Радиус хрупкости

Дорогие мои, спасибо, что подписались на этот канал и вместе со мной вдохнули жизнь в героев «Радиуса хрупкости»! Этим проектом мне хотелось не только поддержать выход романа, но и расширить его контекст, побыть еще немного в маленьком городке Трудовой в конце нулевых, поразмышлять, откуда бралась тогда детская жестокость и во что она переплавилась сейчас из-за умалчивания насилия, которым мы все отравлены. Мне ужасно нравятся те Сеня и Фрост, которые получились в итоге. Я испытываю много жалости и сочувствия к ребятам из Тру Бэ, я не берусь никого судить, но в каждого я пыталась вложить чуточку живого и пораненного сердца — моего и, наверное, вашего. Спасибо за истории про ваши нулевые, спасибо за поддержку и принятые правила моей маленькой игры. А теперь пришло время прощаться с Сеней Казанцевой и Федей Морозовым, их история закончилась. Но, если верить в бесконечность вселенной, то в одной из реальностей Фрост уже придумал, как оформить для Сени визу, чтобы она наконец приехала к нему в гости, я уверена, он такой. И последнее — никто не должен оставаться в одиночестве с насилием и травлей — длящимися или оставшимися в прошлом, но продолжающими причинять боль. Если вы чувствуете, что вам нужна помощь, пожалуйста, обратитесь за ней к специалистам. Например: Портал «Травли.нет» помогает школьникам, родителям и специалистам бороться с травлей — https://травлинет.рф Телеграм-бот для обращений за помощью: https://t.me/travlinet Портал «Твоя территория» — психологическая онлайн-помощь подросткам и молодежи, а также психологическая поддержка по телефону: 8 800 2000 122 Благотворительная организация «Тебе поверят» оказывает бесплатную психологическую и юридическую помощь людям, пережившим сексуализированное насилие в детстве — https://verimtebe.ru Онлайн-чат психологической поддержки 1221 для подростков и молодых взрослых — https://1221.chat/ Обнимаю вас, ваша Оля из 2008 (жду в комментах ваши фотки из нулевых!)

Наша история — моя и Фроста, — могла сложиться тысячью способами. Мы могли стать лютыми врагами, а могли пожениться сразу после окончания его срока и нарожать детей. Мы могли позабыть друг друга за полтора года или попробовать построить романтические отношения, а потом разойтись, как часто бывает с первыми возлюбленными. Но в итоге мы стали друзьями, настолько крепкими, что спустя годы и годы продолжаем держаться за руки, хотя между нами километры и часовые пояса. Я горжусь его успехами, хотя ничего не понимаю в геймдеве. Он присылает мне бесконечные мемы про психологию, иногда даже смешные. Я документирую для него сезоны цветения черемухи, сирени и липы. Он записывает для меня кружочки с концертов любимых групп, на которые теперь можно попасть только за рубежом. Несколько лет назад Фрост уехал в другую страну, но перед этим мы собрались и рванули в Трудовой, без особой цели, но со стойким ощущением, что нам просто необходимо там побывать. Город обветшал, дороги стали еще хуже, я вела машину мимо леса и размышляла вслух, что так мог бы начинаться классический фильм ужасов: парочка отщепенцев возвращается в город, где их все ненавидели, пробивает колесо и оказывается в ловушке с призраками памяти. И хорошо, если с призраками, хохотал Фрост, с живым Почитой я бы точно не хотел встречаться, у меня теперь зубы слишком дорогие. С болезненным любопытством мы рассматривали улицы из окон машины, я специально снизила скорость. Вот дом, где мы жили с родителями, вот остановка у школы, здесь раньше была городская клумба, а теперь ларек Роспечати. У школы толпились ученики, за высоким забором было не разглядеть их лиц, но я почувствовала, как болезненно сжался Фрост, и нажала на газ, мы вырвались из Трудового и быстро оказались в лесу. Тот будто бы обступил Трудовой, не давая ему расслабиться. Может, лучше будет, если здесь всё порастет лесом, не удержалась я. Ха, не успеет, порубят, освобождая территорию, Завод им теперь точно пригодится, сама понимаешь, поморщился Фрост. Я не нашлась, чем ему возразить. Сторожка пустовала, лесхоз расформировали, двор порос высокой травой, к началу октября она уже пожелтела. Мы потоптались у покосившегося забора, скинули замок с ворот и пробрались внутрь. Пахло сыростью и деревом. И немного порохом, меня тут же затошнило, и я вернулась во двор, оперлась на ствол осины и закрыла глаза. Фрост не стал меня тормошить, и, пока я переводила дыхание, вытащил из машины штатив и разместил его напротив дверей сторожки. Мы заранее договорились, что попробуем воссоздать наше фото, сделанное дядей Витей, как только суд разрешил Фросту контактировать с участниками дела. На нем мы перепуганные и потерянные дети. Впрочем, теперь мы стали перепуганными и потерянными взрослыми, разница небольшая. Через неделю я провожала Фроста в аэропорту, обе наши фотографии я распечатала и вложила ему в паспорт. Мне ужасно стыдно, что я тебя здесь бросаю, признался Фрост перед паспортным контролем. Во-первых, ты меня не бросаешь, это я сама решила остаться, сказала я, удерживая слезы отчаянным усилием. А во-вторых, будем квиты, однажды ты попросил меня убежать, и я убежала. А теперь я тебя об этом очень прошу… И вообще, если можешь, лети, не будет ничего. Я обещаю. Мы обнялись под строгим взглядом тетушки в форме, и Фрост улетел, а я осталась. Но главное, что друг у друга остались мы. Сейчас я допишу этот пост и позвоню ему, чтобы похвастаться завершенным дневником. Кажется, в наших жизнях успело поменяться буквально всё. И мы сами уже состоим совершенно из других мыслей, желаний и страхов. Но наша общая хрупкость, высчитанная в старенькой сторожке на краю лесного хозяйства, за эти годы стала нашей общей броней. И это важней всего.

Если вы здесь, то, вероятно, уже знаете мою историю. Но я спрячу ее части под спойлер, чтобы она не бросалась в глаза, в первую очередь мне самой. Я знала о том, что бэшники подставят Фроста, и я могла предупредить. Но я опоздала-опоздала-опоздала. Остается ли этот факт со мной все это время? Да. Простила ли я себе? Нет. Значит ли это хоть что-нибудь? Думаю, что тоже нет. Это я взяла ружье дяди Вити, это я ворвалась в спортзал, где бэшники праздновали свою победу над целым миром. Это я выстрелила из ружья. В пол, в потолок, в окно, но выстрелила. Это я хотела их напугать. Хотела, чтобы они поняли. Хотела отомстить, но в итоге сделала только хуже. Это Фрост забрал у меня ружье, а вместе с ним вину за все, что я натворила. Это ему дали полтора года исправительных работ за хулиганство с применением оружия. Это он поставил свою жизнь на паузу. А я промолчала. Замалчивание фактов — одна из характеристик травмы, которая усиливает ее последствия. Недостаток социальной поддержки, нездоровые реакции со стороны родных — отвержение, обвинение, замалчивание — все это является фактором риска для развития посттравматического стрессового расстройства. Вот и я замолчала, потому что мне было страшно признаться и взять на себя ответственность. Это оказался мой способ справиться со всем, что случилось в Трудовом, и я этим не горжусь. Чувство вины — это негативная установка, часто возникающая как психологическая защита в травмирующей ситуации. Я чувствовала вину и прятала ее, надеялась, что со временем все забудется. Но ПТСР время не лечит, а только закрепляет. Кажется, если можешь помогать другим людям справляться с травмой и виной, то и со своими разберешься, но свое молчание я не проработала до конца. Я перебираю моменты, когда могла сказать правду. Просто встать и признаться: это была я. Это я взяла ружье. Это я выстрелила. Фрост ни при чем. Но ни одним из этих моментов я не воспользовалась. Молчание не делает мою вину меньше, а вот тяжелее делает. Ты молчишь и не даешь боли быть проговоренной, не даешь вине быть признанной, и она оседает внутри. Тот вечер в спортивном зале — моя большая ошибка. Мое молчание после — моя большая ошибка. И ошибки эти — часть меня. Когда я пытаюсь поговорить об этом с Фростом, он отмахивается — было и было, все живы, это главное. Он всегда был ко мне слишком добрым, вы знаете. Заслужила ли я этого? Не думаю. Но, как и моя вина перед ним, его доброта ко мне — данность, оставшаяся с нами спустя все эти годы.

Я влюблялась в Фроста постепенно. Через каждый его взгляд. Через каждое слово. Через тишину, в которой мы сидели рядом в сторожке. И в итоге влюбилась так, что забыла обо всем остальном. Но в целом, первая любовь такой и бывает. При первых интимных отношениях подростки сталкиваются с недостатком предшествующего опыта, а также неумением справляться с возникающими сильными эмоциями. Без навыков преодоления таких ситуаций подростки переживают свой первый роман чрезвычайно интенсивно. У меня не было опыта, не было слов, чтобы назвать то, что со мной происходило. Было только чувство, которое поглощало меня целиком. Подростковая любовь кажется особенно сильной из-за гормональных изменений. Уровень дофамина и окситоцина растет, что усиливает ощущение привязанности и счастья. Дофамин создает чувство эйфории, когда ты думаешь о предмете страсти. Каждая мысль о любимом человеке — как доза наркотика. Я думала о Фросте постоянно. На уроках. Дома. Перед сном. Просыпалась с мыслью о нем. Засыпала с ней же. Мой мозг буквально был затоплен дофамином. Специфика подростковой любви — идеализация партнера. Подросток не видит недостатков в объекте обожания, даже если прямо указать на неподобающее поведение. Подростковая любовь может быть исключительно платонической, основанной на восхищении и идеализации объекта симпатии без физического влечения. Молодые люди любят не сам объект, а новые эмоции и ощущения, которые испытывают рядом с ним. Возможно, так и было. Я любила то, как я себя чувствовала рядом с Фростом, и исследовала себя через Фроста. Кто я рядом с ним? Какой я могу быть? Первая любовь — это не просто симпатия. Это стремление к эмоциональной близости. Влюбленность помогает осознать свои чувства, учит взаимодействовать с партнером и закладывает основы будущих отношений. К тому же первая любовь не имеет временной характеристики. Это называется абсолютизацией, подростки не умеют мыслить категориями «временно», для них все — либо навсегда, либо никогда. Первая любовь приносит целую гамму переживаний: эйфорию и радость; волнение и тревогу — страх не понравиться, быть отвергнутым; ревность; разочарование. Я переживала все это одновременно. Эйфорию — когда Фрост смотрел на меня. Тревогу — когда он молчал. Ревность — когда думала о его другой, тайной жизни. Страх — что он меня не заметит, не выберет, уйдет. Здоровая любовь дарует ощущение счастья и внутренней гармонии, даже когда партнера нет рядом. Одержимость же рождает сильную тревогу и эмоциональные качели, где ваше состояние полностью зависит от внимания объекта страсти. Чуть позже, годам к двадцати, молодые люди накапливают опыт первых потерь, которые переживают как горе. Подростку придется преодолеть шок, отрицание, гнев, депрессию — прежде чем он сможет принять ситуацию. Первый в жизни опыт романтических отношений оставляет глубокий отпечаток на душе. Эта любовная связь будет оказывать влияние на протяжении всей жизни. Первая любовь — это опыт, который формирует нас. Он учит нас близости. И учит нас потере.

Расплавь меня взглядом Взорви словами Останься рядом И пусть обманешь Читаю по губам Пью тишину Я не отдам Тебя никому

А еще у нас снова заработал тест «Кто ты из Тру Бэ?», присылайте свои результаты в комменты =)

«Первые брендовые вещи были испачканы, порваны, спрятаны в школьном туалете. Выделяться нельзя, даже хорошей одеждой. У тебя не может быть много, когда у других мало». «В 2017 надо было точно так же стать "своим": ходить на вписки, курить сижки в туалетах, надевать не палёный шмот и говорить на одном языке со всеми». «Ты смотришь аниме — значит любишь "не тех". Вызывали на стрелку, хотя я не давал повода; пересылали мои фотографии своим друзьям». «Меня травили с первого по девятый класс. За инаковость. Начиналась травля из-за национального признака, и заканчивалось из-за необычного поведения и интересов». «Я тощая, длинная, рыжая, пишу стихи. "Интеллигентка" — говорили презрительно. Нужно было быть другой — свободнее в нравах, полнее в ногах и груди». Нельзя выделяться - главное правило выживания в школе. Ни новыми вещами. Ни хорошими оценками. Ни увлечениями. Ни внешностью. Ни цветом кожи. Можно быть только таким же, как все. Конформное поведение - попытка быть таким же, как большинство, ярко выражается в школьном возрасте, наиболее подвержены конформизму люди в возрасте до 25 лет. Психологи выделяют причины конформного поведения: давление лидера, значимость принадлежности к группе и публичность. Давайте прямо по примерам из ваших анонимных сообщений: 1) Экономические ресурсы семьи относительно других семей в школе напрямую связаны с буллингом. Дети, которые воспринимали себя как более бедные по сравнению с друзьями, чаще других участвовали в травле, причем с обеих сторон. 2) Подростковый возраст — время поиска идентичности. Но в коллективе, где правит конформизм, поиск себя наказывается. Потому что если ты нашёл себя — ты стал другим. А другим быть нельзя. 3) Цвет кожи. Разрез глаз. Фамилия. Психологи относят ксенофобию к формам социального ущемления наряду с бедностью и религиозной дискриминацией. 4) Большую роль в школьной травле играет гендерный надзор — принуждение к гендерным нормам. Для девочек — быть женственными. Для мальчиков — быть мужественными. Если ты не соответствуешь — ты неправильный, и за это тебя накажут. Конформизм в подростковом возрасте — механизм выживания. Ты подчиняешься правилам группы, потому что боишься быть изгнанным. А быть изгоем в школе — это катастрофа и ежедневная травля. «Каждый день напоминал ад». Поэтому подростки учатся прятаться, учатся не выделяться, даже если это значит отказаться от себя. По статистике, 52% школьников от 10 до 18 лет подвергаются травле, и основная причина — инаковость, а вместе с ней попытки просто быть собой. К чему приводит эта борьба за самость, и к чему она привела лично меня, вы, наверное, уже знаете, но я еще расскажу, обещаю.

Или вот про разницу воспоминаний у жертвы и агрессора. «Когда в 10-ом классе со мной сблизилась горстка оставшихся одноклассников (которые тоже участвовали в травле), то я спросила их о тех годах. Некоторые не помнили каких-то острых для меня событий, а остальная часть убеждала, что это были всего лишь шутки». «Шутки, где смешно только тем, кто шутит». «Прошло столько лет, а я не справилась с этим до сих пор». Я все отлично помню, и как задыхалась от страха перед школой тоже. Прошло двадцать лет, а я помню. Удивительно, что они не помнят, как травили и унижали. А если помнят, то говорят - это были всего лишь шутки. Самое любопытное, что это правда. Агрессоры часто забывают факт буллинга со своей стороны, потому что для них это просто мелочь и эпизод. Но память о травматических событиях устроена иначе. Травматическая память — это след, который оставило событие на психике. Это эмоция, которая не была прожита. Это боль, которая осталась заблокированной. Поэтому жертвы буллинга помнят всё до мельчайших деталей, запахов и ощущений в теле. «Меня фотографировали и высмеивали в беседе класса, в которой я не состояла долгими годами. Каждый день напоминал ад. Прошло столько лет, а я не справилась с этим до сих пор». «Первые брендовые вещи были испачканы, порваны, спрятаны в школьном туалете. Выделяться нельзя, даже хорошей одеждой. У тебя не может быть много, когда у других мало». Вот такая асимметрия травмы. Исследователь травматического стресса Бессель ван дер Колк написал книгу «Тело помнит всё». Травматическая память записывается не только в мозге, но и в теле. В теле же агрессора такой механизм не запускается. «Ты смотришь аниме — значит любишь "не тех". Вызывали на стрелку, хотя я не давал повода; пересылали мои фотографии своим друзьям, которые потом назначали мне встречу; ставили мою фотографию на свои аватарки в ВК. Тогда я не понимал, в чем проблема? Это мое увлечение, я познаю себя». Жертвы буллинга постоянно чувствуют себя в опасности. Даже если над ними не издеваются прямо сейчас, им кажется, что это может начаться в любую минуту. Они изолируются. Чувствуют себя неправильными. Верят, что с ними действительно что-то не так. И это не проходит. Даже через годы. Агрессоры же живут дальше, потому что их психика защищается от осознания того, что они сделали. Признать, что ты причинил кому-то боль — это слишком тяжело. Это разрушает образ себя как хорошего человека. Так появляются: это были шутки, все так делали, он сам виноват — раздражал всех, но это были шутки. Вот только, если тому, на кого направлена шутка, не смешно, то это издевательство. Если ему больно — это не значит, что он слишком чувствительный. Это значит, что ему причинили боль. И то, что агрессор ничего не помнит, не отменяет боль жертвы.

Я много думаю об историях, которые вы присылаете мне. В них есть точки пересечения через километры и годы, и я любуюсь этим, радуюсь этому. И мне хочется об этом с вами поговорить. Например, о побеге из реальности. «В школе спасали книги, блокнот и наушники. Ария, Земфира, Сплин…» «Книга стала для меня спасением, порталом в другой, неизведанный мир, где не существует моего серого посёлка и рутинных дней». «Дом принял меня, стиснув в объятиях так крепко, что я едва не задохнулась. Дом стал для меня не просто книгой — моим собственным убежищем, шерстяным одеялом, под которым я пряталась от всего окружающего мира». «Музыка — прекрасный способ стирания мыслей, плохих и не очень». Я знаю это чувство: когда надеваешь наушники — и мир исчезает. Когда открываешь книгу — и проваливаешься туда так глубоко, что забываешь, где ты, кто ты и что с тобой происходит в реальности. Когда ставишь любимую песню и слушаешь её часами, потому что только в ней есть слова для того, что ты чувствуешь. Мы все так делали. И это наш эскапизм — бегство от реальности. Психологический адаптационный механизм, который помогает снизить уровень переживаний. Когда психика отключает тебя от реальности, потому что реальность — это слишком больно. Исследования показывают: почти трое из каждых четырёх людей, переживших травматическое событие, впадают в диссоциативное состояние во время самого события или в последующие часы, дни и недели. Это только твоё тело сидит в школе, а ты сам находишься в книге. В музыке. В мире, который существует только в твоей голове. Мы бежали, потому что реальность была невыносимой. Потому что в школе тебя травили. За то, что ты рыжая. За то, что ты пишешь стихи. За то, что ты «интеллигентка». За то, что у тебя есть брендовые вещи, которые тут же испачкают, порвут, спрячут в туалете. За то, что ты смотришь аниме. За то, что ты другой национальности. За то, что ты просто не такой, как все. «Выделяться нельзя, даже хорошей одеждой. У тебя не может быть много, когда у других мало». Потому что дома на тебя давили, ждали красный аттестат и красный диплом. Поэтому мы уходили в книги. «Я читала ненормально много. Каждую свободную минуту, каждую ночь посвящала книгам. Родители радовались, глядя на меня, а я никогда не смогла бы им объяснить, почему мне так нравится читать». Погружение в вымышленные вселенные книг, фильмов и видеоигр — одна из самых распространённых форм эскапизма. Вымышленные миры больше поддаются контролю, и в них можно быть тем, кем захочется. Поэтому мы уходили в музыку. Наушники становились границей между нами и миром. Надел их — и ты уже не здесь. «Она жуёт свой Orbit без сахара и вспоминает тех, о ком плакала. Она жуёт свой Orbit без сахара и ненавидит тех, о ком плакала…» «А ещё музыка — это прекрасный способ стирания мыслей». Потому что думать было больно, а музыка позволяла не думать. Просто чувствовать себя не собой. Или не чувствовать вообще ничего. Бывает ли эскапизм здоровым? Да, если он остаётся в стороне от предписанной социальной активности и позволяет человеку заглянуть внутрь себя, обрести навыки и знания. Но если эскапизм становится не отдыхом, а побегом, то реальная жизнь перестаёт существовать. «Я начала много читать. Каждую свободную минуту, каждую ночь. Только вдали от дома, на берегу Чёрного или Японского моря, я чувствовала себя по-настоящему свободной. Там меня никто не знал дочерью моих родителей, сестрой моего брата». Я не знаю, сколько из нас так и не вернулись. Сколько так и остались в мирах, которые придумали, чтобы выжить. Я знаю, что многие из нас до сих пор надевают наушники, когда становится тяжело. До сих пор открывают книгу, когда реальность давит слишком сильно. До сих пор уходят в свои миры, потому что научились этому тогда, когда это было единственным способом не сломаться. Просто мы так выживали. И выжили.

Сейчас в это сложно поверить, но мы правда бежали домой после школы, чтобы успеть к началу любимого сериала. Обещали: только одну серию, а потом уроки. Записывали на DVD-диски, если нужно было уехать. Обсуждали их на переменах с подружками — например, мальчишек из военного училища, их влюблённости и взрослые беды. Про девчонок с гитарами тоже было что обсудить, особенно липковатую линию с физруком. Среди «Зачарованных» нужно было выбрать ролевую модель (моя всегда была Прю, а ваша?), а «Клинику» получалось смотреть только в наушниках, подключённых прямо к телику по шнуру, потому что там было столько шуточек про секс, что уши начинали гореть. Почему мы так любили их? Возможно, потому что это было время, когда сериалы стали говорить с подростками на их языке. Иногда через сверхъестественное, иногда через метафоры, а иногда прямо показывали нам жизнь, очень похожую на нашу собственную, только ярче и захватывающе. Там мы не чувствовали себя одинокими. И верили, что где-то есть другие такие же — странные, потерянные, мечтающие. Эти сериалы научили нас, что быть подростком — нормально: нормально быть странным, нормально не вписываться, нормально мечтать. Они показали нам сильных женских персонажей — Катя из «Не родись красивой» не сдавалась, даже когда все вокруг говорили, что она во всём недостаточная. Они учили нас дружить и дали нам язык для наших чувств. Сейчас эти сериалы кажутся наивными и устаревшими. Но тогда они были нашим убежищем и способом понять мир. А вместе с миром — и себя тоже.