pandemonium core

В Америке, кстати, Мо Янь подписывал со штампиком, для исключения подделок. Ну, и стоит уважаемо, 400 USD.

Кино на ночь (и последний пост о Маке на долгое время, клянусь): Второй полнометражный фильм Терренса Малика и любимый фильм Кормака. Честно говоря, я всегда считал, что работы этих прекрасных творцов взаимовлияли друг на друга, в ранних работах Малика ощущалось раннее настроение Маккарти, будто то идеальная экранизация — не по букве, а по духу. И до сих пор так считаю. Похоже, и Мак считал так же.

Прошло три дня моего отпуска, биография Кормака "по горячим следам" дочитана, и мне нужно высказаться. В случае работы Трейси Доэрти, биографа Дидион, Бартельми и Макмерти, "горячие" следы не всегда горячи, поскольку подавляющая часть материала взята из открытых источников и, по сути, для искушенного маккартихэда, потратившего чуть больше среднего на изучение жизни Кормака, в общих красках не представляет ничего нового — основную конспектную часть я рассказывал в Книжном сабраже, но особо развеселило присутствие в тексте части об Августе, частично взятой из печально известной статьи Винченцо Барни о малолетней музе Кормака, которую он сначала мягко совратил (что в деталях рассказывается в книге), а потом, ведомый высшей моралью, задавался вопросом, хочет ли он дальше связывать жизнь с такими проблемными людьми? Справедливости ради, здесь же огромное количество находок, особенно из первой половины жизни писателя — знали ли вы, что друзья писателя пророчески шутили о том, что если Маккарти уедет из Ноксвилла, то с чьей-то женой? И что "реальный Саттри" был намного экстремальнее: не чурался свингер-пати, вел околобандитский образ жизни и жил за счет украденных кредиток. Для первой биографии Маккарти, которая, в общем-то, даже могла быть написана при его жизни, книга Доэрти идеально держит тон — местами от текста тянет скорбью, особенно в середине и конце, на переломных моментах карьеры, от выборов и их последствий — не только для Кормака, но и его окружения: оставленные близкие женщины и друзья в итоге привели к тому, что Кормак остался совсем один, отпустил бороду и днями напролет, в ожидании смерти, смотрел на меняющееся небо: как писатель он закончился после "Дороги", а "Пассажира" использовал контейнером для всех своих интересов, от квантовой физики до моды и автомобилей. "Матерь всех прокрастинационных романов", по выражению Лоуренса Гонзалеса, был настоящим издательским бедствием — Кормак не мог держать внимание, дарил отрывки знакомым по университету, и в один момент вообще забыл о чем он писал книгу. То есть, да, ее собирали уже гениальная агентесса Аманда "Бинки" Урбан и юная редакторесса, не понимающая, как работать с Маком и что делать с рукописью. А еще, Антон Чигур — это игра слов "ant on sugar", муравей на сахаре. К чести Доэрти, он не ставит свою книгу особняком и открыто упоминает скорую авторизованную биографию Маккарти, которая будет написана Лоуренсом Гонзалесом (факт, который вполне вероятно также взят из такой же свежей потрясающей статьи Александра Сорондо), редактором Харри Крюза во времена Playboy. Получается, оценивая все плюсы и минусы, остается ощущение хорошей компиляции, книги слухов после факт-чекинга, с вкраплением авторских, порой утомительных, отступлений и мастерской работы с доступными архивами — вспомнилось, как Володя Вертинский в прошлом году говорил мне, что я мог бы попробовать взяться за написание биографии КМ. Предложение, которое после биографии Доэрти не кажется таким нереальным, лол. То есть, хм, прямо говоря, здесь нет практически ничего из того, что осталось в закрытых архивах автора, не говоря о загадочном неизданном романе, который Деннис Маккарти, брат Кормака, собирался отдать на редактирование студентам — похоже, новость появилась уже после сдачи биографии издателю. Безусловно, не каждому биографу по силам подступиться к такой закрытой глыбе как Маккарти ради неожиданных эксклюзивов или исповедей родных, особенно учитывая, что Аманда Урбан желала, чтобы за биографию КМ взялся Уолтер Айзексон. Поэтому, в целом, я остался доволен, будто прочитал какой-то ауттейк Кормака, на время забыл о том, что его уже нет среди живых, а потом закончил последнюю главу и меня накрыла печаль утраты. Эти эмоции стоят благодарностей, ведь истории тоже зачастую состоят из пере-пере-пересказов.

Изолировался от мира ради чтения первой биографии Кормака авторства Трейси Доэрти. Много чего есть рассказать, но как вам грев о том, что исходная, но варварски переработанная версия сценария "Старикам тут не место" использовалась для этого фильма нашего детства?

Немного откровений о литературной жизни Кормака из недавней статьи Винченцо Барни: Маккарти было трудно угодить — или, скорее, очень легко, если просто не учитывать основную часть популярной литературы, созданной после середины XX века. Например, он называл Джойс Кэрол Оутс «женщиной в очках». Если кто-то по какой-либо причине защищал Оутс за то, что она написала более 60 романов, Маккарти неизменно отвечал: «Да, нам известно». Дона Делило он не считал выдающимся писателем. Пинчон казался ему пустой болтовней, хотя Бритт подозревала, что он, возможно, завидовал уважению, которым Пинчон пользовался за научные знания, продемонстрированные в «Радуге тяготения», — «знания», которые Маккарти считал в целом утилитарными и в остальном ничтожными. (Ничего подобного квантовой механике, которая таинственно лежит в основе «Кровавого меридиана».) ... «Кормак, я не могу разобрать, что ты говоришь». «Я сказал: это дерьмо. Это чушь». «Дерьмо» и «чушь» — самые низкие оскорбления, которые Маккарти использовал в адрес творчества, в отличие от его высшей похвалы: «очень хорошее письмо». Он говорил о «Бесконечной шутке». Для эрудита, прочитавшего более 10 000 книг, это, вероятно, худший читательский опыт в его жизни. «Леди, я что, настолько оторван от реальности?» — спрашивает он. «Как людям это может нравиться?» Кормак Маккарти больше никогда не будет читать новые романы, сказал он Бритт. И он действительно перестал обращать внимание на литературный мир. «Бесконечная шутка» стала последним новым романом, который Маккарти когда-либо прочёл. 1104 страницы, которые сломили хребет литературному льву.

Когда слишком глубоко погрузился в ресерч

музобоз: джамшед авазов. продолжаем пятничную рубрику #музобоз где разные классные люди проходятся калейдоскопом по круглым датам своей биографии, дабы выцепить дыхание и саундтрек тех лет. в прошлом выпуске был егор чичканов, сегодня в гостях — мой давний товарищ ещё по х-х.ру, переводчик, книжный инфлюенсер, редактор издательства pollen, чей канал приоткроет занавес вам в мир брутальной и мощной литературы: джамшед авазов. 10: limp bizkit – boiler Перешагнув за декаду, мои вкусовые предпочтения резко стали шире тугих жанровых рамок тогдашней масс-культуры. Пока одноклассники с двумя каналами ТВ ставили ребром вопрос о вхожести в рокерские или рэперские конфессии, шершавое изображение нелегального кабельного открыло мне немыслимые симбиозы с причудливыми названиями. Шли лучшие годы ню-метала: Linkin Park пели о самоликвидации еще до миграции в топы рингтонов, Джонатан Дэвис озвучивал вампира Лестата, а в журнале COOL пытались раскусить секрет прически Уэйна Статика. Но даже в таком неоднозначном жанре присутствовали гитарное аналоги пластиковых песен Макса Мартина, и слушая их не покидало предчувствие, что чуть глубже есть что-то большее. Ближе всего к этому большему меня подвели Limp Bizkit. Их фактурные образы, кривые риффы Уэса Борланда, красная бейсболка Фреда Дерста и паранормальный грув возносились в моем маленьком детском мире над всей суетой ржавых гаражей, скамеек с оторванными досками и бессмысленных выборов между "так себе" и "не очень". 20: burial – nyc В 20 лет я впервые самостоятельно выбрался из Таджикистана, и тогда же впервые познал, как музыка может раскрываться в новых пространствах. Первый спуск в метро, навигация по картам, московская полноценная осень, и Burial, которого я никогда не понимал в родных вечнотеплых краях. В гуле вагонов и косых дождях он звучал с естественностью местного жителя, я же теперь неловко спрашивал у него дорогу, облегчая первую ассимиляцию с тоской окраин мегаполиса, его полноводным широкополосным трафиком и небоскребами-надзирателями — их медиум мне вкрадчиво напевал и обозначал: “...and I’m around you, and I'm around you”. 30: maye – tu Говорят, написать веселую песню сложнее грустной. У веселья тоже есть полутона, а под луной найдется и грустное веселье, пограничное, внимая коему хочется рыдать и жить, любить весь мир и умереть как птица — обняв землю. Песня венесуэлки Майи с музыкой Патрика Ховарда из Magic City Hippies — эссенция Любви. С первого play и в последующие четыре года я жил под добровольной осадой ее музыки как водолаз в окруженной сиренами клетке, а потом алхимический сплав певицы и продюсера распался, обесценив элементы по отдельности. Ничто не вечно, и в постковидные времена ценишь проблески счастья как золотые стандарты: я ясно помню абсолютную эйфорию в предзакатный душанбинский час из еще безопасного марта 2020 года, идя по району в гармонии небесной и земной, и словно мне одному неизвестная чаровница пела слова-заклинания. Я не знал их смысл, но сердцем чувствовал, что любовь - это я. Может, это и помогло мне дожить до сегодня. 35: not for radio – moment Группу The Marias вснесла в мою жизнь племяшка, когда той было лет 14 — новые поколения заново открывают дрим-поп, я же созерцал его очередной круг сансары: уже с новыми лицами, но с теми же оковами страданий. Финальные альбомы Cocteau Twins сочинялись четой Гатри-Фрейзер порознь, уцелев только усилиями лейбла, оттого в песнях ощущался маринад скорби. Тот же путь прошли The Marias с альбомом Submarine, но затем солистка решила перенести горе в сольный проект, скрестив звук Cocteau Twins и Mazzy Star. Альбом NFR я ждал месяцами, слушал эфиры и тизеры, и на одном дыхании прогнал альбом на пути из детского сада. Он памятен не только хорошими песнями, но и острым ожиданием цельности в противовес хаосу шаффла, музыкальной усидчивостью, что сложнее удерживать даже при сильной любви к музыке. И эту любовь все равно надо лелеять, чтобы полностью ее познать.

Дал модную разбивку песен по ключевым датам жизни молодому кинематографисту Дане Люмерцу - увы, без песен Паши Есенина, Мэссив Аттак и Стамблина, но условия есть условия. Заходите к нему на канал, там много веселья об изнанке российского кино и его устройстве, надо же знать, кто формирует современное искусство ПРЯМО СЕЙЧАС. 👇👇👇

Сообщают, что умер Джеймс Ван Дер Бик. Я не смогу назвать его популярные роли и очертить траекторию карьеры, как не смогу не признать влияние на меня его игры в роли Шона Бейтмана в "Правилах секса", экранизации романа Брета Истона Эллиса. В середине нулевых, в мои 13-14, я застал этот фильм в эфире какого-то канала, и к титрам уже чувствовал перестройку своих атомов, после которой со скорбным лицом пишешь "я теперь такой всегда". Без возможности узнать заклинание, но живя под его чарами, я жил в непокое и только по лицам на обложке случайно нашел в пиратской лавке, а потом узнал, что в основе лежит роман. Неожиданно, роман оказался ощутимо слабее картины Роберта Айвери, но компенсировалось это разочарование открытием других писателей, что шли с Элиссом в ногу - к релизу экранизации угли интереса к книгам белых мужчин-всезнаек уже дотлевали, и хоть они уже успели выпустить все главные вещи, фильм уже по прошествии времени кажется прощанием с эпохой беззаботной юности среднего класса с ее проникающей атомизацией, что спустя год распустится в миазмах "Слона" Гаса Ван Сента. В прошлом году я пересматривал его с супругой, представив громко - как один из любимейших фильмов в моей жизни. И он снова не оплошал: операторские решения, динамика, дикая четырехминутная вставка с евротрипом, исключительно красивые пижонистые люди в кадре и невидимое присутствие Патрика Бейтмана где-то на фоне - все ружья выстрелили, я получил свое, загрустил от отсутствия похожих неоднозначных картин, а неделю назад впервые посмотрев "Девственниц самоубийц", до меня дошло - вот где был идеальный приквел! Но разговора все равно не было бы без Ван Дер Бика, что тогда зашел в новое амплуа, и воплотил архетипичный образ ненадежного тюбика еще до сформирования термина. И он все еще остается лучшей репрезентацией творчества Брета Истона Эллиса. А для более плотного переплетения искусства на этих плоскостях, пусть здесь будет песня Placebo, друзей Эллиса, что теперь может относиться и к герою этого скорбного сообщения.

Раритет на все времена, в единственном экземпляре - The Diviners Муди с именным автографом/посвящением для уже умершего Уильяма Гэддиса, которым он восхищался и которому помог издать A Frolic of his Own. Гэддис жив как Цой? Напомню, что Муди написал специально для Pollen потрясающее лаконичное эссе к юбилею «Распознаваний», а весной его «Пурпурная Америка» выходит у нас же, по пути ломая всех прочитавших. На момент выхода, критики умудрялись позиционировать ее как прямого конкурента «Бесконечной шутки» и как минимум в плане продаж она оправдывала этот статус, но от себя скажу, что это скорее параллельная история из мира «Плотницкой готики», с более рваным истеричным стилем, как если бы Томас Бернхард родился и вырос в одноэтажной Америке.

S U N D A Y D R A M A Джон Фрэнсис Маккарти, сын Кормака, поет об отце, обвиняя его в многоликости и фальшивом образе — вероятно по следам открытий биографа и открывшихся романтический приключений КМ. https://soundcloud.com/ohnranciscarthy/the-wandering-star-unmastered Джон Фрэнсис также сочинял и представлял саундтрек к "Пассажиру" во время презентации в институте Санта-Фе, поэтому когда будете читать дилогию, знайте — она звучит по-рокирски.

Немыслимо, но в документах Эпштейна также можно найти неожиданные культурные открытия! Многим моим подписчикам известно, что в институте Санта-Фе Кормак занимался корректурой и частичной редактурой книг резидентов. Полный список книг неизвестен и гуглить его тоже бессмысленно. Однако же, благодаря тому, что Эпштейн спонсировал институт, некоторые известные личности вступали с ним в переписку и отправляли гранки, получилось узнать, что Кормак Маккарти правил также книгу Лоуренса Краусса "Почему мы существуем", и она выходила в Альпине на русском! До нее КМ уже работал с Крауссом над "Квантовым человеком" - биографией Ричарда Фейнмана, и ему принадлежит последнее прижизненное интервью Кормака, где Краусс вынужден был заполнять собой пространство для поддержания хотя бы какой-то минимальной беседы.

Спецпосылка приехала