Шарøйко

любая столица, как трусы у легкой на передок девки, требует постоянного ремонта: от этого питаю нежные чувства к маленьким деревушкам/пгт/городкам/островам. Только живу я в столицах мира и ищу, где можно прилечь и почить на лаврах. Извечная работа с эго. Познакомился в сауне тренажерного зала с парнишкой, тот скромно признался что из айти. У них та же проблема: надо как-то искать приятное в жизни, не теряться в гонке за вершинами; делать свое дело и искать радости в мелочах и не только. Пока мы громко говорили, рядом сидел мужчина, от которого мы не услышали «ruhe, bitte» ни единого раза. Оказалось, что он тоже с русскими корнями. Он внезапно сказал — «да-не, ни громко было» — в ответ на мое «sorry, It was too loud». Цепные беседы на русском в которых я не могу отделаться от мыслей о том, что это могут быть не простые люди, а люди со званиями, с палочной системой и я для них тоже палочка в карточке. Надеюсь разговор про эго был искренним, кем бы не были на самом деле эти двое.

начал учить Брайль. англ версию. хочется больше в жизни чувствовать, касается и книг. то есть касаться книг и литературы. сделал небольшой рисерч, оказалось что приборы для чтения такого текста оч дорогие, да и книги тоже. достояние это библиотеки. не знаю сколько времени у меня займет это путешествие, но я не спешу. закрыв глаза чувствовать книги и картинки будут всплывать за закрытыми веками. нужно долго учиться и развивать тактильность подушечек. разве не здорово звучит? в одном моей сценарии есть альтернативный финал и мне захотелось чтобы он стал для меня не просто выдумкой. второй день подряд в глазах слезы: давно не писал; бросил все истории которые меня волновали. причина: воровство. не хочу рассказывать, факт остается фактом. очень хочется любить свое дело и делать его с любовью, но за сокрытием эмоций кроется разрушительный поток боли. мне бы хотелось узреть отсутствие комментариев к этому признанию. вы меня поддерживаете, но это как тишина перед овацией или мгновение тишины перед красочным взрывом салюта. мои современники нашли себя в современном цифровом мире, я тем временем изучаю Брайль. сказать что я нахожу что-то интересное в жизни или промолчать? когда я научусь писать на Браиле, то в моих текстах ни останется ничего кроме точек. каждая точка словно надгробие моим слепым иллюзиям. способен ли я сам понять глубину этой вырытой метафоры? больше не хочу жить… жить так, как жил. на моих костяшках набиты числа: 1,8,6,1. раньше казалось, что я свободен, но выдавить из себя раба — ни прыщ со щеки. я графоман — так меня называют из-за того, что я хочу писать, но не нахожу истину и не обладаю должной техникой. меня любят за то, чего я в себе ни нахожу. я люблю людей и яро ненавижу тех, кто смеялся над моими мечтами. я страдал разными зависимостями, но всегда быстро выбирался из этих проблем, потому что трус. спасает ли меня страх сегодня? если и да, то не тот что раньше. я не знаю чем закончить текст, он все равно продолжится.

Когда смотрю на землю и асфальт, то нет разницы между ост и вест частями Берлина. Непроизвольное «Собянин» вырывается каждый раз когда попадается выбитая брусчатка. Пластиковые ограждения кажутся игрушечными. Их мало, кстати. Каждую субботу Фридрихзайн похож на утро Автомойки на Китай городе. Говорить в слух в полупустой квартире — грустно (не важна географическая точка, все одно). Бесит, когда пристально смотрят в глаза и «Kein Deutsch?!» для меня немецкое пиво — вода со вкусом хмеля. Моя бабушка говорила о таком: «что в головке — что в жопе.» В библиотеке на Пренце самый чистый унисекс туалет в мире, по моей версии.

«Русское искусство светит отраженным светом» (с.)

Мотивировать себя самого в веху doomerism. Пролистываю километры разных слов, картинок, заключений. Кажется что все хорошо, но человек вечно ищет сверх Я. Окна открыты настежь и останавливаться возле них — чтобы вдохнуть — уже как-то боязно. Эти окна Овертона овердохуя раз были не детектированны моим личным ощущением реального. Рутина — спасительница душ. Повторения — вот аншлаг счастливых мгновений. Монахи учат терпению внутри момента, мой момент разорван мыслями воспоминаний и страхов к будущему. Сокращение мышц, сокращение дыхательных путей; отсутствующий взгляд, признаки сдвг (храни его бог в лентах, подальше от меня). Готов сделать еще одну попытку, чтобы обуздать свой бешеный нрав. Надеюсь последнюю.

Трамвай. Берлин. Слева турок отбирает зерна из пары шишек, чтобы прикурить сладкой. Справа рабочий в робе наградил себя баночкой светлого. Все одно, только есть нюансы. Трамвай полон семей с колясками, никто не кому не мешает, каждый живет свою миленькую жизнь. Не то чтобы никому нет дела, просто твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. Мы все равны перед лицом смерти. Никто никого не помазал, ни индульгировал. Едва заметные мысли, едва слышный голос здравого смысла теряется от давления несправедливости или просто бесчинства, лизоблюдства, глупости, подстрекательства и других скреп скрывающихся за благородными антонимами. Хочется просто быть прозрачным как слюда, чтобы преломлять некоторые фотоны и показывать культурные скопления, деформацию масс. Просто и легко, без жалости к тому, что снова надеялся что хорошее для всех одинаково хорошо.

Взрослое тело иначе взаимодействует и даже противится гравитации. Замечаю это и виду, как молодые тела ищут повод для движения, то есть динамического перманентного поиска баланса, иногда кажется что это суета. Внешний мышечный корсет максимально включен в процесс контроля; возрастные тела используют глубокий корсет (прилегающие к костям), от этого внешне тело выглядит спокойнее. Динамические движения способствуют лавированию в сложных ситуациях: запнулся, поскользнулся — обрел баланс. Возраст в теле исключает “суету” и со временем минимизация «сложных» ситуаций аттрафирует навык экстренного поиска баланса. Как следствие — падения и травмы. Это красиво — хочу заключить — когда взрослое тело стоит вертикально и почти не проявляет внешней суеты, то это становится монументом, статуарностью, статусом и опытом в самом визуальном явлении.

Ночь. Немецкая тишина. Крапива обжигает кожу. Капли красного падают на песок. Нагие тела смело погружаются в зеркало озера. Счастливые минуты сплетаются, как гусиная кожа и махровая ткань. Минута и томные выдохи усеивают комнатку с панорамным окном. Тихий жар скатывается в капельки на лбах и спинах. Мир. Проверяю тело на предмет клещей. Представляю себя умирающим на больничной койке. Понимаю что страховка позволит скончаться только скоропостижно. Тщательно проверяю все возможные места. Люди зовут разделить вместе с собой прелесть природы, пищи, их ценностей, смыслов. Стыд сдавливает дыхание. Пар. Восемьдесят градусов. Простые ценности звучат отчетливее моего потерянного размышления. Синкопирую свое самоедство. Уплетаю умозаключения и сам заключаюсь в оборот одеяла. Реальность перестает быть симулякром. Устраиваюсь во сне поудобнее. Вижу взрывы. Слышу разрывы. Скрываюсь в чистом поле. Бессмыслица торжествует. Остановка дыхания на одну минуту дает живительный выброс адреналина. Взвинчиваю заботу. Вещи собраны. Красота за окнами. Внутри темная вода воспоминаний.

У меня планов много. Было такое. Сейчас планы, они очень такие — как сказать — down-to-earth, земные. Рис сварить, да так чтобы не подгорел. Успеть помыть ванну и зеркало до сна. Вот мне казалось всегда, что мнение по любому вопросу может быть парусом, но дуть в парус вместо ветра — такое себе решение, самоуверенное. Сегодня впервые столкнулся с вопросом простым. Правда. Тупым и очевидным даже: «вы контракт на год или два хотите?» И все, я растворился в этом. В это время, во время короткого планирования, двадцать четыре месяца звучат как срок одной слонихи и одной кошки следом. Много, в общем. Думал я и думаю весь день, вечер, буду еще утром думать. Мне страшно. Страшно мечтать. Те, кто меня хорошенько знает, поймут, ведь я еще тот мечтатель. Но нынче мне страшно загадывать. Два года. Надо стать деревом. Пустить корни, укрепить ствол, наладить коммуникацию с другими деревьями. Привычка к изменениям, постоянным эмоциональным решениям растворяется. Этот максимализм уже совсем разбит. Лаконичность. Как так прожить, чтобы о тебе сказали по итогу… да пусть что хотят. Ла-ко-нич-но.

впервые я увидел красивые города и исторические здания в учебнике по истории, классе в пятом. до этого мои изучения не были настолько пристальны к визуальной составляющей. когда живешь в военном городке, то о красоте думать особо не приходится, скорее о красоте человеческих лиц и красоте поступков. сейчас, когда удается посмотреть города европы, меня отбрасывает в воспоминания. судорожно читаю информацию, истории создания городов, бегу в музей и галлереи. память. память прохудилась и не держит даты, приходится читать снова и снова. 1885 год. Штутгард. первая машина Даймлер и Майбах создают первый мотоцикл с люлькой. забавно. ведь Штутгард происходит от Штут-гартен (Конюшни). именно тут выращивали лошадей, потом с 11го века виноград, потом здесь светское общество и царская семья находила для себя великолепие погоды, вина, сервиса и уюта. именно поэтому я иду в оперу, иду в музей, смотрю оригинальные полотна Мунка, Дали, Райхарта, Пикассо, Дюшана, Полака; смотрю как в 1972 года треугольное ограждение местного клуба стал символом свободы, смотрю на шлемы полицейских, на памятники истории. там, в 2003 году, за партой сидит мальчик, сморит на репродукции столиц мира, слушает историю мира и ничего не понимает. тогда эти рассказы не имели никакого смысла. оторванный от мировых процессов городок, где сугробы тополиного пуха заполнял улицы. я стою перед платаном возле штатс оперы. на вид ему не меньше пятисотен лет.

Moral qualities are won only in freedom and prove their worth only in morally dangerous situations. (c) Jung

что если крест — это просто оконная рама что если месть не приемлет что есть далай лама может уже мы готовы тенями остаться может мы зря посерьезке послушали Каца твой впн отрывает тотальные строки это поэт расчертил свой побег на дороги всхлип у могил и зарытые горы остатков кучи мобил станут грядкою чьих-то достатков курим теперь только стебли индукции с кнопкой в чат говорим но не частно и с мыслью робкой где-то в дали крутят руки на обыске бренном в раковине укрощаю струю в эрогенном парадонтоз отбивается звуком высоким а передоз инфракрасным и затемно зорким вспышка в лицо и мы едем на лифте обратно слышим себя но уже по подписке и платно

Складываю рюкзак. В рюкзаке только носки и футболки, одни легкие штаники. Не ходите дети в Турцию гулять. Берите двухколесных. Я забиваюсь в дальний угол рюкзака и подушечкой натыкаюсь на крошки сна, в котором мои надежды встречаются на сцене театра. Театр. Его много. Мне так горестно, что я заменяю звуки всхлипов на рваный голос зипера на этом рюкзаке. Дергаю зипер туда и сюда, но он сухой. Только озвученные ноты всхлипов. Театр потери. Юнг сопроводил меня к трапу, Юнг сопроводил меня на страницы словаря, Юнг сновидел мне попытки отпустить напряжение. Потеря жестокости к самому себе, потеря прирученной души стала проявляться укусами комаров по всему телу. Голова, грудь, руки, шея, лицо… по всем участкам выстроили мириады красных точек. Черные противные мелкие насекомые впитали меня, как я впитал Юнга перед тем, как оставить свой пот на простынях двухместной кровати. Кровь покинула тело. Тело покинуло Турцию. Рюкзак вновь прилип своей тканью к хребту. Жизнь есть сон. Удивительно что и во снах все идет линейно вперед. О чем только думал Нолан?

Жизнь в Берлине наполнена восхищением в людях: в друзьях и близких. Цена общения в этих местах на порядок выше, в иной валюте и ликвидность обмена эмоциями бешеная. Никакой волатильности на этом рынке ценных сердцу людей!

случайно обратил внимание на то, как костыль органично встроился в прибор. Несколько дней назад перечитывал тексты о протезировании современного человека и тут такая магия реальности. Каждый шаг становится ценным, когда человек был лишен его и вдруг обретает вновь возможность ходить.