Значит, ураган! altZ

Это очень концептуально

Шуруповерт и пасатижи Бумага Рубка Подшив кубов Благодарности Бутылка водки Два дырявых ботинка Захарница

Повторяются из года в год по кругу Взлеты, дрейф, паденья и побои. Я пишу стихи слепому другу, Три строки про жëлтые обои. Желтизна обоев, неба зелень, И дома из пластика и стали. Весь мой мир был лично мной расстрелян По подозрению в потенциале. Я пишу стихи своей подруге, Хоть она не знает, что влюблен. В голове мерцают током дуги Ноги — вата, голова — картон. Я уйду в тайгу, попартизанить. Разожгу в душе костер с тушенкой, И станцую свой последний танец, Перед истощенною душонкой. Головная боль, озноб и тошнота, Мятый томик, вроде, это Сартр. И когда ко мне взовëт война Я уйду в воскресший снова Вагнер. Партизан спалил в пизду родную хату, Завязалась в узелок петля. Я стою. Смотрю в глаза закату. Под ногами Русская земля. 23.3.26

Товарищи, если Телеграм загнется, переходите в ВК, буду его возрождать. https://vk.ru/znachit_uragan

Не Бери в голову, это все пройдет скоро... А я вот кашу... Пришёл с работы... Сварил... И приготовил... А риэлторы, они... БРУХ... В общем, поговорили, и все... Кхм... Все... БРУХ... блять, подавился пока тебе говорил... Ладно, в общем, все хорошо и это всё хорошо Леонид Киселёв

Отобрать и поделить.

Ачивки собираем

Итак, главный герой моей готовящейся повести попадает под статьи 105; 107; 108; 111;148;150;151.1.2;158;162;164;167;205.1.2.4.5.;206;211;214;222.2;228;230;275;279;280;281 УК РФ

Мы все в это время любили, Возможно, любили нас всех. А те, кого изредка били, Любили веселье и смех. И я полюбил без остатка Такую, с какой никогда Меня не сведëт загадка Любви, ни в какие года. Вы спросите: "Что же? Красива?" Отвечу: "Да так, пресна." Она ведь жила в России, Как я, и как вся страна. Она ведь любила Блока, И тихий осенний покров. И эти такие строки Для ней сочинял Огарëв. Меня вдохновляли, бывало, Её голубые глаза. В них стан голубой Байкала, И ягоды, и небеса. Я помню последнюю встречу. Я был ей как друг или брат. И это меня картечью Губило похлеще петард. Вы спросите: "Как же, признался?" А я вам отвечу: "Нет". Я очень и очень боялся Её потерять силуэт. Вы спросите: "Как? Одинока?" Я снова отвечу: "Нет". Она была девушкой Блока, И это во всëм вам ответ. Вы глупо потупите очи, А я вас спрошу: "А вы? А вы бы любили очень Чужое от ног до главы?" Молчите. Молчите и смейтесь. Хихикайте невпопад. Нам не придется быть вместе, Не спать и не видеть закат. И пусть я вернусь под утро В остывший и выцветший дом. По-вешнему утро мудро, Оно не манит кнутом. Оно настигает внезапно Рассветным победным огнём. В огне том кровавые пятна И всë, что мечталось — в нем. И как-то душа иссякала В желаньи пропасть со стужою. Любили нас всех немало, Но мало любили нужные. 16.03.26

Поэма начала конца. Полыхает рассвет за горою, Город льдом, как хохол, окружён. Под ленивой, но буйной, весною Просыпается мутный бетон. И я просыпаюсь, лишённый, Как сонный смородинный куст, А мне подпевал заоконный, Такой прикипевший Иркутск. Весна без оглядки металась, Топила снега, и опять, Забытая в дом возвращалась, Как пьяная нищая блядь. Текли закосевшие крыши, Сопливые дети несли Во двор все мячи и покрышки Ещё с позапрошлой весны. А мимо, нестройным эскортом, И так, чтоб не понял никто, Один шёл в футболке и шортах, Другой в утепленном пальто. Все улицы солнцем залиты, И лопался снежный покров: Торчали надгробные плиты Из белых, как саван, снегов. Проснулся я после полудня, Кипела вокруг житиë. Не так, как кипело по будням. Кипело, как сердце мое. И мне, пробегая, сказала Сестра в трикотажном трико: "Тебя попросила мама Купить к пирогу молоко". Я быстро оделся и вышел, И ветер коснулся лица. Я стал и взрослее и выше, И ближе уже до конца. Пирог был добротный, с повидлом. Отец бы сказал "Хорошо". Я встал, и за синим ракитом В весеннее поле пошёл. Как больно причастным быть к счастью Спокойного быта в семье. Когда ты уже соучастник Нет времени быть по себе. И я порешил без греха: Когда не вернется "она", Пускай все мои потроха С собой загробастит война. И как по команде наплыли Обрывки Есенинских фраз: Мы все в этом время любили, Но мало любили нас. Как часто душа изнывала В желаньи вернуться туда, Где нас хоть любили и мало, Зато без обид и стыда. Дорога кряхтела от пыли, По ней торопливо текли Автобусы, автомобили, А в каждом — пупы от Земли. Я в кепи и новом пальтишко, Ну чем не Есенин — щегол! Тогда мне казалося слишком Что я безобразен и гол. Дорого сменилась брусчаткой. Когда-то здесь умер Колчак. За той монастырской оградкой Он чинно буравит мрак. Чуть дальше четыре храма, Один католичий костёл, И памятник генерала На месте погибших сëл. Был странный мартовский вечер, И ветер бессовестно дул. Я шел на разрывы картечи, Какой-то чуть призрачный гул. Меня стопанул незнакомец, На вид лет почти четвертак. Из дыма табачных колец Он мне объявился так: "Послушай, Не много ли чести Тебе задыхаться в грязи? И уши И руки на месте, Иди и спокойно живи! " Я взял у него сигарету, И медленно так прикурил. "Ты знаешь, как важно поэту, Чтоб кто-то его полюбил?" Он что-то хотел мне сказать, Но я уже шёл за контрактом. Пошли — так давай подыхать, И нечего жить контрафактом. Но перед этим побегом, Похожим на полусон Я все же свернул за реку, Пошел краснорëбрым мостом. А там, за рекою, туманом Устелян бетонный гигант. Мой город прослыл шарлатаном У самых матëрых банд. Я снова вернулся к подъезду, В котором, той поздней весной, Метался от счастия между Небес, окрыленный судьбой. Колючим и пристальным взглядом Искал на фасаде просвет. Она не придет, даже рядом Её не почувствовать, нет. Мне ангелы с неба шептали: "Оставь, полоумный, за дверью. Такие, как ты, умирали Самой незавидной смертью. " Я мелко сплевался под ноги, И бросил в крапиву бычок. "Так если вы живы во Боге, Держите тогда кулачок." До фронта добраться не вышло, Запнулся о чей-то бутыль. Сказал мне: "Етить тебя в дышло! " Какой-то дворовый колдырь. Я мигом узнал эту фразу, Но, предвосхищая апрель, Узнал колдыря я не сразу, А как все ж узнал — обомлел. Стоял предо мною Есенин. Кудрявый, одетый, живой! Мы руки пожали и сели, Как будто уже невпервой. Разбили по паре стаканов, И я говорил ни о чем: Как жил и работал Стаханов, И как сочинял Башлачёв. Дошëл, наконец, до России. "Советы распались, кирдык." Поведал о НАТО и Сирии Мой прóпитый синий язык. Мы так до утра вспоминали, Я — свой, он — свои века. Потом долго руки жали, И он мне сказал: "Пока! ". Серебрянным глазом поэта Меня он тогда обрек. Я так ненавидел за это Пластмассовый этот век. Забыл я дорогу до дома, Забыл, где бушует фронт. Такой неуклюжий кулëма С цигариной марки "Бонд".

Моя полка изучена на ±10%