First Drop

Дерьмофикация как бизнес-модель Мы все уже знаем слово дерьмофикация (от английского enshittification), которым обозначают процесс развития продукта, проходящего определенные стадии. Сначала платформа делает всё, чтобы привлечь пользователей. Потом начинает постепенно ухудшать пользовательский опыт ради рекламодателей или монетизации, и потом наступает третья стадия, когда ухудшается вообще всё, потому что компания начинает выжимать максимум прибыли уже из самой экосистемы. Но недавно я узнала про компанию, которая заставила меня посмотреть на дерьмофикацию немного иначе. Она называется Bending Spoons и в ней не строят продукты с нуля, а покупают сервисы, которые уже нашли свою аудиторию и стали частью процессов миллионов людей. Например они выкупили Evernote (приложение для заметок), Vimeo (платформа для публикации видео), Meetup (коммьюнити платформа) и ещё несколько десятков приложений. После покупки они переписывают инфраструктуру, сокращают команды, стандартизируют процессы и начинают агрессивно растить монетизацию через пэйволлы, подписки и тарифы. Bending Spoons служит доказательством того, что многим продуктам не нужно поддерживать уровень удовлетворенности большинства пользователей, остаточно удержать ту часть аудитории, которой слишком дорого уйти. Например пользователи Evernote были недовольны новым ценообразованием, многие из них ушли. Но многие и остались, потому что переезд — это тоже издержки и отказ от налаженного рутинного процесса и проще заплатить подписку, чем что-то менять. И когда компания оптимизирует продукт под стоимость ухода, то чем сложнее отказаться от сервиса, тем сильнее можно закручивать гайки. Так что меня сейчас всё меньше интересует вопрос, "хороший" дизайн у продукта или "плохой", ведь все зависит от того под какую метрику он оптимизируется. Если раньше "плохой" интерфейс был признаком плохого продукта, то теперь "плохой" пользовательский опыт всё чаще оказывается признаком очень "хорошей" работы продуктовой команды.

Tinder ребренднулся Я знала, что это произойдёт, я этого ждала и дождалась. В итоге это один из самых безликих и беззубых ребрендингов, которые я видела за последнее время. Вы скажете: «Леночка, ты зажралась, это прекрасный профессиональный дизайн», и будете безусловно правы. Всё аккуратно, современно, масштабируемо, хорошо собрано. Просто это все еще очень базовая работа. И очень жаль, что так получилось, потому что заявленная задача у ребрендинга была довольно интересная. Tinder хотел отойти от стигмы приложения для хукапов и ответить на запрос Gen Z на более искренние, спокойные и ни к чему не обязывающие связи. Как этот большой культурный сдвиг показали визуально? Написали лого капсом, добавили курсив и антиквенный шрифт, сделали палитру понасыщеннее и натридешили иконок. А, ну и конечно фотки поаналоговее сделали. Всё. И я даже не считаю, что проблема в самих приёмах, из обычного набора можно собрать прекрасный дизайн. Но мне сложно найти здесь ту самую позицию, о которой команда так много говорит в интервью для It’s Nice That. Например, одной из центральных метафор нового языка остался свайп. Команда объясняет это тем, что свайп теперь не про думскроллинг, а про раскрытие чего-то скрытого: движение открывает типографику, изображение или логотип. Это должно передавать возможность, возбуждение и предвкушение от знакомства. И это очень забавно, потому что свайп буквально отражает одну из главных претензий к современному онлайн-дейтингу — ощущение, что где-то впереди всегда есть вариант получше, нужно только ещё немного посвайпать. Следующий человек может быть красивее, интереснее, смешнее, лучше мэтчиться с тобой, поэтому зачем вкладываться в связь с тем, с кем ты уже начал общаться? Tinder хочет уйти от стигмы культуры бесконечного выбора и одновременно делает главный механизм этой культуры метафорой нового бренда. Мне кажется, это как минимум интересное противоречие. С иконками происходит примерно то же самое. Сердца, розы, стрелы Купидона и бантики команда сознательно делает довольно очевидными, потому что массовому продукту иногда нужны буквальные и легко считываемые образы. А чтобы они не выглядели слишком скучно, им добавили полупрозрачный материал, сделали их «juicier» и привнесли немного «edginess», ну то есть «мы взяли клише и натридешили». Больше всего вопросов у меня, наверное, к попытке говорить с Gen Z. В бренд добавили мемы, интернет-язык и фразы вроде OMW is better than IDK. И каждый раз, когда большой бренд пытается таким образом доказать, что он понимает молодёжь, я слышу где-то на фоне «йоу-йоу, сноубординг, дискета». Проблема мемов в брендинге даже не в том, что они кринжовые. Мемы очень быстро стареют и невероятно чувствительны к контексту. Нужно не просто знать формулировку, а понимать, кто её использует, где, с какой интонацией и насколько она уже успела надоесть людям к моменту, когда ваш брендбук прошёл семь кругов согласования. При этом мне действительно нравится идея с голосом бренда. Команда придумала персонажа T, вымышленную дейтинг-колумнистку, которая уже совершила свои ошибки, чему-то научилась, но продолжает проживать весь этот хаос рядом с пользователем. Это хороший способ дать массовому бренду точку зрения, не пытаясь создать очередной абстрактный tone of voice для «людей всех возрастов, гендеров и ориентаций». И сами дизайнеры говорят очень правильную вещь: designing for everyone doesn’t mean you can’t have an opinion. Вот только мне кажется, визуально Tinder как раз немного потерял собственное мнение. Получился очень хороший, очень современный и очень правильный дизайн 2026 года. Антиква, курсив, насыщенные цвета, полупрозрачное 3D, мемы, крупная типографика. Можно открыть подборку актуальных ребрендингов и найти все эти приёмы ещё десять раз. А задача ведь была намного интереснее: пересобрать образ приложения, которое само во многом сформировало современную культуру дейтинга, а теперь пытается дистанцироваться от последствий этой культуры. Друзья-дизайнеры, жду вас в комментариях, хочу узнать что думаете. #тудейтинг

Про LinkedIn Кто любит вдумчивые тексты — скипайте этот пост, он про оформление профиля в линке выживание на рынке работодателя и продажу души за перформанс успешного корпоративного рабства. Собственно, с чего все началось. Я пошла на курс к Жене Трофимову и первым заданием на курсе было прокачать LinkedIn. Мой профиль был давно заброшен и возвращаться я туда боялась, но теперь LinkedIn мне понадобился для нетворкинга и пруфов кредибилити. Также оказалось, что у LinkedIn есть собственная система оценки профилей, которая влияет на поиск и рекомендации. Мой профиль находился примерно в топ 96% — хуже были только совсем пустые аккаунты. Поэтому пришлось над профилем поработать и уже в конце третьей недели я вышла в топ 28%. Как? Вообще довольно просто. ▪️Я наконец-то нормально оформила профиль: добавила проекты, достижения, волонтёрский опыт, рекомендации и начала постепенно расширять сеть контактов. ▪️Обновила фотографию, сгенерировала новый пафосный юзерпик в Krea.ai: обучила LoRA (доступно на тарифе за $9), нашла на Pinterest референс делового портрета, попросила ChatGPT описать его как промпт без привязки к внешности конкретного человека и сгенерировала новую фотографию уже на своей модели. Получилось неожиданно хорошо. ▪️Сделала баннер. Конечно же, не удержалась и выебнулась книжками, которые читаю, чтобы производить впечатление человека, который всё время думает умные мысли. Не знаю, насколько это работает, но перформанс выебоны не отменял. ▪️Ну и самое сложное — начала регулярно писать посты и комментировать чужие. Если тоже давно хотели начать вести LinkedIn, но идей нет, а банальные тейки в духе «Нужен ли дизайн в эпоху ИИ» выдавать не хочется, могу посоветовать пару сервисов, которые помогают искать идеи: Kleo и Conteflow. Я сама же пока просто перевожу на английский старые тексты из этого канала и рассказываю про свои проекты. По традиции уже успела кому-то слегка нахамить, почти чувствую себя как дома. В общем, если вы тоже обитаете в LinkedIn — добавляйтесь. Буду рада новым знакомствам. 🔗 https://www.linkedin.com/in/krawleek/ 🙂

Лучший фотоархив Я уже рассказывала вам про Retro — приложение, в котором я храню все, что вижу в своей жизни. Сейчас у меня там сохранены фото из 187 недель (это 43 месяца и почти 3,5 года). Я давно перестала выкладывать фотографии в Instagram или другие публичные соцсети, мне хватает этого небольшого личного архива. Retro наверное, единственное приложение, подписку на которое я второй год подряд продлеваю без раздумий. Мне кажется интересным не только само приложение, но и философия, которая за ним стоит. Retro сделали люди, которые когда-то работали над Instagram и участвовали в создании Stories, они очень хорошо понимают, как устроены современные соцсети, поэтому почти все решения в Retro выглядят как сознательный отказ от структуры, по которой выстроены социальные платформы. Здесь нет алгоритмической ленты, публичных лайков или рекомендаций, ваш профиль нельзя случайно найти через поиск, а если вы захотите показать старые фотографии, сделанные год или два назад, придётся выдать специальный ключ доступа. Для меня Retro — один из примеров design with friction, пользовательский опыт здесь намеренно становится менее удобным. Все эти решения ухудшают классические продуктовые метрики вроде вовлечения или времени, проведённого в приложении, но зато создают пространство для более спокойных, личных и искренних взаимодействий. Retro не пытается быть социальной сетью в привычном смысле, это именно что фотожурнал для близких людей, который хочет стать тем, чем когда-то был Инстаграм, сейчас превратившийся в медиаплатформу для креаторов, брендов и алгоритмов. Даже если вы заходите посмотреть обновления близких, через пару минут почти неизбежно начинаете думскроллить бесконечную ленту рилсов. В Retro же фотографии снова становятся просто способом сохранить жизнь и рассказывать о ней друзьям неделя за неделей. Кстати именно недели как единица времени выбраны из-за книги Оливера Беркмана Four Thousand Weeks. Если прожить восемьдесят лет, получится примерно четыре тысячи недель, что вообще не так уж много. Беркман пишет, что время начинает ощущаться быстрее именно потому, что недели становятся неотличимыми друг от друга. Один из способов немного замедлить это ощущение — это помнить каждую неделю как отдельную историю. И, наверное, последнее, что для меня сегодня особенно важно. В эпоху, когда фотографии становятся сырьём для обучения моделей, дипфейков и бесконечной алгоритмической переработки контента, приятно пользоваться приложением, которое изначально строилось вокруг приватности, а не вокруг максимального масштабирования. Не знаю, станет ли Retro когда-нибудь массовым. Хочется, чтобы оно осталось простигосподи нишевым, но и не хочется, чтобы оно флопнулось и прекратило существование. Поэтому если вам тоже хочется иметь спокойный архив собственной жизни, очень рекомендую попробовать. ойфон https://apps.apple.com/ru/app/retro-ad-free-social/id6443709020?l=en-GB ондроед https://play.google.com/store/apps/details?id=io.lonepalm.retro&hl=en&pli=1

Почему мы работаем 5/2? Мы привыкли работать с понедельника по пятницу и почти никогда не задаёмся вопросом, а как вообще так сложилось и откуда взялись эти пять дней и сорок часов. При этом идея четырёхдневной рабочей недели до сих пор воспринимается как почти утопическая, хотя производительность труда за последние сто лет выросла в разы. Давайте посмотрим, как вообще так сложилось. Пятидневная рабочая неделя по идее появилась в результате долгой политической борьбы. До индустриальной революции люди вообще не жили по какому-то четкому расписанию. Крестьяне работали по сезонам, ремесленники до тех пор пока не выполнят заказ, а граница между работой и жизнью была гораздо менее жёсткой. Именно на фабриках впервые был определен режим, который сейчас кажется нам привычным. В XIX веке рабочий день легко мог длиться двенадцать, четырнадцать или даже шестнадцать часов шесть дней в неделю и лишь спустя десятилетия забастовок, протестов и профсоюзной борьбы появился тот самый порядок, в котором восемь часов выделены на работу, восемь часов на отдых, восемь часов на сон. Так сформировалась современная сорокачасовая рабочая неделя. Но потом что-то случилось. Если посмотреть на первую половину XX века, то сокращение рабочего времени шло почти параллельно росту производительности. Машины становились эффективнее — люди работали меньше, и логично было бы ожидать, что этот процесс продолжится, но он почти остановился. Хотя компьютеры, интернет, автоматизация, а теперь и ИИ сделали огромное количество работы быстрее, большинство людей по-прежнему работают примерно сорок часов в неделю, хоть за эти сорок часов они успевают сделать значительно больше. Мы привыкли думать, что технологии освобождают человека от труда. На практике они чаще освобождают работодателя от необходимости нанимать ещё одного человека. Производительность сама по себе никогда автоматически не превращается в свободное время. Она может превратиться в более высокие прибыли, экономический рост или даже в увеличение объёма производства, иногда и реже в рост зарплат, но не обязательно в возможность работать меньше. После Второй мировой войны большинство развитых стран фактически сделали выбор в пользу постоянного роста потребления. Вместо того чтобы продолжать сокращать рабочее время, общества начали покупать больше товаров, больше услуг, больше техники. Государственные институты, налоговая система, пенсионные фонды и рынок труда постепенно выстроились вокруг модели полной занятости. Сорокачасовая неделя перестала быть компромиссом и стала новой нормой. К этому добавилась культура продуктивности. Сегодня переработки часто воспринимаются почти как моральная добродетель. Быть занятым означает быть востребованным. Ещё сто лет назад люди боролись за право работать меньше. Сегодня же многие выгорающие миллениалы добровольно хвастаются тем, что работают больше. При этом эксперименты с четырёхдневной рабочей неделей показывают довольно предсказуемые результаты. Когда компании действительно перестраивают процессы, сокращают бессмысленные встречи и автоматизируют рутинные задачи, производительность часто остаётся прежней, а иногда даже растёт. Зато снижается выгорание, люди реже увольняются и в целом оказываются заметно счастливее. А теперь давайте вспомним про ИИ. Если нейросети действительно способны автоматизировать всё больше интеллектуальной работы, почему все снова говорят не о сокращении рабочего времени, а о том, как делать ещё больше за те же самые сорок часов? Видите, проблема не в технологиях, а в том, как общество решает распределять результаты роста производительности. Именно поэтому четырёхдневная рабочая неделя остаётся не технологическим вопросом, а политическим. Мы уже умеем производить больше меньшими усилиями, но просто до сих пор не договорились, что дополнительная эффективность должна превращаться не только в новые продукты и прибыль, но ещё и в свободное время.

рубрика "вопрос-ответ". ep.1 работа с информацией вы мне периодически оставляете классные вопросы в комментариях к постам – и как на них не ответить! короткий ответ на вопрос: развиваю системное мышление теперь более обстоятельно, как это выглядит и из чего это складывается. системное мышление – это навык видеть объект как систему: элементы, связи, входы-выходы и обратные связи, а не набор разрозненных фактов у нас у всех есть свои интересы, жизненные обстоятельства, "профдеформация", да и университетское образование на меня довольно сильно повлияло в формировании моей "насмотренности" и "системного мышления". вне зависимости от области применения у системного мышления есть базовые принципы: 1️⃣ целостный взгляд (как данные из разных источников собираются в картину) 2️⃣ учет динамики (как меняется достоверность во времени) 3️⃣ работа с причинно-следственными связями (как ошибка в одном узле – например, неправильно интерпретированный твит – может "исказить" доказательную базу целого отчета) и в своей исследовательской работе я пользуюсь этими принципами уже на автомате, вне зависимости от обстоятельств. если вспомнить господина Канемана с его Системой 1 и Системой 2 (быстрое и медленное мышление), то в моей работе медленное мышление – это вдумчивая осознанная проверка информации в разных разрезах, а быстрое – это мгновенное узнавание, нахождение ассоциаций. у любого эксперта "быстрое" вырастает из "медленного": когда ты используешь Систему 2 для написания аналитики и проведения исследований сотни раз, то рано или поздно алгоритм действий просто "впечатывается" в твоё поведение, и дальше Система 1 всё быстрее перенимает на себя какие-то из таких задач. "наметанный глаз" – это не дар и не альтернатива системному мышлению. это просто спрессованный практикой до автоматизма результат многолетних тренировок 💪 приведу примеры, как это выглядит в моей практике: 🟡вижу какую-то "статистику" из исследований – смотрю, где и кем она была опубликована: это корпоративный отчёт или пресс-релиз? часто такая публикация носит PR-характер, чтобы улучшать бренд компании за счёт причастности к рисёрчу. если есть расширенный отчёт с описанием методологии – класс. если нет – держу эти данные в уме, но со звёздочкой, что тут могут быть искажения 🟡ко мне на консультацию приходит стартап. говорят, "прокастдевили" своих клиентов (само это слово для меня – уже маркер, как скорее всего это исследование было организовано и проведено) или опросили их (каждый, кто хоть раз связывался с проведением опросов, знает, сколько там нюансов), а результата никакого нет 🙂 у меня в голове сразу возникают гипотезы, что они могли не учесть при проведении исследований и какие уже имеющиеся данные проигнорировали по незнанию 🤷‍♀️ и каждый мой проект – ещё одна возможность прокачать системное мышление: найти новую информацию разного рода (научные публикации, индустриальные подкасты и публикации, конференции – и многое другое), связать её с уже имеющейся базой знаний в Notion или Sublime, посмотреть, как в течение времени с учетом поступления новой информации меняется моё же восприятие тех или иных вещей. это уже просто привычка, доведённая до автоматизма. я постоянно копаюсь в каких-то источниках, что-то сохраняю себе и анализирую. у меня есть любимые авторы, но абсолютного доверия нет ни к кому. и в науке, и в продукте мы всегда находимся внутри допущений. поэтому я не делю на «верю» и «не верю». я помечаю вес: вот это сильный источник, на него опираюсь, вот это слабее, держу как версию. любимому автору задаю ровно те же вопросы, что и незнакомому: уважение не отменяет проверку а в чём в вашей работе и жизни проявляется системное мышление? 🍎 в комментариях оставляю англоязычную инфографику по systemic thinking (системному мышлению), найденную на просторах LinkedIn

а у меня сегодня день рождения!

Вкус как дефицит У Маргариты вышел пост, в котором она радовалась тому, что Кремниевая долина наконец заговорила об эстетике. Она перечисляет последние события: Цукерберг замечен на показах Prada, Anthropic открывает хипстерские поп-ап кафе, а OpenAI снимает рекламу в псевдо-аналоговой эстетике с блокнотами, велосипедами и шахматами. Венчурные инвесторы вспоминают тексты о том, что вкус станет самым важным навыком. ИИ стартапы обещают привить нейронкам хороший вкус И многие люди из креативной индустрии, как и Маргарита, воспринимают это как хорошую новость. Для них все позитивно: технари поняли ценность искусства и культуры, а вкус перестал быть чем-то второстепенным. Маргарита права в том, что Кремниевая долина никогда не была равнодушна к эстетике. Apple, Airbnb или Sony Walkman невозможно представить без дизайна. Но раньше эстетика рассматривалась как способ сделать продукт лучше. Сегодня всё чаще кажется, что вкус становится самостоятельным активом. Технологические компании не внезапно полюбили искусство, а столкнулись с тем, что доступ к технологическим ресурсам постепенно перестает быть дефицитом. Почти вся риторика вокруг ИИ в последние два года строится на демократизации производства. Написать код становится проще, еще легче сделать кейвижуал, смонтировать видео, написать текст, собрать и запушить прототип. То, что раньше требовало команды специалистов, постепенно становится доступно одному человеку. Но если производить может каждый, то в мире, где исполнение становится дешёвым, конкуренция переходит из производства в распространение и важнее теперь не способность что-то сделать, а умение выбирать проекты, которые стоят затраченных ресурсов. В интерпретации технобро вкус — это способность определить, какой продукт принесёт больше денег, какая идея окажется успешной и какой рынок вырастет быстрее остальных. То есть он превращается из культурной категории в экономическую. В то же время технологическим компаниям очень нужен человеческий образ, так как большинство людей относятся к ИИ довольно настороженно и не сказать, что у них нет на это причин. Люди боятся потерять работу, боятся слежки и того, что цифровые платформы постепенно начинают занимать всё больше пространства. С этим ИИ тяжело продавать. Поэтому сегодня мы видим, как технологические компании всё активнее заимствуют визуальный язык современной культуры. Они идут в моду, искусство, дизайн и аналоговую эстетику, то есть туда, где уже существуют готовые ассоциации с человечностью, глубиной и культурной ценностью. В той же статье Why Tech Bros Are Now Obsessed With Taste есть прекрасный термин taste-washing, используемый, когда корпорация использует образы из культуры для того, чтобы сделать более привлекательными продукты, которые сами по себе вызывают тревогу или недоверие. Когда сегодня технологические компании начинают говорить о вкусе, это не обязательно означает, что они стали ближе к культуре. Возможно, это означает, что вкус превратился в новый дефицитный ресурс, а всё дефицитное рано или поздно становится объектом капитализации. До этого мы говорили о том, что вкус во многом формируется не только нашим личным выбором, но и нашей средой, и о том, как вкус связан с властью. Поэтому меня интересует, кто будет определять, что считается хорошим вкусом в мире, где всё большая часть культурного опыта проходит через инфраструктуру нескольких технологических компаний.

И раз уж мы сейчас поговорили про "хорошее" искусство, хочу вам показать работы из моего любимого музея плохого искусства, просто чтобы разбавить атмосферу. Его миссия звучит прекрасно: собирать и выставлять искусство, которое «слишком плохое, чтобы его игнорировать». Началось всё в 1993 году, когда антиквар Скотт Уилсон ехал по Бостону и увидел возле мусорных баков картину. На ней была изображена пожилая женщина, парящая над полем цветов с таким выражением лица, будто она лично ненавидит всё живое. Саму картину он хотел выбросить, а рамку оставить себе, но знакомые убедили его этого не делать. По их мнению, она была настолько плоха, что это сделало её хорошей. Она стала первой работой, давшей начало большой коллекции. С тех пор музей собрал более 900 произведений. Картины находят на барахолках, в секонд-хендах, на распродажах имущества и просто на улице. Но попасть в музей не так просто, картине недостаточно для этого просто быть плохой. В музее есть четкий критерий отбора: принимают те работы, автор которых искренне пытался создать искусство, но у него в итоге что-то пошло не так либо на уровне идеи, либо на уровне исполнения. Туда не возьмут детские рисунки, случайные каракули или намеренный китч, в музее есть место только для честных попыток сделать что-то прекрасное, закончившихся на грустной ноте. Мы привыкли смотреть на историю искусства как на историю успехов. Нам показывают шедевры, работы, прошедшие отбор временем, рынком, музеями и критиками. Но за каждой картиной в музее стоят тысячи других, которые не вписались в канон и в каком-то смысле они рассказывают о культуре не меньше, чем признанные шедевры. Иногда мне даже кажется, что Музей плохого искусства — это самый честный музей из всех возможных.

Арт-рынок как фабрика вкуса Мы привыкли думать о вкусе как о личном предпочтении. Но если посмотреть на то, как формируются культурные каноны, становится заметно, что между произведением и нашим отношением к нему почти всегда стоит целая инфраструктура: музеи, институции, критики, университеты, медиа и рынок. Искусство — самый наглядный пример того, как это работает. Художники не всегда работали так, как мы привыкли думать сегодня. Долгое время искусство существовало внутри системы заказов, в которой художники работали для церкви, монархов, аристократии, а картина стоила столько, сколько за неё готов был заплатить заказчик. Но потом появились аукционные дома вроде Sotheby's и Christie’s, а искусство превратилось в рынок, в котором оно начало оцениваться, а его цена стала подтверждением качества работы. То есть, если картина стоит миллион долларов, значит она очень важная, если сто миллионов, то гениальная, ну а если она висит в MoMA, то художник и работы безусловно заслуживают внимания. После Второй мировой войны этот процесс усилился. Богатые люди начали искать способы хранить капитал вне традиционных финансовых инструментов и искусство оказалось удобным для этого форматом. Картина не приносит дивиденды и не генерирует денежный поток сама по себе, её стоимость основана на коллективной вере в её важность и ценность. А коллективная вера — это такой же актив, который нужно поддерживать новыми доказательствами. Все это привело к тому, что сейчас рынок искусства — это одна из самых сложных машин по производству смыслов. Взять хотя бы историю музеев современного искусства — семья Рокфеллеров помогала создавать MoMA и одновременно являлась одним из крупнейших коллекционеров искусства своего времени. Чарльз Саатчи покупал работы молодых британских художников практически неизвестными, активно продвигал их через собственную галерею, а затем продавал уже по совершенно другим ценам. При этом успех художника почти никогда не определяется только качеством работ, особенно если есть красивая история. Например, Жан-Мишель Баския рисовал на дверях, картоне и найденных поверхностях, а спустя несколько десятилетий его работа была продана более чем за сто миллионов долларов. Важны оказались не краски и холст, а нарратив, редкость, институциональное признание и, конечно, сеть галерей, музеев, коллекционеров, критиков и кураторов, которые десятилетиями объясняли миру, почему именно этот художник важен. Еще я очень люблю приводить в пример Вивиан Майер. Для тех, кто не в контексте — это нью-йоркская няня, которая десятилетиями снимала стрит-фото. Она не искала славы, не публиковала свои работы и большую часть снимков даже не успела проявить. После её смерти значительную часть архива выкупил Джон Малуф и начал работать с ним. В итоге уже сегодня отдельные фотографии Вивиан Майер продаются на аукционах за тысячи долларов, а её имя знают далеко за пределами мира фотографии. Да, ее работы действительно хороши. Но сильных фотографов много. Майер же стала мировой сенсацией потому, что вместе с фотографиями появилась история: таинственная няня, которая всю жизнь тайно снимала людей на улицах, оставила после себя огромный архив и умерла, так и не узнав о собственной славе. Мы привыкли думать, что рынок искусства продаёт произведения, но очень часто он продаёт истории о произведениях. Музеи и галереи работают не как хранилища искусства, а как фабрики легитимности, которые определяют, на что стоит смотреть и что считать значимым. Это не означает, что Ротко плохой художник, а Баския переоценён, речь лишь о том, что между произведением и его статусом всегда существует инфраструктура. Поэтому разговоры про вкус меня всегда немного настораживают. Сам вкус часто подают как что-то естественное, но он формируется через образование, институции, медиа, доступ к площадкам и главное, через деньги и людей, которые имеют власть достаточную, чтобы определять, что считается важным.

Недавно мне ласково сообщили, что я уже не пишу почти ничего про дизайн. Наверное потому, что писать особо не о чем. Последние месяцы я почти не развивалась в дизайне в привычном смысле этого слова, все силы уходили на работу, обновление портфолио и чтение умных книжек. Я всё ещё тестирую новые ИИ-инструменты для дизайна и вайбкодинга, но первое очарование давно прошло, сейчас это уже не магия, а просто часть рутины. В какой-то момент я заметила, что мне стало сложнее чувствовать любопытство и сложнее включать воображение. Не знаю, связано ли это с выходом на плато в профессии или просто с усталостью, но дизайн всё чаще начал ощущаться только как рутинная работа. Пока что мой способ бороться с этим довольно простой: читать книжки про стратегию, принятие решений и вообще всё, что лежит чуть в стороне от дизайна. Недавно, например, дочитала Articulate Design Decisions. Но еще последнее время я подсела на всякие онлайн-инструменты для генерации и процессинга изображений, включая генераторы паттернов, штуки, которые превращают изображения в пиксельную графику, имитируют ризограф и тд. Мне нравится смотреть на такие инструменты и думать о том, какие проекты или метафоры можно было бы вокруг них построить. Иногда видишь какой-нибудь эффект и сразу представляешь выставку, айдентику, интерфейс или экспериментальный сайт. С вайбкодингом все ещё проще, теперь можно не только находить интересные инструменты, но и придумывать свои. Посмотреть на чужую механику, докрутить её под свою идею и собрать прототип за пару часов на условном https://brik.space/. Мне это нравится потому, что возвращает в дизайн ощущение игры. Ты быстро делаешь какую-то штуку, получаешь неожиданный результат, что-то комбинируешь, пробуешь, переделываешь и дизайн перестаёт быть бесконечной чередой согласований, компонентов и тасок, у тебя сразу есть простой понятный видимый результат, который нравится в первую очередь тебе самой. Все интересные инструменты, которые нахожу, я складываю в отдельную базу. Если вдруг тоже любите подобные штуки — вот ссылка: https://krawleek.notion.site/graphictools?source=copy_link А как у вас сейчас с дизайном? Есть радость, кайф, ощущение роста или вы тоже застряли в унынии?