Александр Сазонов

Это не спокойное блаженство, а риск, страсть, иногда боль. Счастье у Бадью — это верность тому моменту, когда мир раскрылся по-новому: в любви, в искусстве, в политике, в науке. «Вся философия — это метафизика счастья», — утверждает он, подразумевая, что если мы не думаем о счастье, мы не думаем ни о чём по-настоящему. Что же остаётся нам, сегодняшним? Возможно, самое честное — признать, что счастье не имеет единой формулы. Оно многолико, противоречиво, контекстуально. Аристотель прав, что оно требует деятельности, но Эпикур прав, что оно требует покоя. Хейброн прав, что оно эмоционально, но Нуссбаум права, что оно социально. Ахмед права, что оно может быть ловушкой, а Бадью — что оно может быть взрывом. Быть может, счастье — это не пункт назначения, а способ путешествия. Не состояние, которое нужно достичь и зафиксировать, а ритм, в котором мы умеем чередовать усилие и принятие, борьбу и благодарность. Оно не даётся раз и навсегда, оно каждый день умирает и рождается заново в наших выборах. И философия не даёт нам ответа, но она даёт нам мужество задавать вопрос — снова и снова, не боясь, что ответ будет меняться. В этом, возможно, и заключается самое глубокое счастье мысли: в том, чтобы не успокаиваться на окончательной истине, а вести диалог с мёртвыми и живыми о том, что делает жизнь достойной того, чтобы быть прожитой.

Счастье как философская проблема: попытка синтеза Счастье — одно из тех понятий, которое каждый чувствует непосредственно, но почти никто не может определить без потери смысла. Мы узнаём его в мгновениях лёгкости, в тихом согласии с собственной жизнью, в редких вспышках восторга или в долгой, ровной удовлетворённости. Но как только мы пытаемся схватить его мыслью, оно ускользает, превращаясь то в цель, то в иллюзию, то в обязанность. Философия, в отличие от психологии или нейробиологии, не даёт рецептов, но она предлагает карту — карту наших собственных ожиданий, ошибок и прозрений. Античность заложила главный водораздел, который сохраняется до сих пор. Для Аристотеля счастье (эвдемония) — это не состояние, а деятельность. Быть счастливым значит реализовывать свою природу, поступать добродетельно, стремиться к совершенству в том, что ты делаешь. Это требует усилия, времени и зрелости. Счастье здесь — не награда за праведность, а сама праведность в действии. «Мы всегда избираем его ради него самого», — говорит он, и в этом радикальная простота: счастье не инструмент для чего-то иного, оно самодостаточно. Но этот тезис ставит вопрос: а что делать тем, чья природа не может быть реализована? Рабу, бедняку, больному? Аристотель отвечал бы, что счастье доступно лишь тем, у кого есть досуг и внешние блага, — элитарно, но честно по-своему. Эпикур и стоики предлагают иной путь — путь освобождения от внешнего. Эпикур ищет счастье в удовольствии, но таком, которое не приводит к страданию: простой хлеб, тихая дружба, отсутствие страха перед богами и смертью. Его «атараксия» — это не апатия, а умиротворение, которое достигается мудрым ограничением желаний. Сенека идёт дальше: для него счастье — это добродетель, которая делает человека неуязвимым для судьбы. «Самый счастливый — тот, кому не нужно счастье», — пишет он, и в этом парадоксе заключена глубокая мудрость: когда ты перестаёшь зависеть от обстоятельств, ты обретаешь то, что не может быть отнято. Но современность внесла свои коррективы, и, пожалуй, самые важные. Дэн Хейброн, аналитический философ, разбивает наше интуитивное понимание счастья на три измерения: эмоциональное состояние (насколько мы вообще чувствуем себя хорошо), удовлетворённость жизнью (когнитивная оценка) и, самое интересное, — гармонию, вовлечённость и одобрение. Он показывает, что счастье — это не просто сумма приятных мгновений, а скорее резонанс между тем, что мы делаем, тем, что мы чувствуем, и тем, во что мы верим. Можно испытывать массу удовольствий, но быть глубоко несчастным, если жизнь кажется бессмысленной. И наоборот — можно терпеть лишения, но чувствовать подлинную полноту, если ты вовлечён в то, что считаешь важным. Марта Нуссбаум переносит акцент с индивидуального на социальное. Она напоминает, что счастье (или, как она предпочитает говорить, «процветание») невозможно без определённых условий: здоровья, образования, политической свободы, уважения. Человек — существо уязвимое, и его благополучие зависит не только от его воли, но и от того, предоставляет ли общество ему реальные возможности. Её подход к возможностям — это этический вызов всем государствам: счастливым не может быть народ, у которого отняты базовые блага. Это радикальное расширение древнего «заботься о себе» до «заботься о структурах, позволяющих заботиться о себе». Но, возможно, самый провокационный голос сегодня — это Сара Ахмед. Она переворачивает вопрос: а что, если само требование быть счастливым — это орудие власти? Общество предписывает нам определённые траектории счастья: брак, карьера, дети, потребление. Те, кто отклоняется, воспринимаются как угроза или как «несчастные», даже если они сами так не считают. Ахмед вскрывает политику счастья: оно становится нормативным идеалом, который исключает и маргинализирует. Её критика заставляет нас спросить: чьё счастье имеет значение? И можем ли мы быть счастливы, если наше счастье построено на несправедливости? И наконец, Ален Бадью возвращает нас к дерзости. Для него счастье — это событие, прорыв, встреча с Истиной, которая меняет всё.

Что такое счастье? Действительно ли оно у каждого своё? Сводится ли счастье только к исполнению своих желаний или существуют объективные блага, делающие жизнь счастливой? Жизнь ради удовольствий — это свинство или самое честное понимание смысла жизни? На Бусти и Патреоне уже вышла расширенная версия подкаста, в котором мы вместе с Константином Морозовым обсуждаем основные теории счастья, выясняя, с какими философскими возражениями они сталкиваются и как пробуют их преодолеть.

Для Камю смелость — это не героический порыв и не бесстрашие, а особый вид ясности и упрямства, с которым человек отказывается бежать от абсурда. Это способность сделать выбор в пользу четвёртого пути — бунта, — когда первые три (самоубийство, вера, убийство) гораздо «легче». Вот из чего она складывается. 1. Смелость смотреть в упор, не отводя глаз Абсурд требует не зажмуриваться. Смелость — это отказ от «философского самоубийства», от соблазна придумать утешительный смысл там, где его нет. Камю называет это «жить без надежды», то есть без иллюзий, что мир когда-нибудь ответит тебе взаимностью. Мужество здесь — выдерживать «нежное равнодушие мира» и не сочинять сказок, чтобы согреться. 2. Смелость продолжать, зная тщету Сизиф — главный образ такой смелости. Его мужество не в том, чтобы вкатить камень (это просто работа), а в моменте спуска вниз, когда он ясно видит свою участь, знает, что камень снова скатится, и всё равно возвращается к подножию без жалоб, с ясным сознанием. Смелость — это полное осознание бессмысленности, которое не парализует, а превращается в источник странной свободы. «Одной борьбы за вершину достаточно…» — это формула смелости: бороться не ради победы, а ради самой борьбы. 3. Смелость сказать «нет» ценою жизни В историческом бунте смелость — это готовность принять смерть, но не предать человеческое достоинство. Бунтарь встаёт против несправедливости и говорит «нет» от имени ценности, которую считает общей для всех. Это риск физической гибели, но отказ от молчания. В «Постороннем» Мерсо обретает такую смелость лишь перед казнью: в яростном разговоре со священником он отвергает предлагаемое утешение и впервые полностью принимает абсурд, обретая покой. 4. Смелость как «непобедимое лето» В эссе «Возвращение в Типаса» Камю пишет: «В разгар зимы я наконец понял, что во мне живёт непобедимое лето». Это метафора смелости — внутреннего ресурса, который не отрицает трагизм мира, но и не сдаётся ему. Смелый человек не тот, кто ничего не боится, а тот, кто сохраняет вкус к жизни, к морю, к солнцу даже с полным знанием о её конечности и бессмысленности. Таким образом, смелость по Камю — это способность жить в разрыве, не заклеивая его. Это трезвость плюс упрямство, ясный взгляд, приправленный горькой радостью.

Абсурд, по Камю, — это неразрешимое противоречие двух систем: человеческого сознания, которое требует смысла, справедливости и ясности, и равнодушного, молчаливого мира. Это разрыв между криком души и «непроницаемым молчанием небес» («Миф о Сизифе»). Когда человек осознаёт эту трещину, перед ним открываются четыре пути. Первый — физическое самоубийство. Оно убирает из противоречия само сознание, уничтожая проблему вместе с вопрошающим. Для Камю это капитуляция: «Самоубийство есть ошибка. Оно решает абсурд, но абсурд и не должен быть решён». Второй — религиозный «прыжок», или философское самоубийство. Измученный молчанием разум приписывает миру любящего Бога или абсолютный дух, предавая ясность ради надежды. «Надежда, — пишет Камю в „Бунтующем человеке“, — чаще всего бывает величайшей из наших ошибок». Это бегство в утешительный обман. Третий — убийство. Если Бога нет и всё позволено, нигилист может решить, что дозволено и убийство. Камю разбирает этот соблазн на примере Ивана Карамазова и революционного террора: убивая, я разрушаю ту общую человеческую природу, без которой невозможен бунт, и предаю солидарность. Четвёртый путь — бунт. Не решение, а способ жить внутри противоречия с открытыми глазами. В «Постороннем» Мерсо перед казнью принимает «нежное равнодушие мира» — без надежды, но и без страха, впервые ощущая себя свободным. В «Мифе о Сизифе» этот бунт воплощён в образе Сизифа, который, зная о вечном возвращении камня, спускается с горы с горькой ясностью. «Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифа следует представлять себе счастливым». Позже, в «Бунтующем человеке», бунт перерастает в солидарность: «Я бунтую, следовательно, мы существуем». Отстаивая своё достоинство, я неизбежно отстаиваю достоинство всех — и это кладёт предел убийству. Бунт требует не разрушения, а меры, равновесия между свободой и справедливостью. Так все четыре выхода выстраиваются в иерархию: первые три — бегство от абсурда ценой лжи или уничтожения. Бунт же не отменяет противоречия, а превращает его в пространство свободы. «Жить — значит заставить абсурд жить, — говорит Камю. — Заставить его жить — значит прежде всего смотреть на него в упор». Это единственный честный путь: принять бессмысленность и всё равно сказать жизни «да» — без надежды, но с мужеством.

Недопустимость избирательного демонтажа общих конструкций встроенных сооружений Определение от 19.05.2026 № 14-КГ26-2-К1 Фабула дела: Департамент обратился в суд с иском к гражданину об устранении препятствий в распоряжении земельным участком путем сноса принадлежащей ответчику постройки (гаража). Позиции судов: 🔸 Суд первой инстанции в удовлетворении иска отказал Суд исходил из того, что избранный истцом способ защиты нарушенного права в виде сноса строения, частично расположенного на земельном участке, не предоставленном для этих целей, является крайней мерой и подлежит применению лишь в случае, когда он не повлечет несоразмерные убытки и когда нарушение не может быть устранено иным способом. 🔸 Апелляция иск удовлетворила частично Суд исходил из того, что часть спорного гаража возведена на земельном участке, находящемся в публичной собственности и не предоставленном для возведения гаража, что свидетельствует о наличии признаков самовольной постройки. 🔸 Кассация согласилась Позиция Верховного суда: В экспертном заключении указано, что спорный гараж встроен в гаражный бокс, конструкции боковых стен гаража являются общими с соседними гаражами. У данного строения индивидуальными являются только фасадная стена и крыша, а, соответственно, боковые и тыльная стены, а также фундамент — общими с соседними гаражами. Вывод о наличии технической возможности осуществления частичного демонтажа конструкций этого гаража в экспертном заключении не содержится. Отвечая на вопрос о возможности сноса постройки, эксперт указал, что осуществить ее демонтаж без нарушения прав третьих лиц, то есть без нарушения целостности иных объектов, невозможно, так как отдельные элементы конструкции данного гаража представляют собой одновременно часть конструкции соседних гаражей. Однако при повторном рассмотрении дела суд апелляционной инстанции, ссылаясь на показания допрошенного в суде первой инстанции эксперта о том, что имеется техническая возможность демонтажа конструкций спорного гаража, которые не являются общими с соседними гаражами в гаражном боксе, пришел к выводу о возложении на гражданина обязанности по частичному поэлементному демонтажу конструкций кровли (крыши) и фасадной стены гаража. При этом суд не указал, как избранный способ защиты (частичный поэлементный демонтаж конструкций кровли и фасадной стены) приведет к восстановлению прав публичного собственника смежного земельного участка с учетом того, что фасадная стена спорного объекта располагается в границах земельного участка гаражного кооператива, а остальные элементы строения, в том числе фундамент, в результате демонтажа кровли (крыши) и фасадной стены останутся неизменными. Кроме того, из экспертного заключения и содержания протокола судебного заседания следует, что демонтаж тыльной и боковой стен гаража, расположенных за пределами границ земельного участка гаражного кооператива, невозможен, так как приведет к обрушению гаража и нарушению прав третьих лиц. Одновременно экспертом указано на невозможность сноса и всего строения. Судом также не учтено, что значительная часть гаража законно расположена на земельном участке ПГК и лишь малая часть выступает за его границы. Наличие сведений о том, что сохранение спорного строения в текущем состоянии представляет угрозу жизни или здоровью граждан, судами не установлено. Апелляционное и кассационное определения отменить, направить дело на новое рассмотрение в суд апелляционной инстанции. Судебная практика СКГД ВС РФ _ Кафедра – бесплатные вебинары для судебных юристов

Кому придёт в голову беспокоиться об истинности сказанного, если с куда большей надёжностью собственными словами можно зарабатывать социальный капитал? Раз так, то вот небольшой урок о том, как из разумных высказываний делать идеологические мантры. Для начала взглянем на три тезиса, которые заведомо не являются бредовыми и даже могут быть обоснованы: (1)  Женщины в среднем лучше, чем мужчины, понимают, какие стандарты красоты навязываются женщинам. (2) Более вероятно, что рабочий лучше предпринимателя знает о проблемах соискателей при трудоустройстве. (3) Учёным обычно виднее, что такое наука. Все три высказывания разделяют общую структуру: более вероятно, что человек, принадлежащий к группе Х, эпистемически превосходит в вопросах, связанных с Х, тех, кто к группе не принадлежит. Сама же эта структура представляет гипотезу, основанную на здравом смысле. Как следствие, проверяемой является и гипотеза в целом, и её спецификации. Иначе говоря, мы можем узнать, с одной стороны, разумно ли от представителей группы ожидать лучшего понимания или знания вещей, с ней связанных, с другой же, применимо ли это общее правило к некоторой конкретной группе. Причём из одного не следует другое. Например, может оказаться, что принадлежность к группе в среднем не даёт эпистемического превосходства, но вот именно учёные всё-таки обычно лучше понимают, чем занимаются, по сравнению со сторонними людьми. Что важно, концептуальная состоятельность всех трёх высказываний и стоящей за ними гипотезы позволяет оперировать ими как здравыми способами что-то объяснить даже при отсутствии (в доступе или вообще) данных, говорящих за или против таких утверждений. Но как же обратить эти скучные фразы в знаки идеологической верности, показывающие, что в борьбе за правое дело истина окажется меньшей из жертв? Всё просто – нужно добавить немного модальной магии и эпистемического шовинизма. В итоге получаем следующие тезисы: (1) Женщины лучше мужчин понимают, какие стандарты красоты навязываются женщинам. (2) Рабочие лучше предпринимателей знают о проблемах соискателей при трудоустройстве. (3) Учёным виднее, что такое наука. Форма меняется несильно, но на уровне структуры происходит радикальный сдвиг, поскольку во всех случаях полагается, что представители группы Х с необходимостью обладают эпистемическим превосходством во всём, что связано с Х. В общем виде эта гипотеза является ложной, поскольку опровергается любым единичным контрпримером, коих в нашем мире множество. Что примечательно, хотя и не с необходимостью, но в качестве контингентного факта, может так оказаться, что представители некоторой группы всё-таки могут понимать что-то лучше тех, кто к ним не принадлежит. Правда, это всё ещё нужно доказывать, а единичный контрпример всё ещё будет опровержением. Что характерно, если эпистемический шовинизм откинуть, то единичный контрпример ничего не опровергнет. Кроме того, от высказывания второго типа можно более-менее ненавязчиво перейти к высказыванию первого, заявив, что собеседник просто не понял, что так в естественном языке выражают статистические обобщения. Получится даже своего рода коммуникативный вин-вин – свои поймут намёк, а чужим лишь покажется, что вы свистели для собак. Поскольку вполне очевидно, что утверждающий нечто подобное, мягко скажем, явно преувеличивает, то озвучивание подобных высказываний – это отличный способ демонстрации лояльности определённой группе или даже системе воззрений. Вне зависимости от того, о чём именно пробуют говорить такие ораторы, в конце концов высказывают они примерно одинаковую мысль – к чему осторожность в суждениях о достоинствах группы, если ты сам лично хочешь к ней принадлежать?

Сеть, вырастающая из тысячи локальных решений, в совокупности образует параллельную инфраструктуру жизни, которая не противостоит государству лобовым столкновением, но делает его претензию на тотальность неосуществимой. Суммируя, можно утверждать: перед нами не картина пассивного страдания, а сложно организованная, распределённая и многослойная резистентность. Она не принимает форм классического политического протеста, потому что условия для него перекрыты; она уходит вглубь — в быт, юмор, теневую экономику, цифровые практики, повседневное ускользание. Но именно эта глубина и делает её практически неистребимой. Народ, осмысленный сквозь синтез Камю, Бахтина, Ерофеева, Достоевского и Латура, предстаёт не объектом государственной политики, а неустанным субъектом, чья активность — в самой способности продолжать жить по-своему. Сизиф с паяльником, карнавальный шут, юродивый на даче, подпольный своеволец и сетевой сборщик — всё это грани одного и того же феномена: субъектности, которая реализуется вопреки давлению, а часто — именно благодаря ему, оттачиваясь в непрерывном экзистенциальном трении. И в этом смысле следует признать: резистентность не просто присутствует, она является модусом существования народа в эпоху, когда абсурд стал средой обитания.

Контуры народной субъектности: резистентность как модус существования Беглый взгляд на российскую повседневность последних лет легко выхватывает картину атомизации, апатии и вынужденного конформизма. Однако философская оптика, последовательно применённая в этой работе, вскрывает под этой поверхностью иную реальность — реальность непрекращающейся, хотя и неброской, субъектной активности. Народ не просто «претерпевает» государственное давление, он вырабатывает многослойную систему ответов, в которых пассивность оказывается формой действия, а молчание — речью. Именно эти ответы и составляют живую ткань резистентности. Понятая через Камю, эта резистентность предстаёт как перманентный бунт — не политический жест, а экзистенциальная установка. Каждое действие по обходу запрета, каждый акт сохранения приватного пространства есть утверждение: «Я отказываюсь признать навязанный порядок окончательным». Сизифов труд настройки VPN, поиска обходных логистических цепочек или восстановления бытовой автономии — это не жест отчаяния, а методичное, ежедневное восстановление субъектности. Человек здесь — не жертва абсурда, а его сознательный антагонист, чья свобода реализуется в самом акте отказа от иллюзий и продолжении движения. Бахтин добавляет к этому измерение карнавала, в котором народное смеховое начало выступает как инструмент символического развенчания власти. Мем, анекдот, абсурдистский коллаж — это не просто развлечение; они совершают работу по десакрализации официального дискурса, лишая его монополии на серьёзность и, следовательно, на страх. Когда генерал становится героем смешного сюжета, а пафосный лозунг — объектом иронии, иерархия на время рушится, и народное сознание возвращает себе право голоса. Важно, что этот смех почти всегда амбивалентен: он не разрушает до конца, он перерабатывает реальность, делая её психологически обитаемой, и в этой переработке проявляется недюжинная культурная субъектность. Юродство, увиденное сквозь призму Ерофеева, выводит на сцену фигуру, чья сила — в радикальной неуловимости. «Маленький человек», уходящий в огород, самогоноварение, частную жизнь, на поверхностный взгляд устраняется от борьбы. Но именно этот уход и есть тонкая форма сопротивления: он создаёт обширную зону неподконтрольности, где государственная оптика теряет фокус. Юродивый отказывает власти в главном — в признании её онтологической значимости. Его вселенная — быт, телесность, локальные связи — самодостаточна; она не штурмует Кремль, но и не нуждается в нём. В этом молчаливом, но тотальном обесценивании официального мира обнаруживается глубоко укоренённая субъектность, не требующая внешнего подтверждения. Достоевский позволяет увидеть за этими практиками экзистенциальный мотор — «своё собственное, вольное хотенье». Человек, даже загнанный в подполье, сохраняет иррациональную жажду самоутверждения. И когда он ставит VPN не ради очевидной выгоды, а из чувства протеста против предписанной ему роли «штифтика» — это акт чистого своеволия. Такое поведение неподвластно просчёту и дисциплинированию, и именно в этой непросчитываемости — залог несводимости человека к функции. Государство, действующее по логике Великого инквизитора, неизбежно наталкивается на этот предел: подпольное «я» ускользает от любого «хрустального дворца». И хотя своеволие без этического стержня способно обернуться разрушением, сам факт его неустранимости свидетельствует о глубочайшем потенциале резистентности, заложенном в антропологической природе. Наконец, Латур переводит разговор в плоскость практической сборки миров. Народная субъектность проявляется здесь не в декларациях, а в способности восстанавливать разорванные связи, создавать новые сети и гибридные актанты — от цепочек параллельного импорта до кустарных дронов. Это деятельное, конструктивное начало: люди не просто потребляют навязанное, они пересобирают реальность под собственные нужды. Каждый такой акт — от починки старого автомобиля до организации краудфандинга на экипировку — есть микрополитический жест, расширяющий поле неподконтрольности.

Подпольный человек и своеволие: Достоевский на марше Достоевский вскрыл иррациональное ядро человека — потребность в «своём собственном, вольном хотенье», которое не сводится к выгоде и заставляет доказывать: «я не штифтик в органном валике». Сегодня это подпольное своеволие проступает в действиях, кажущихся безрассудными: установка VPN не ради дела, а из принципа; слушание «вражеских» голосов без прагматической нужды; уход в серую экономику, лишающий социальных гарантий. Прагматического объяснения здесь нет — есть экзистенциальное: сохранить зазор, в котором ты остаёшься субъектом, а не функцией. Государство в этой оптике — Великий инквизитор, отнимающий свободу взамен хлеба и порядка и убеждённый, что облагодетельствовал человека. Подпольный герой отвечает отказом от навязанного счастья по «таблице логарифмов». В этом корень обходных практик: параллельный импорт, тихий саботаж идеологических ритуалов — не просто выживание, а утверждение собственной воли. Но Достоевский знал и оборотную сторону: своеволие, лишённое любви и веры, ведёт в ад Раскольникова и петлю Кириллова. «Если Бога нет — всё позволено» развязывает не только освободительные, но и разрушительные силы. Способно ли общество, строящее жизнь на обходных путях, удержаться от этического нигилизма — открытый вопрос, сама постановка которого остаётся глубоко достоевской.

Юродство как стратегия: от Венички Ерофеева к «маленькому человеку» наших дней Веничка Ерофеев вывел архетип, ставший пророческим. Его герой — пьяница и изгой, юродивый и святой одновременно: говорит с ангелами, но пьёт денатурат. Бесконечно уязвимый, он именно в этой уязвимости неуязвим. Он не борется с системой, а утекает сквозь неё, как вода. Современная российская повседневность воспроизвела ту же стратегию. Формула «мы люди маленькие, что с нас взять» — не самоуничижение, а защитная маска. За ней стоит трезвый расчёт: понять негласные правила, обойти их и не привлечь опасного внимания. Юродивый всегда себе на уме; его простота позволяет молчать так, что молчание красноречивее слов. Внутренняя эмиграция, дачный ренессанс, самогоноварение, бегство в семью и огород — всё это формы юродства. Человек не штурмует Кремль, он сажает картошку. Не пишет открытых писем, а рассказывает анекдоты на кухне. Не спорит с телевизором, а выключает его. Это не трусость, а сопротивление через ускользание. Центральный ход — ерофеевская сакрализация «низа». Когда официальный мир обесценивается, единственной реальностью остаётся телесное и бытовое: еда, сон, ремонт забора, здоровье близких. Всё остальное — мираж. Юродивый знает, что поезд никогда не придёт в Петушки, но продолжает ехать, создавая на этом пути собственную вселенную — единственное, что невозможно отнять. В этом и заключена трагическая мудрость.

Карнавал в Telegram: Бахтин и смеховая культура эпохи запретов Бахтин различал официальную культуру — серьёзную, иерархичную, основанную на страхе — и карнавальную, где смех временно отменяет все перегородки. После февраля 2022 года таким карнавальным пространством стал Telegram. Официальный дискурс оперирует понятиями «специальная военная операция», «недружественные страны», «традиционные ценности». Карнавальный отвечает мемами, переводящими высокое в материально-телесный низ: генералы становятся персонажами анекдотов, санкции — поводом для шуток о гречке и туалетной бумаге, сама война — источником чёрного юмора. Это профанация: сакральное и государственное, снижаясь до быта, теряет пугающую силу. В цифровом карнавале нет зрителей: «релоканты» и «ждуны», Z-патриоты и «иноагенты» сходятся в общем пространстве, обмениваясь оскорблениями, шутками и коллажами. Анонимность и скорость распространения мемов создают эффект временного равенства — здесь генерал и безработный, пропагандист и оппозиционер уравнены в праве на смех. По Бахтину, карнавальный смех амбивалентен: он одновременно хоронит и возрождает. Он разрушает веру в непогрешимость государства, но он же позволяет жить дальше, не сходя с ума. Это не оружие борьбы, а механизм коллективной психологической защиты. Способность смеяться над пугающим означает неполную подвластность страху — в этом и состоит карнавальный ум.

Абсурд как среда обитания: Камю и российская повседневность 2020-х После ковида и февраля 2022-го российская действительность превратилась в эмпирическую иллюстрацию философии Камю. Абсурд, по Камю, — не свойство мира или человека, а зазор между человеческой жаждой ясности и иррациональностью реальности. Сегодня в роли этой реальности выступает государство с его непредсказуемой логикой. Потребность планировать жизнь и понимать правила наталкивается на обратное: законы задним числом переопределяют допустимое, привычные товары исчезают, нейтральные слова становятся маркерами нелояльности. Это не просто страх или нужда, а разрушение самой возможности осмысленно существовать. Камю считал главным философским вопросом тот, что стоит ли жизнь быть прожитой при отсутствии высшего смысла, и отвергал два пути. Первый — физическое или гражданское самоубийство как капитуляцию. Второй — «философское самоубийство»: принятие официальной догмы, самоубеждение, что «так надо». Массовое поведение не пошло ни по одному из них. Оно выбрало бунт. Бунт в понимании Камю — не баррикады, а перманентное, ясное, лишённое иллюзий противостояние. Ты знаешь, что VPN завтра могут заблокировать, но настраиваешь его сегодня. Экономика уходит в штопор, но ты ищешь способы заработать. Лозунгам не веришь, но и не проваливаешься в отчаяние. Это и есть современный Сизиф: камень ограничений катится вниз снова, а он спускается за ним — усталый, трезвый и без надежды на окончательную победу, но живой. Счастье Сизифа — в продолжении самого пути. «Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека». Русский Сизиф не всегда счастлив, но обретает достоинство того, кто не сдался. Абсурд стал средой, бунт — повседневной гигиеной души.

Является ли нечто благом только потому, что мы его ценим? Или же мы ценим то, что является благим само по себе? В таком виде к нам возвращается старая добрая дилемма Евтифрона. И на этот раз мы выбираем между конструктивизмом и реализмом по отношению к морали. Рассматривая недостатки обеих позиций, Константин Морозов предлагает решение — облачить кантианский идеал беспристрастности в доспехи юмовского благоразумия.

Апполонов А.В. Философия религии Дэвида Юма   Апполонов А.В. Философия религии Дэвида Юма: С приложением нового комментированного перевода: Дэвид Юм. Диалоги о  естественной религии // Серия: Из наследия мировой философской мысли: философия религии. М. URSS 2026. 312 с.    📖 В монографии исследуются наиболее важные аспекты философского учения о религии, представленного в произведениях виднейшего представителя европейского Просвещения Дэвида Юма (1711–1776). 🔸Автор рассматривает эти аспекты в контексте двух основных регулятивных принципов философии Юма – умеренного скептицизма и эмпиризма, а также в контексте его «науки о человеке», разработанной по лекалам методологических идей, которые были характерны для британской естественно-научной традиции XVII–XVIII вв. Основное внимание в монографии уделяется двум фундаментальным работам Юма, затрагивающим тему религии, – «Естественной истории религии» (в которой рассматривается вопрос о происхождении и эволюции религиозных верований) и «Диалогам о естественной религии» (затрагивающим проблему рациональной апологии традиционного христианского теизма). 📎 Автор показывает как генезис идей Юма, так и их влияние на последующую философскую и научную традицию. К тексту монографии прилагается новый перевод «Диалогов о естественной религии». Книга рекомендуется философам, религиоведам и историкам философии, студентам философских факультетов вузов, а также всем, кто интересуется творчеством Дэвида Юма. 🌐 Подробнее

Джорджо Агамбен Истина и мнение Древняя проблема взаимоотношений между истиной и мнением, сформулированная уже в поэме Парменида у истоков западной философии, сегодня приобретает новую актуальность. Действительно, очевидно, что четкое различие между двумя формами знания, считавшееся само собой разумеющимся древними, сегодня полностью стерто. Существуют только мнения, которые претендуют на истинность. Тем более важно помнить, что истина и мнения существуют на двух разных уровнях. Истина — которую греки называли алетейей, что означает нескрываемость, открытость — касается бытия, то есть опыта существования чего-либо, существования чего-либо, а не ничто. Мнение (которое греки называли — и мы до сих пор называем — доксой) касается сущностей, знания о том, что вещи существуют таким образом, а не другим. Первое, говорит Парменид, неподвижно (атремес, невозмутимый, бесстрашный), циклично и вне времени; второе может быть правильным или ошибочным и, следовательно, изменчиво и неопределенно. Однако крайне важно понимать взаимосвязь между этими двумя формами человеческого знания. Первая никоим образом не гарантирует правильность мнений, но она предоставляет нам основу для их рассмотрения, где мы можем поставить вопрос, верны они или нет. Те, кто сосредотачивается исключительно на мнении, неизбежно будут склонны считать его правильным. В то время как истина открывает возможность как истинного, так и ошибочного мнения, мнение может лишь утверждать свою собственную истину. Отсюда и кажущийся парадокс: истина определяется возможностью ошибки, которую мнение должно исключить любой ценой. Неудивительно, что культура, утратившая различие между истиной и мнением, породила искусственный интеллект, то есть доксу, которая утверждает свою собственную истину, не имея возможности её познать. Куда приведёт эта докса, закрытая для возможности ошибки, тех, кто считает, что может её использовать, — это вопрос, который мы должны неустанно задавать. Quodlibet, 13 июля 2026 г.

Система внутреннего туризма в России больше не работает как единое целое — она превратилась в набор разрозненных элементов, которые тянут в разные стороны, делая отдых для граждан дорогим, некачественным и непредсказуемым. Пока эта разбалансировка не будет устранена — а для этого нужны не лозунги, а согласованные действия по инфраструктуре, кадрам и ценообразованию, — отрасль будет продолжать терять и туристов, и доверие.

Почему россияне едут отдыхать за границу За последние пять лет внутренний туризм в России пережил глубокую трансформацию, которая, увы, оказалась не в лучшую сторону. То, что ещё в конце 2010‑х выглядело как растущая и многообещающая отрасль, к 2025 году превратилось в набор несвязанных проблем: цены взлетели, качество упало, туристы уезжают за границу, а государство и бизнес действуют вразнобой. Центральная точка напряжения — стоимость отдыха. По оценкам экспертов, с 2022 по 2025 год цены на внутренние туры выросли на 50–55 %, почти вдвое обогнав общую инфляцию. Средний чек на человека достиг 62 тысяч рублей, а тур на двоих в Сочи на 7–10 дней летом обходился уже в 122,8 тысячи — на 22,6 % дороже, чем двумя годами ранее. При таком росте отпуск становится недоступным для многих, и туристы вынуждены сокращать продолжительность поездок: на пляжных курортах она упала с 7,64 ночи в 2020 году до 6,76 в 2024‑м. Люди платят больше, а отдыхают меньше — связь между ценой и ценностью разорвана. На этом фоне государство ставит амбициозные задачи, например, увеличить долю туризма в ВВП с текущих 2,9 % до 5 % к 2030 году, однако на местах эти обещания натыкаются на суровую реальность. Главный тормоз — острая нехватка инфраструктуры: на апрель 2025 года в России насчитывалось всего около 1,17 миллиона гостиничных номеров, и лишь 13 % из них эксперты относят к качественным (уровень 3–5 звёзд). Даже если спрос растёт, туристам просто негде разместиться с комфортом. Государство пытается стимулировать строительство отелей льготными кредитами, но бизнес не спешит вкладываться: высокие ставки, неопределённость и падающий спрос делают такие проекты рискованными. В итоге разрыв между красивыми лозунгами и реальными возможностями только увеличивается. Частный сектор оказался в двойной ловушке. С одной стороны, он вынужден поднимать цены, чтобы покрыть возросшие расходы — коммуналку, зарплаты, налоги; с другой — из-за дороговизны спрос начинает падать, особенно в организованном сегменте. По данным АТОР, в 2025 году продажи пакетных туров по России упали примерно на 10 %. В результате у гостиниц и санаториев нет средств на обновление номерного фонда или обучение персонала, качество сервиса снижается, а вместе с ним — и привлекательность отдыха внутри страны. Туристы это чувствуют и всё чаще выбирают зарубежные направления: в 2025 году выездной поток вырос на 15,6 % (до 13,4 миллиона поездок) — примерно миллион человек, которые раньше ездили по России, теперь голосуют рублём за Турцию, Египет или Таиланд. К этому добавляется кадровый голод. В зависимости от региона дефицит персонала в отрасли оценивается от 20 до 40 %. Причины — низкие зарплаты, тяжёлые условия, отток в другие сферы и в крупные города. Отелям и ресторанам некомфортно работать: обслуживание страдает, нагрузка на оставшихся сотрудников растёт, они выгорают и увольняются, и круг замыкается. Без квалифицированных горничных, поваров, гидов и администраторов любой курорт теряет своё лицо — и туристы это замечают, особенно те, кто сравнивает с сервисом за рубежом. Внешние шоки только обнажают хрупкость системы. Экологическая катастрофа в Анапе в 2024–2025 годах (разлив нефтепродуктов) нанесла сокрушительный удар по главному пляжному региону страны: спрос упал на 60–70 %, а турпоток за девять месяцев сократился более чем вдвое — до 1,7 миллиона человек против обычных 3,5–4 миллионов. Ни государство, ни бизнес не смогли быстро предложить альтернативу — ни оперативной переориентации туристов на другие направления, ни субсидий для пострадавших отельеров. В итоге регион просел, а туристы просто отменили поездки. Сложив всё вместе, мы видим картину, далёкую от целостной политики. Государство ставит цели, но не создаёт условий, бизнес повышает цены, но теряет клиентов, туристы уезжают за границу, кадры уходят, а природа наносит удары, на которые никто не отвечает. Темпы роста туризма в 2025 году составили лишь 1–5 % (по разным оценкам), тогда как ещё недавно они достигали 10 %, а рост бронирований остановился на отметке 0,2 %, и организованный сегмент вовсе падает.

Вопросы, которые подняли последние события Почему автомобиль дорожает у границы? Ключевая причина — утилизационный сбор: с октября 2024 года он вырос на 70–85% для импортных машин и ежегодно индексируется на 10–20%. В результате средняя цена новой машины в России достигла 3,5–3,9 млн руб. (в марте 2026 — 3,54 млн). При медианной зарплате около 74 тыс. руб. это соответствует 48 среднемесячным доходам — авто возвращается в статус имущественного маркера, как в позднем СССР, когда «Волга» была недоступна большинству. Для сравнения: в Европе средняя цена €30–35 тыс., что равно 10–12 зарплатам, но прямое сопоставление требует поправки на методику расчёта. Бензиновый кризис 2026 года — уже не сбой, а физический дефицит. К июлю производство упало до 65% от летней нормы, суточный дефицит — 40–45 тыс. тонн (около 35% потребности). Основная причина — массовые остановки НПЗ из-за атак беспилотников: повреждены многие крупные заводы, включая Омский и Пермский (официально признано, что предприятия «частично выходят из строя в ремонт»). В итоге дефицит топлива охватил практически все регионы страны, затронув около 50 млн человек. Цены за июнь выросли на 6,9% (АИ-92 — +7,3%, АИ-95 — +6,7%), а средние розничные цены на 6 июля составили: АИ-92 — 70,21 руб./л, АИ-95 — 76,19 руб./л, АИ-98 — 98,04 руб./л (в Крыму АИ-95 до 170 руб./л). Вице-премьер Новак и президент Путин публично признали проблему; правительство ввело запрет на экспорт бензина и дизеля до конца июля, одновременно начав импорт из Беларуси, Индии и Казахстана (планируется около 400 тыс. тонн бензина в месяц). Страна-экспортёр нефти вынуждена ввозить собственное топливо — парадокс, напоминающий плановый дефицит 1980-х. Информационный фон «у них всё плохо» выполняет роль «осаждённой крепости». Этот приём легитимизирует высокие внутренние издержки: если за границей якобы хуже, то сравнивать бессмысленно. Однако реальные макроэкономические прогнозы (МВФ) для 2026 года: рост ВВП России — около 1%, Еврозоны — около 1,5%. Структура разная: у нас рост обеспечивают ВПК и госзаказ, а не гражданское потребление. Страх подменяет экономическую логику. Историческая цикличность и «восстановление справедливости» С 2014 года в России возобновляется мобилизационная модель, сходная с 1930–1950-ми: закрытость, опора на внутренний рынок, слабая конкуренция. Попытка возродить советский автопром (ВАЗ, Москвич) оборачивается тем, что локализованные модели дороже китайских аналогов на 40%. Это не справедливость, а дорогостоящее копирование прошлого. Главный риск — потеря креативного класса и инерция. Если общество смиряется с ростом издержек как с неизбежностью, оно перестаёт искать альтернативы. Япония в 1970-х, столкнувшись с нефтяным кризисом, не стала консервировать отсталые производства, а внедрила бережливую систему Toyota и сделала ставку на компактные экономичные автомобили — к 1975 году Toyota обошла Volkswagen в США. Нынешний топливный коллапс — прямое следствие выбора в пользу консервации, а не модернизации. При этом парадокс в том, что государственная поддержка автопрома в 2024 году (свыше 350 млрд руб.) многократно превышает вложения 2013 года (около 10 млрд) — деньги есть, но они уходят на латание дыр, а не на технологический рывок. Трезвый взгляд — признать, что перед нами не заговор, а инерция системы, боящейся конкуренции. Если продолжать «сидеть дома», экономика превратится в контур с высоким трением, где энергия уходит на преодоление внутренних барьеров, а не на создание ценности. Гибель цивилизации начинается не с войны, а с момента, когда сохранение прошлого становится дороже строительства будущего. История подтверждает: давление внешнего мира (революция 1905 года, перестройка 1985 года) запускало или ускоряло реформы в России. Сегодня это сравнение — главный актив.

В жизни каждого наступает момент, когда возникает необходимость вернуться к философии Гегеля. В новом выпуске подкаста мы это делаем вместе с Иваном Кудряшовым и Денисом Масловым. Разбираемся, почему у Гегеля нет синтеза, а есть только тезис в снятом виде. Говорим о сознании и самосознании. Наконец, выясняем, кем же был Гегель? Метафизиком? Метафилософом? Или же сложным герменевтическим объектом? https://youtu.be/bWhIyise9Dw