Припев два раза

Фото Михаил Огнев, Фонтанка

🦩🦩🦩 написал для "горького" про самый удивительный перевод беньямина на русский и немного про переводческую жизнь в целом: https://gorky.media/context/o-chem-lenin-pel-vertoflyu

И к текущим новостям.

И всё-таки за последние лет десять более мощного и точного высказывания об отечестве не было.

*** Я, побывавший там, где вы не бывали, я, повидавший то, чего вы не видали, я, уже т а м стоявший одной ногою, я говорю вам — жизнь всё равно прекрасна. Да, говорю я, жизнь всё равно прекрасна, даже когда трудна и когда опасна, даже когда несносна, почти ужасна — жизнь, говорю я, жизнь всё равно прекрасна. Вот оглянусь назад — далека дорога. Вот погляжу вперёд — впереди немного. Что же там позади? Города и страны. Женщины были — Жанны, Марии, Анны. Дружба была и верность. Вражда и злоба. Комья земли стучали о крышку гроба. Старец Харон над тёмною той рекою ласково так помахивал мне рукою — дескать, иди сюда, ничего не бойся, вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем… Как я цеплялся жадно за каждый кустик! Как я ногтями в землю впивался эту! Нет, повторял в беспамятстве, не поеду! Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться! Ниточка жизни. Шарик, непрочно свитый. Зыбкий туман надежды. Дымок соблазна. Штопаный-перештопанный, мятый, битый, жизнь, говорю я, жизнь всё равно прекрасна. Да, говорю, прекрасна и бесподобна, как там ни своевольна и ни строптива — ибо к тому же знаю весьма подробно, что собой представляет альтернатива… Робкая речь ручья. Перезвон капели. Мартовской брагой дышат речные броды. Лопнула почка. Птицы в лесу запели. Вечный и мудрый круговорот природы. Небо багрово-красно перед восходом. Лес опустел. Морозно вокруг и ясно. Здравствуй, мой друг воробушек, с Новым годом! Холодно, братец, а всё равно — прекрасно! Юрий Левитанский, 1991 год

Медлительность японской стороны не была связана с желанием продолжать войну. Ее определяли совершенно другие вещи. В частности, многие историки пишут, что стране, которая никогда не сдавалась и ни разу в своей истории не капитулировала, пришлось совершить колоссальное усилие, чтобы просто все это как-то вменяемо для себя сформулировать. Фиксация американцев на безоговорочной капитуляции не помогала: летом японская сторона готова была уступить все, даже выдать военных преступников на суд – но не готова была отказаться от императора. (Напомню, что императора и так оставили в конце концов, можно было и не городить огород). Исследования хорошо показывают, что процесс принятия необходимости капитулировать начался до ядерных бомбардировок, шел параллельно с ними, и испытал удивительно мало влияния с их стороны. На фоне этого отдельно потрясает, что вторую бомбу –в Нагасаки – американцы сбросили скорее по инерции (и сбросили бы и третью, как гласил изначальный план). Даже Трумэн был не рад, успев пожаловаться, что ему не нравятся убийства "всех этих детей". (Моя любимая цитата в этой истории). Закончила ли ядерная бомба войну? Сейчас среди историков царит достаточно согласное мнение, что нет, и что в принципе такое объяснение – просто устоявшийся миф. В конце концов мы приходим к формулировке генерала Эйзенхауэра – он, один из немногих высокопоставленных военных осудил ядерную бомбардировку, назвав ее «ненужной и незаконной». Здесь не требуется даже какая-то особенная этика из XXI века, позиции современников вполне достаточно. Как достачно и того обстоятельства, что ни на Токийском, ни на Нюренбергском трибунале никого не судили за неизбирательные бомбардировки гражданских (хотя, напомню, были и конвенции, и моральные нормы, и даже культурные модели) – ручки-то вот они. Что нам нужно во всей этой истории – так это увидеть простую и вневременную формулу. Стремление быстрее победить любой ценой, плюс дегуманизация противника, плюс ощущение, что нет иного выхода, плюс отказ рассматривать другие пути, плюс отношение к противнику как к единой злодейской массе "без гражданских" — создают коридор, который способен много куда завести. 3/3 начать тут

А что же с гражданским населением? Ведь на тот момент были уже конвенции, защищавщие гражданских от неизбирательных бомбардировок. "Гернику" и "Роттердам" не просто так считали военными преступлениями. Что ж, тут работало два механизма. Во-первых, Япония это страна без гражданских. Всем известно, как фанатичны и воинственны там люди; они несомненно пребывают в суицидальном слиянии со своим правительством, и предпочтут скорее умереть, чем прекратить войну. (Кстати, любые попытки японского правительства что-то там выторговать внутри "безоговорочной капитуляции" – хотя бы сохранить императора – воспринимались как подтверждение этого. И отметались сходу.) Во-вторых, старый укорененный расизм, "желтая угроза" еще из начала века. Он смешался с дегуманизацией военных лет – и вот уже журнал Life пишет, что ненавидеть немцев все-таки неестественно, зато "ненавидеть японцев естественно, так же естественно, как раньше было воевать с индейцами". Президент Трумэн в своем дневнике постоянно называл японцев дикарями и фанатиками; в пропаганде их изображали то животными, то насекомыми или паразитами. Это, опять же, коридор: там, где судьба немецкого мирного населения волновала и тревожила, переживать о японских гражданских –думать о них, видеть в них людей – просто не приходила в голову. Коридор становился все уже. Переход к ковровым бомбардировкам японских городов ознаменовался, например, бомбардировкой Токио в ночь на 10 марта 1945. Город был сожжен дотла, погибло около 100 тысяч человек (за ночь, уточню – если сложить это с Хиросимой и Нагасаки, можно, как Ричард Овери, сказать, что за три часа было убито 300 тысяч человек). Внутри этой кампании атомная бомбадировка не рассматривалась как что-то исключительное, необычайное. Она рассматривалась как еще одна атака на японский город, просто теперь с помощью чудо-оружия. Не было даже уверенности, что ядерная бомбардировка окончит войну. Расчитывали на психологический эффект, это да, но другие опции все равно разрабатывали – так, генерал Маршалл планировал при высадке войск сбросить атомную бомбу на обороняющиеся японские части (я бы, конечно, на это посмотрела). Что самое странное: примерно так же восприняли ядерные бомбардировки и в японском правительстве. Сперва они вообще не поверили, что была задействована какая-то чудо-бомба (на лбу ведь не написано). Только после специального расследования, проведенного ведущими японскими физиками-ядерщиками, стало понятно, что американцы не блефуют. Удивительно еще кое-что: видеть, насколько иначе события развивались в собственно японском коридоре. Никакого суицидального слияния правительства и народа, конечно, не было и в помине. Вся нормальная жизнь уже была уничтожена блокадой, экономическими трудностями, проблемами с продовольствием и бомбардировками всех видов. В стране нарастала усталость от войны; в правительстве все громче проявляла себя "партия мира". Шаги в сторону окончания войны были сделаны задолго до ядерных бомбардировок. В знаменитой – и довольно загадочной – попытке японцы попросили Сталина (!) быть мирным посредником, и очень удивились, когда он отказался. Вступление СССР в войну окончательно убедило императора Хирохито, что надо капитулировать: шансов на переговоры не оставалось, и вторжения советской армии опасались чрезвычайно, в том числе и из-за угрозы коммунистической революции. В том, что КА доберется до островов раньше американцев, никто не сомневался, а с севера даже и защищаться было особенно нечем. 2/3

Британскую бомбардировку Дрездена, как и в целом ковровые бомбардировки немецких городов, в США осуждали. Британские методы ругала и пресса, и политики, и даже армейские чины – последние в докладах писали, что это не просто негуманно, а еще и бессмысленно с военной точки зрения. Мол, те же усилия, да против значимых целей, например, железных дорог, принесли бы куда больший результат. Осуждали, подчеркну, прямо во время войны – и да, своего же союзника, да, против такого врага, каким был Третий Рейх. Но самое удивительное не это. Те же американцы, так много возмущавшиеся британским террор-бомбингом, не только преспокойно разбомбили японские города, но и сбросили две атомные бомбы, – по жертвам совершенно точно обойдя любой Дрезден. Вот это-то как стало возможно? Военные решения часто оценивают так, будто они упали с неба. На самом деле большинство значимых военных решений принимаются внутри определенного коридора, и порой очень длинного. Можно спросить: "Зачем они сбросили ядерную бомбу?" – но этот вопрос будет не вполне полезен. Лучше спросить: "А почему они были уверены, что ядерная бомба принесет победу и закончит войну?" О том, как воевать с Японией, американские военные думали давно. К 1930-м они выработали доктрину: потребуется блокада, потребуется высадка войск на острова, а еще потребуются массированные удары с воздуха. Что любопытно, на тот момент у американской армии даже в проекте не было самолетов, способных долететь до Японии – план будущих бомбардировок зародился еще до того, как появилась техническая возможность его осуществить. Это, если угодно, начало нашего коридора. Дальше будет много странного. В 1942 американцы всерьез рассматривали предложение отправить в Японию летучих мышей (!), снабженных маленькими зажигательными бомбами – они, мол, сожгли бы бумажные японские города. (В глазах американских десижн-мейкеров японские города, конечно, были сплошь бумажные). Был проект построить искусственный остров, с которого бомбадировщики добирались бы до Японии. Была, в конце концов, идея летать бомбить из Сибири. Некоторые из поворотов этого коридора на первый взгляд имеют мало отношения к нашей истории, но на самом деле являются судьбоносными. Так, в 1943 заработала лаборатория Лос-Аламос под руководством того самого Оппенгеймера. Тогда же в США решили, что единственный приемлемый формат прекращения войны с Японией – это ее полная и безоговорочная капитуляция. В 1944 возникла, наконец, техническая возможность добираться до Японии с военных баз. Но она по-прежнему не определяла выбор целей. Можно было бомбить инфраструктуру, железные дороги, промышленные центры – то, чем американские военные в Европе предлагали заняться британцам. В начале примерно это и делалось, но в 1945 стратегия воздушной войны поменялась. Бомбардировщики стали получать задания бомбить именно города, причем бомбить неизберательно – тем же самым ковровым методом, за который ругали британцев. Сдвиг шел и на тактическом уровне. Вместо бомбардировок с большой высоты и днем, начинают бомбить ночами, используя зажигательные бомбы (с тем самым напалмом). Чем сильнее затягивалась война, чем ближе маячила перспектива высадки в Японию войск, тем на более жестокие меры готово было идти американское правительство. Высадку войск представляли по катастрофическему сценарию: огромные потери, кровавые бои за каждый дом. Считалось, что японцы невероятно воинственны, и готовы все, до последнего ребенка, умереть за своего императора. В такой-то обстановке являлось командование воздушными силами и заявляло: погодите немного, дайте нам поднажать, дайте побомбить, мы превратим Японию в "страну без городов" – и тогда, глядишь, не придется жертвовать сотней тысяч американских солдат. Аэрофотосъемка городов, превращенных за пару часов в дымящиеся руины, как будто бы подкрепляла эти обещания – обещания высокотехнологичной, быстрой и бескровной для американцев победы. 1/3

* * * муж таксовал, а я сидела дома. кормила свой зверинец как людей людей из них я делать не умею могу кормить немножко убирать а как людей я господи не знаю, пожалуйста ты сделай из моих не так как из меня чуток полегче хотя и из меня такой себе Елена Жамбалова, 2021

Невероятная история Ульриха Шнафта. Подсмотрела вот здесь; нереальная биография, только в 2023 рассекретили. Спойлер: умудрился послужить в СС и Цахале.

День рождения позади, солнце пошло на убыль, поэтому — в рамках сопротивления summertime sadness — покажу одну из моих самых любимых фотографий. Яков Халип, «Юнги», 1949-51. Впервые увидела её много лет назад в МАММе. Я тогда надолго залипла перед отпечатком: носом чую этот морской ветер, кожей чую это солнце, от которого трудно не зажмуриться. И столько в этой фотографии света и надежды на лучшее будущее! — при всей незамысловатости сюжета. С экрана она больше агиткой смотрит, а в жизни это было чистое счастье в кадре, словами не передать какое. Очень люблю.

Не люблю французов с их прижимистостью и эгоизмом, Не люблю арабов с их маслянистым взором и фанатизмом, Не люблю евреев с их нахальством и самоуверенностью, Англичан с их снобизмом, скукой и благонамеренностью, Немцев с их жестокостью и грубостью, Итальянцев с плутовством и глупостью, Русских с окаянством, хамством и пьянством, Не люблю испанцев, с тупостью их и чванством, Северные не люблю народности По причине их профессиональной непригодности, И южные, пребывающие в оцепенении, Переводчик, не переводи это стихотворение, Барабаны, бубны не люблю, африканские маски, турецкие сабли, Неужели вам нравятся фольклорные ансамбли, Фет на вопрос, к какому бы он хотел принадлежать народу, Отвечал: ни к какому. Любил природу. Александр Кушнер, начало 2000-х

Не к сезону и без повода. Лиза Ларсен, фотожурналистка, сняла ливень в Москве в 1956 году. Резко и необъяснимо захотелось под этот ливень, именно в эту географическую точку и время. 56 год, Сталин мёртв, людоедов ещё порядком, за плечами война. Но есть надежда.

Iwase Yoshiyuki (1904–2001) Ama А́ма (яп. 海人, あま, «человек моря») Предположительно 1950-е.

Колыбельная Я сейчас начну считать: Раз, два, три, четыре, пять. Только кончу я считать, Все давайте спать! Спать! По дорогам ходит сон — Раз, два, три, четыре, пять, Всем приказывает он: Спать. Спать. Спать. Спать. Сон по улице пойдёт, А ему навстречу кот. Кот усами шевелит. Сон коту уснуть велит. Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. Навестить идёт он кукол. Только в комнату вступил — Сразу кукол убаюкал И медведя усыпил. Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. И к тебе приходит сон, И, зевая, шепчет он: — Спят деревья. Спят кусты. Поскорей усни и ты. Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. Сосчитаю я опять: Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Александр Введенский, 1937

Вот Он Новый девиз.

«Без названия (Наши люди лучше ваших)». Барбара Крюгер, 1994 печать на виниле

Язык вражды, говорите.