературоведческие работы".

Новикова О.И. Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы. СПб.: Алетейя, 2026. 604 с. Аннотация: Экстравагантная и захватывающая книга о жизни в литературе и литературе в жизни. Это своеобразная мифологическая энциклопедия писательства. Автор – прозаик и редактор с богатым профессиональным опытом и смелой фантазией. Сопрягая правду с выдумкой, она рассказывает о своей судьбе, делая персонажами сюжета и легендарных современников: В. Каверина, А. Солженицына, В. Богомолова, В. Маканина, Э. Асадова, и любимых классиков: В. Хлебникова, А. Ахматову, М. Цветаеву. Завершается книга циклом глубоко личностных и парадоксальных афористических признаний.

В серия "Мифы от и до" от издательства Миф вышла книга: "Мифы Сахалина. От Хозяина неба Эндури и «каменной женщины» до обряда кормления воды и рая Бунни Боа." Автор Елена Иконникова — доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка и литературы СахГУ. 📚Для кого эта книга: 🌿Для ценителей истории и мифологии 🌿Для тех, кто интересуется русской культурой, обрядами народов России 🌿Для тех, кто бывал (живет) на Сахалине или Курилах (или только мечтает там побывать) 🌿Для любителей этнографии, антропологии, шаманизма и всего, что связано с архаичными картинами мира «Мифы Сахалина» — это не просто сборник легенд, а настоящее путешествие в духовный мир острова, где знакомые нам берега, леса и море вдруг раскрываются с совершенно новой стороны🌊 #Книголюб #Сахалин #Мифы

Вы думали, Девичник всё?) А мы пришли показать, как это было! Спасибо, что были с нами всё это время и поддержали нас в первом большом проекте. Обнимаем каждого и каждую 🌟🌟 А за видео благодарим нашего прекрасного бессменного видеографа Киру @kirakir13 🌟 Проект «Девичник: история образа женщины в отечественной культуре от мифа к современности» реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. #фондкультурныхинициатив #vn_девичник

Бумага в работах Карена Саргсяна вовсе не символ хрупкости. Напротив, именно она, по словам художника, веками хранит человеческую память, знания и историю. Из сотен бумажных слоев он создает фигуры, застывшие в ту самую секунду, после которой жизнь уже не будет прежней. В интервью Армянскому музею Карен Саргсян рассказал, почему отказался быть «как все», чему его научили литература и бокс, как бумага стала языком его искусства и почему свои работы он называет культом «бумажного человека».

​​Армения глазами автора | Капутикян рассказывает об Армении Сильва Капутикян — поэтесса, писательница, публицист. Она оставила после себя более шестидесяти книг, переведённых на шестьдесят четыре языка. Её стихи о любви, о материнстве и тревогах за сына отзывались в сердцах женщин самых разных национальностей, а строки о Родине становились гимном для всего армянства, разбросанного по планете. В работах «Караваны ещё в пути» и «Меридианы карты и души» слышится голос не только поэта, но и самой Армении — древней, гордой, зовущей своих детей домой. Капутикян не боялась говорить вслух о судьбе своего народа, даже когда это было опасно. Её голос был настолько весом, что его слушали и в Ереване, и в Москве, и далеко за пределами Советского Союза. Советуем прочитать произведение «Моя тропка на дорогах мира» - книга путешествий Сильвы Капутикян, яркое эмоциональное повествование о жизни и судьбах армян, живущих в странах Ближнего Востока, США и Канаде, Бразилии, Уругвае, Аргентине, Франции, Греции и Болгарии. Капутикян пишет об Армении не как о красивом пейзаже, а как о части собственной судьбы. Для неё Армения — это язык, земля, народ, боль, память и любовь, которая требует верности. Язык любви один и тот же всюду. Не знаешь ты армянского, и всё ж, Когда тебе я по-армянски буду Шептать «люблю» — невольно ты поймёшь. <…> Армении не видно здесь, не слышно… Как далека нагорий тишина! Когда шумит вокруг твой город пышный, Во мне безмолвствует моя страна. И Арарат… Он лишь горой библейской Вам чудится, заоблачный, а нам — Он скорбь и радость в беззакатном блеске, Надгробье, колыбель, бессмертный храм… Поймёшь ли боль веков, тебе чужую! А мы живём, её в крови храня. Пусть на твоём наречье расскажу я Про эту боль — ты не поймёшь меня… «Вдали от Армении» Сильва Капутикян (перевод Марии Петровых и Веры Звягинцевой 1946 года)

Баллада о прокуренном вагоне — Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,- Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой. Не зарастет на сердце рана, Прольется чистыми слезами, Не зарастет на сердце рана — Прольется пламенной смолой. — Пока жива, с тобой я буду — Душа и кровь нераздвоимы,- Пока жива, с тобой я буду — Любовь и смерть всегда вдвоем. Ты понесешь с собой повсюду — Ты понесешь с собой, любимый,- Ты понесешь с собой повсюду Родную землю, милый дом. — Но если мне укрыться нечем От жалости неисцелимой, Но если мне укрыться нечем От холода и темноты? — За расставаньем будет встреча, Не забывай меня, любимый, За расставаньем будет встреча, Вернемся оба — я и ты. — Но если я безвестно кану — Короткий свет луча дневного,- Но если я безвестно кану За звездный пояс, в млечный дым? — Я за тебя молиться стану, Чтоб не забыл пути земного, Я за тебя молиться стану, Чтоб ты вернулся невредим. Трясясь в прокуренном вагоне, Он стал бездомным и смиренным, Трясясь в прокуренном вагоне, Он полуплакал, полуспал, Когда состав на скользком склоне Вдруг изогнулся страшным креном, Когда состав на скользком склоне От рельс колеса оторвал. Нечеловеческая сила, В одной давильне всех калеча, Нечеловеческая сила Земное сбросила с земли. И никого не защитила Вдали обещанная встреча, И никого не защитила Рука, зовущая вдали. С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них,- И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! Когда уходите на миг! Александр Кочетков 1932 г. Строки из стихотворения «С любимыми не расставайтесь!» после выхода новогодней комедии «Ирония судьбы, или С легким паром» стали знакомы практически всем. Называется это стихотворение «Баллада о прокуренном вагоне», его автором является Александр Кочетков, а история появления стихотворения заслуживает особого внимания. Из воспоминаний жены поэта Нины Григорьевны Лето 1932 года мы проводили в Ставрополе у моего отца. Осенью Александр Сергеевич уезжал раньше, я должна была приехать в Москву позднее. Билет был уже куплен – Ставропольская ветка до станции Кавказской, там на прямой поезд Сочи – Москва. Расставаться было трудно, и мы оттягивали как могли. Накануне отъезда мы решили продать билет и хоть на три дня отсрочить отъезд. Эти же дни – подарок судьбы – переживать как сплошной праздник. Кончилась отсрочка, ехать было необходимо. Опять куплен билет, и Александр Сергеевич уехал. Письмо от него со станции Кавказской иллюстрирует настроение, в каком он ехал. В Москве, у друзей, которых он извещал о первом дне приезда, его появление было принято как чудо воскрешения, так как его считали погибшим в страшном крушении, которое произошло с сочинским поездом на станции Москва-товарная. Погибли знакомые, возвращавшиеся из сочинского санатория. Александр Сергеевич избежал гибели потому, что продал билет на этот поезд и задержался в Ставрополе. Нас спасла любовь. В первом же письме, которое я получила от Александра Сергеевича из Москвы, было стихотворение "Вагон" ("Баллада о прокуренном вагоне")... Жизнь в дневниках

Из англоязычной антологии русской поэзии 1921 г. (пер. А. Ярмолинского и Б. Дойч)