Мир проектов сегодня

Из цикла #проектывокругнас : Приходится слышать самим или от окружающих: «Да помоги ты мне уже!» или: «А чего ты не поможешь-то?!» И при этом на вопрос: «А что именно нужно?» обычно следует: «А сам(а) что ли не соображаешь?» А вы думали о том, что сообразить, как помочь кому-то, можно только тогда, когда понятно, что он собирается делать? То есть когда в голове уже сложилась картинка будущего и понимание, что нужно сделать, чтобы это стало помощью. А то решишь перевести бабушку через дорогу, а ей туда и не надо совсем.

Вторую книгу «Проект вчера и сегодня» из цикла «Проект в России» уже смотрят коллеги, и есть очень интересные замечания. В связи с одним из них к вам вопрос: а для вас разница понятий «русское» (менталитет, социокультурная традиция), «российское» (управленческий институт) и «в русском языке» (лингвистическая среда) самоочевидна или её надо пояснять? Например, считывается ли сразу контекст, когда мы обсуждаем «проект в русском языке», «проект по-русски» или «проект в России»? Отметьте ваш вариант: 👌 Самоочевидно 🙏 Надо объяснять 🤨 Не задумывался Ну, или напишите в комментариях ))

Кто себя в ком узнал?

Алиса строит план Проект - это «Что и как сделать»: образ конечного результата и метод его достижения. Он отвечает на вопрос, какая уникальная ценность будет создана и каким инженерным, творческим или технологическим путем это произойдет. План - это «Кому и что»: расписание и координация. Он превращает технологию проекта в пошаговый алгоритм, жестко привязанный к исполнителям, срокам и ресурсам. Но в административной системе и проект, и план — это документы: подали проект на рассмотрение — это проект; утвердили — он стал основанием для действий, то есть планом. И так происходит не только в России, но и в Европе. В «Алисе в стране чудес» Льюис Кэрролл мастерски описывает как раз классическое бытовое смешение понятий, иронизируя над наивностью главной героини: – Теперь первое, что нужно сделать, – говорила себе Алиса, уходя все глубже в чашу по лесной тропинке, – это стать, какая я всегда была. А второе – это найти дорогу в тот чудесный садик. Вот и все. Это будет самый лучший план! План, что и говорить, был превосходный; простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнение. В оригинале: “The first thing I’ve got to do,” said Alice to herself, as she wandered about in the wood, “is to grow to my right size again; and the second thing is to find my way into that lovely garden. I think that will be the best plan.” It sounded an excellent plan, no doubt, and very neatly and simply arranged; the only difficulty was, that she had not the smallest idea how to set about it...  Если разложить мысли Алисы по нашей матрице, то получится следующее: Цель: Попасть в чудесный сад и вернуть свой рост.  Проект («Что сделать»): Алиса формулирует общие требования к результату. Ей нужно изменить физическое состояние (первый шаг) и изменить локацию (второй шаг). Это очень верхнеуровневый проект изменений, концепт.  План («Кому и что / как»): А вот плана у Алисы нет вообще. У неё нет понимания технологии выполнения («как именно вырасти?»), нет понимания логистики («куда идти?»), нет графика и ресурсов.  В том ли значении употреблен «план»? С точки зрения системного управления — нет, не в том. Алиса называет «превосходным планом» обычный список желаний (или целей).  Кэрролл (который, будучи математиком, прекрасно владел логикой) открыто смеется над этим в следующем же предложении: «Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнение». План по определению не может быть «превосходным», если он не отвечает на вопрос «как, кто и когда». Если исполнение невозможно начать — перед нами в лучшем случае красивая идея (проектный набросок), но никак не план. Ну, а дальше — об истории смыслов проекта и о том, почему он понимается так по-разному, — во второй книге нашего цикла «Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней». Уже скоро.

Вторая книга уже на редактуре, обложка - пока рабочий вариант. Замечания, пожелания и комментарии (и не только по обложке 😉) приветствуются! Поставьте лайк, кто ждет - выйдет быстрее!

На выходе — вторая книга цикла «Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней», посвящённого эволюции самого понятия «проект» и тому, как кардинально менялись его смыслы на разных этапах отечественной истории. В первой книге цикла, «Пришествие проекта», мы разобрали, в каком значении проект существовал в Европе триста лет назад, каким его увидел Пётр I и в каком качестве внедрил в государственный оборот. Мы проследили, как, подобно многим другим заимствованным институтам (Сенату, коллегиям, прокуратуре), на русской почве «проект» подвергся смысловой мутации и подчинился логике административной вертикали. Значение, в котором он закрепился, парадоксальным образом не имело прямого отношения к реальному проектированию или работе с замыслом. Да и само содержание того, что Пётр привнёс тогда под этим именем, оказалось принципиально иным, чем принято думать. Во второй книге «Проект вчера и сегодня» мы увидим, как на протяжении последующих двух столетий в Российской империи понятие обрастало уникальными смыслами, не имеющими аналогов в других языках. На закате империи оно вплотную приблизилось к своему исходному, «европейскому» (и по сути уже международному) значению. Однако это сближение оказалось недолгим: наступил советский период, и смыслы проекта вновь радикально поменялись. И только в постсоветскую эпоху произошла неизбежная встреча множества отечественных значений, накопленных за три века, с условно «исходным» мировым смыслом, который к этому времени уже окончательно кристаллизовался и оформился в виде международных стандартов. ❓ А есть ли какие-то конкретные кейсы или исторические примеры, разбор которых вы хотели бы увидеть на страницах новой книги? Так, благодаря Александру Иванову (https://t.me/ivanovdirect) мы уже включили разбор создания Вышневолоцкой водной системы — это один из самых наглядных примеров того, как административная логика «надлежит построить» обращается с инженерным замыслом, и что происходит, когда на смену обезличенному предписанию приходит личная деятельностная ответственность. Естественно, отдельно мы коснемся космического и атомного проектов в СССР. А какие ещё исторические или современные примеры, на ваш взгляд, стоило бы разобрать сквозь эту оптику? Делитесь в комментариях 👇

Первые отзывы на «Пришествие проекта» (https://ridero.ru/books/prishestvie_proekta/) интересны не только сами по себе — они наглядно демонстрируют то, о чём книга и написана. Когда в Россию петровского времени пришли европейские слова и институты — сенат, коллегии, прокуратура, регламент, ассамблея — они начали жить здесь в особой логике. То же произошло со словом «проект». И вот как это читается в отзывах сегодня, спустя триста лет. Профессиональное управление проектами и мегапроектами Видят в книге точное объяснение того, с чем реально живут: почему формально «управляемые» проекты дают странный результат. Реакция горячая: «наконец понимаешь, что проблема не в тебе». Исторический разрыв, описанный в книге, — для них не теория, а ежедневный контекст работы. Предприниматели и практики НИОКР / инженерии Считывают книгу как точную формулировку давно знакомой боли. Узнают себя в петровских исполнителях и сразу задают вопрос: как с этим работать? Методисты и организаторы проектного обучения Хорошо видят подмену реальных проектов докладами и презентациями. Книга даёт исторический контекст этой подмены — и воспринимается как основание для пересборки образовательных практик. Позиция: «будем использовать в своих программах». Академическая среда (управление проектами, экономика, менеджмент) Принимают книгу как полезный ресурс и рекомендуют к использованию в учебном процессе. Позиция институционально поддерживающая — без сильного личного вовлечения: «рекомендовать к печати и использованию». Сопровождение учебных и студенческих проектов Реагируют полемически: часть тезисов принимают, часть оспаривают, защищая существующие форматы. Интерес есть, но с оговорками: «в реальных студенческих проектах всё сложнее». Показательно, что именно эта группа чаще других объясняет согласование и отчётность как норму — а не как предмет вопроса. Школьные предметники и учителя-практики Симпатия к книге, признание что «читается легко и интересно» — но связь с собственной практикой не всегда считана до конца. Предмет книги воспринимается как важная, но немного внешняя рамка. ИТ, продуктовые и «гибкие» среды Читают книгу через призму жизни в постоянной изменчивости. Интерес — в том, как историческая матрица накладывается на мир Agile: почему старые смыслы слова «проект» продолжают просвечивать сквозь новые практики даже там, где, казалось бы, всё устроено иначе.   Отзывы, таким образом, сами становятся иллюстрацией книги: одно слово, а слышат в нём разное. Так было заложено триста лет назад — и, судя по всему, работает до сих пор. А вам какая позиция ближе?

Работа на результат, с четким ограничением по времени. А проект как документ - это только в русском. И благодаря Петру

Из обсуждений книги: в русском у «проекта» есть значения, которых нет в других языках - можете проверить сами.

Коллеги, в цикле "Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней" вышла Книга 1. «Пришествие проекта». Как понятие пришло в Россию, причем совсем не в том значении, что было в Европе, и что закрепило культурную матрицу, с которой нам приходится иметь дело до сих пор. См. https://ridero.ru/books/prishestvie_proekta/ Далее в цикле: Книга 2. «Проект вчера и сегодня» (в работе). Как происходило укоренение и воспроизводство этой матрицы в Империи, а затем в СССР. И как впоследствии произошла встреча с международной практикой и стандартами (PMBOK, ISO). Здесь мы подробно разбираем, как внедрение стандартов, требующих детального планирования и ТЗ до начала работ, легло на нашу административную почву. Как именно разрыв между реализацией, эксплуатацией и исходной задачей закрепился институционально. Почему формальное принятие международных стандартов не устранило этот разрыв, а добавило новый слой: почему теперь результат может строго соответствовать ТЗ, но по-прежнему не решать реальную проблему. Книга 3. «Реалии». Что мы имеем в проектной деятельности сегодня, когда на эту 300-летнюю матрицу наложились цифровизация и "гибкие подходы". Откуда проявляется парадокс «ввода в эксплуатацию по-русски»: как получается, что объект построен, акты подписаны, госпрограмма реализована, но пользоваться этим невозможно, а исходная задача так и осталась нерешенной. И отдельный сюжет — как понятие проекта вообще перестает предполагать достижение результата и превращается просто в маркер процесса: "ну, это то, чем мы тут занимаемся". Почему возникает иллюзия, что предварительный замысел теряет значение, хотя в действительности его роль становится критически важной — просто уже не как документа для согласования, а как живого инструмента понимания, к чему мы движемся. Спасибо всем, кто присылает отзывы и дает обратную связь! Обратите внимание: читателям книги по ссылке на Ridero будет доступны все коррективы и обновления, сделанные на основе поступивших замечаний и комментариев.

Огромное спасибо тем, кто дает свои отзывы на книгу (https://t.me/projects_universe/150)! Но есть уже и типичные вопросы. В частности, читателям кажется, что в одну песочницу сложились и проекты в сфере государственного управления, и проекты в сфере бизнеса. И раз так - возможно, что-то стоит в книге поправить, и спасибо, что на такое указываете. Но а пока - все таки ответ. Здесь важное уточнение. Книга не о государственных проектах как особой категории — она о том, как государственная логика стала универсальным фильтром для любой инициативы. Купец, инженер, иностранный специалист — все они, приходя со своим замыслом к чиновнику, попадали в один и тот же «интерфейс». И именно на этом интерфейсе происходила ключевая подмена. В европейской традиции слово project сохраняло исходный, латинский смысл: projectum — «брошенное вперёд», субъектный замысел, предложение к совместному действию. Человек, приходящий с «проектом», говорил: у меня есть идея, реализация которой выгодна нам обоим — давайте обсудим условия. Петровская бюрократия усвоила это слово иначе: «проект» стал означать документ, подаваемый на рассмотрение и одобрение. Чиновник слышит «у меня проект» — и переключается не в режим партнёра по замыслу, а в режим регулятора-разрешителя: давайте бумаги, я рассмотрю. Результат — структурное уничтожение субъектности инициатора. Ещё до того, как чиновник ознакомился с содержанием, автор вынужден переформулировать замысел в логике ожиданий рассматривающего. Язык предложения перестаёт быть точным и становится «угадывающим»: нужно, чтобы у читающего сложилась правильная картинка. Частная инициатива гасится не на стадии оценки результата — а уже в момент первого описания замысла. Это не побочный эффект системы — это её воспроизводящий механизм. Является ли это устойчивой константой? Да — и это, пожалуй, главное обобщение, которое книга предлагает применить к современности. Империя, СССР, постсоветский период — это не три разные управленческие модели, а одна модель в трёх итерациях. Её структурный принцип неизменен: профессиональный автор замысла и распорядитель ресурсов — это всегда разные люди. Королёв проектирует, Устинов или Хрущёв решают. Курчатов руководит технически, Берия — административно и финансово. Это не случайное распределение ролей — это воспроизведённая петровская схема: компетентный исполнитель и суверен-распорядитель намеренно разведены, чтобы ни один из них не стал достаточно самостоятельным. Советский «прорывной проект» потому и мог работать, что создавал исключение из правила: внутри закрытого контура генеральному конструктору давали оперативную автономию — но только пока его результаты совпадали с ожиданиями суверена. Это не была институциональная автономия; это была личная лицензия, которую в любой момент могли отозвать. Постсоветский период не сломал эту логику — а распространил её в коммерческую среду. Люди, сформированные в госсистеме, где «проект» означает документ для согласования, а не инструмент достижения цели, принесли этот понятийный аппарат в частные компании, банки, IT-структуры. Отсюда знакомый феномен: формально западная методология — PMBoK, Agile — но в реальной практике согласование на каждом шаге, руководитель как главный стейкхолдер, оценка по исполнению плана, а не по результату. Оболочка сменилась, механика осталась. Это, возможно, и есть главный тезис книги для нашего времени: российская модель проекта — это не архаика, которую можно преодолеть обучением. Это воспроизводящаяся культурная матрица, которую носители переносят с собой даже туда, где формально действуют другие правила.

Приключения Властелина котлет в России Жан-Пьер Дюпон имел три звезды Мишлен и принципы. Три звезды давались раз, принципы — навсегда. Его котлеты — côtelette d'agneau, côte de boeuf, carré de porc — были не едой, а аргументом в споре о смысле жизни. Мясо на косточке. Только так. Косточка — объяснял он стажёрам, — это душа куска. Однажды ему позвонил человек из Москвы. Голос был приятный, деньги — реальные. — Жан-Пьер, — сказал голос, — я много лет езжу к вам. Я хочу, чтобы это было у нас. Мы заслуживаем настоящего. Жан-Пьер подумал три дня. Потом согласился. Он вообще был романтик. Это его и сгубило. Су-шеф Максим встретил его с уважением и блокнотом. Максим окончил кулинарный колледж, работал в трёх ресторанах, знал соусы и был человеком системы. — Покажи мне кухню, — попросил Жан-Пьер. Кухня была хорошая. Оборудование — европейское. Персонал — в форме. На доске мелом написано меню дня. В центре меню — котлета. — Отлично, — сказал Жан-Пьер. — С этого и начнём. — Да, — кивнул Максим, — котлета у нас идёт хорошо. Мы делаем её с луком и вымоченным батоном, гость доволен, выход — сто пятьдесят граммов. Жан-Пьер смотрел на него долго. Как смотрят на карту, где нарисован не тот континент. — Максим, — сказал он наконец, — котлета — это мясо. На косточке. Целый кусок. Никакого батона. — Понял, — сказал Максим и записал. — То есть без батона? — Без батона. — А лук? Жан-Пьер закрыл глаза. Досчитал до пяти. Это было его медитативной практикой. Первые две недели он учил. Показывал разделку, температуры, рассказывал про реакцию Майяра так вдохновенно, что повар Серёжа даже что-то записал. Серёжа был способный. Он понял главное: шеф хочет, чтобы косточка торчала наружу. Остальное — детали. На третьей неделе Серёжа приготовил котлету самостоятельно. Жан-Пьер попробовал. — Серёжа, — спросил он, — что это? — Котлета, — с гордостью ответил Серёжа, — с косточкой. Как вы и говорили. Жан-Пьер снова закрыл глаза. Косточка была. Она была воткнута в котлету из фарша. Вертикально. Как флаг на вершине горы. Гости начали приходить на второй месяц. Публика делилась ровно на три части, и Жан-Пьер это понял быстро — он был наблюдательный человек. Первые — немногочисленные, тихие — садились, читали меню и светлели лицом. Они знали, чего хотят, и получали это. Они ели медленно, иногда закрывали глаза. Они не говорили "вкусно". Они молчали. Это был высший балл. Вторые приходили громко. Котлеты! Говорят, тут котлеты! Французские! Они садились, заказывали, получали тарелку с côte de boeuf весом в полкилограмма и смотрели на неё с недоумением, переходящим в обиду. — А где, собственно, котлета? — спрашивал такой гость официанта. — Вот котлета, — говорил официант и указывал на мясо. — Это не котлета, — говорил гость. — Это просто мясо. Котлета — она... другая. Вы понимаете? Она должна быть... ну, котлета. Официант понимал. Официант и сам так думал. Третьи заходили случайно. Открывали меню, видели слово "котлета", кивали — понятно, знакомо, своё — и делали заказ. Когда приносили блюдо, они не скандалили. Они просто смотрели в тарелку с выражением человека, которому вместо такси подали карету. В принципе, тоже везёт. Но как-то неожиданно. В конце третьего месяца Жан-Пьер сидел на кухне в половине двенадцатого ночи и пил кофе. Максим сидел рядом. Они молчали. — Максим, — сказал Жан-Пьер, — ты понимаешь, что такое côtelette? — Понимаю, — сказал Максим. — Мясо. На косточке. Без батона. — Хорошо. А почему сегодня на раздаче было три котлеты с фаршем? Максим подумал. — Гость просил что-то привычное, — сказал он. — Мы пошли навстречу. Жан-Пьер допил кофе. Посмотрел в окно. За окном была Москва — большая, яркая, абсолютно уверенная в себе. Жан-Пьер встал, застегнул китель и пошёл проверять холодные заготовки. Ресторан работал. Всё шло своим путём. ——— Коллеги, как вам такой формат? 👍 — Неплохо 🔥 — Хочу еще такое! 💯 — В точку! 🙏 — Давай отдельный канал под такое! 🤨 — К чему это здесь?

Тут уже идут первые отзывы на книгу — и спасибо тем, кто был готов поделиться своим впечатлением (см. https://t.me/projects_universe/151)! И вот есть вопрос — так что, это особенности характера Петра, что он так понял, что увидел? В том-что и дело, что нет!  Вот, представьте: ответственный преподаватель. Не тот, кому всё равно. Тот, который реально хочет научить детей «делать проекты по-настоящему» — как во взрослой жизни. И к ней подготовить. Он идёт на производство. В IT-компанию. В стартап. Смотрит, как там всё устроено. И что он видит? Он видит, как команда делает презентацию для инвестора. Как разработчики защищают архитектурное решение перед техническим директором. Как продакт-менеджер согласовывает концепцию продукта с руководством. Как на предзапускном совещании директор утверждает план. Учитель смотрит на всё это — и облегчённо выдыхает. — Так я всё правильно делаю. Именно этому и учу. Вот оно — вот как «у взрослых». Он не ошибся в том, что увидел. Он ошибся в том, что именно там происходит. Это ловушка не для плохих преподавателей. Это ловушка именно для хороших — тех, кто идёт за правдой, смотрит внимательно и честно интерпретирует то, что видит. Триста лет назад Пётр I поехал в Голландию и Англию — посмотреть, как там строят корабли. Он увидел верфи, чертежи, технологии, регламенты. Вернулся и воспроизвёл всё это у себя. Форма была перенесена точно. Но институциональный смысл не перенёсся. Потому что его не было видно. Понятно ли это из книги? Вот это важный вопрос, и поэтому так ценно ваше мнение!

Коллеги, прочитайте книгу до выхода — и скажите честно, что думаете! Книга (https://t.me/projects_universe/150) сейчас на публикации в издательстве, выйдет в июне. Но если вы работаете с проектами — в управлении, науке, образовании или бизнесе — и готовы поделиться честным мнением в течение ближайших дней, напишите — и вышлем файл в формате PDF или FB2 прямо сейчас! Взамен просим коротко ответить на несколько вопросов: — Что оказалось для вас новым или неожиданным? — Какие идеи вы готовы применить или уже применяете? — Что было сложно читать / где хотелось бы большей ясности? — Кому из коллег вы бы порекомендовали эту книгу — и почему? Анонимность отзыва или публичная благодарность (в канале и/или в материалах о книге) — на ваш выбор.

Чтобы было понятнее 😉 ПРОЕКТ В РОССИИ: 300 ЛЕТ ОТ ПЕТРА ДО НАШИХ ДНЕЙ Сегодня «проект» — одно из самых распространённых слов в деловом и учебном языке. Его слышишь повсюду — в образовании, бизнесе, промышленности и госуправлении: от детского сада до вуза, от стартапа до завода, от гражданских инициатив до работы правительства. И при этом все вроде понимают, о чём идёт речь. Проблема в том, что у этой уверенности нет оснований: за одним словом в России скрываются разные ожидания, разные режимы ответственности — и разная логика того, что считается результатом. Слово «проект» — иностранное, так может дело в этом? В языке семантический сдвиг — обычное дело. Так, в оригинале персидско-тюркское sarāy — это дворец, большие покои, а в русском «сарай» — хозяйственная постройка для дров или хлама. Французское côtelette — мясо на косточке (côte — ребро), а в русском — лепёшка из мясного фарша. Английское master — хозяин, господин, в русском — человек, который чинит вещи. А голландское zonnedek (тент от солнца) стало зонтиком. Такой сдвиг происходит, когда язык заимствует иностранное слово — и адаптирует его под собственную ментальность. Значение смещается стихийно, постепенно, вместе с носителями. Со словом «проект» произошло нечто принципиально иное: не стихийный дрейф, а целенаправленное заимствование в конкретной исторической ситуации. Пётр I привёз из Европы не просто новое слово, а новый способ говорить о будущем действии — и вложил в него особый смысл, отвечавший задачам его системы власти. Что значило это изменение смысла, и почему в петровские времена проект в Европе сделал возможным массовое производство и контрактную экономику, а в России стал эффективным инструментом мобилизации ресурсов, но при этом подавил инициативу? Дело не в разных условиях использования одного и того же инструмента — политических, институциональных, культурных. Дело в том, что «проектом» в двух системах изначально называлось принципиально разное. С тех пор менялись эпохи, институты, идеологии, сам язык управления — но введённая тогда смысловая рамка не исчезла. Она оказалась удивительно живучей: каждый следующий строй переопределял её по-своему, но не снимал исходного контекста. Именно поэтому даже в эпоху глобализации и международных стандартов у слова «проект» в России сохраняется особое, скрытое измерение. Этот цикл — о том, как именно это произошло. Потому что тот, кто понимает, откуда взялась эта логика, уже иначе слышит слово «проект», когда оно произносится рядом. Он различает, что за ним стоит в каждом конкретном случае: замысел или согласование, ответственность или ритуал, предприятие или бумага. А это — уже совсем другая позиция в системе отношений. Эта книга — не о том, «как правильно делать проекты». Она отвечает на другой вопрос: почему сегодня одно и то же слово означает столь разные вещи. И главное — как, понимая природу этих исторических эффектов, стать более эффективным: научиться распознавать, чего от вас на самом деле ждут, и строить свою работу так, чтобы замысел не разбивался о процедуру допуска. В книге «Пришествие проекта», открывающей цикл «Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней» (серия «Генезис»), мы разберём, как это понятие пришло в Россию и почему оно закрепилось здесь совсем не в том значении, в каком работало в европейской практике. А далее посмотрим, как этот смысл менялся в Империи и в СССР, и как в итоге он столкнулся с мировой проектной практикой, когда Россия стала частью глобальной экономики.

Давайте формализуем вопрос: Цикл первый. Есть высочайшая задача — построить канал. Группа нанятых голландских инженеров формирует предложение для заявленных требований. Это предложение (с чертежами и сметами) ложится на стол, выглядит для начальства «приемлемым» и получает «добро». Голландцы реализуют строго согласованное. Канал построен, но результат отрицательный. Система не работает. Цикл второй. Задача та же — заставить систему работать. Михаил Сердюков формирует своё предложение по переустройству системы. Это доношение ложится на стол, выглядит для начальства «приемлемым» и получает «добро». Сердюков реализует строго согласованное. Результат феноменально положительный. Вопрос: система работает строго одинаково - почему результат на выходе разный?

На выходе — первая книга из цикла «Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней» — «Пришествие проекта» (подробнее тут https://t.me/projects_universe/150). Считается, что проекты в России появились благодаря Петру I, который перенял таким образом передовой европейский опыт своего времени. Так слово «проект» вошло в отечественный обиход наряду с Сенатом, коллегиями, прокурорами и десятками — а может, и сотнями — других понятий. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что термины «сенат», «коллегия» и пр. в тогдашней России стали обозначать не совсем (а порой и вовсе не) то же самое, что в оригинале. И тот «проект», который Пётр увидел там, он перенёс сюда, наделив существенно иным смыслом. Причём эту разницу мы видим до сих пор — хотя не всегда осознаём. Но именно об этом и книга. И скоро выйдет: уже поступают итоговые замечания и комментарии от специалистов, экспертов и руководителей в этой сфере. И вот отличный кейс от Александра Иванова, историка экономики (https://t.me/ivanovdirect): «проект» Вышневолоцкой гидросистемы. Новой столице — Санкт-Петербургу — критически требовались непрерывные поставки продовольствия и стройматериалов водным путём из Центральной России. Однако первый Вышневолоцкий канал, построенный приглашёнными Петром I голландскими мастерами, из-за технических ошибок быстро обмелел, и навигация остановилась. И тут в 1719 году Михаил Сердюков, будучи купцом-самоучкой, подал Петру I своё «доношение» о переустройстве водного пути и взял канал в аренду на собственное содержание. Он создал уникальную систему плотин и водохранилищ (включая первое в России искусственное водохранилище — Заводской бьеф), которая собирала весеннюю воду и позволяла круглый год поддерживать уровень, необходимый для прохода барж. Благодаря Сердюкову Петербург был спасён от голода, а водная артерия успешно функционировала более века. Википедия утверждает, что уникальность Сердюкова заключается в том, что, не имея инженерного образования, он посрамил дипломированных европейских специалистов и фактически стал создателем крупнейшей гидротехнической системы Европы XVIII века (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B4%D1%8E%D0%BA%D0%BE%D0%B2,%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87) В книге разберём этот кейс подробно, но кто скажет сейчас: был ли это проект или нет? И почему? А то, может, даже и книжка не нужна 😉 А может быть, предложите свои примеры: что ещё стоит разобрать? Лучшие даже добавим в книгу с указанием авторства! И тем, чьи предложения используем - книжка бесплатно в подарок!