Никита Немцев печатает...

Фух! После почти трёх месяцев терроризирования службы поддержки и бодания с ботами "(Апокалипсис всегда)" снова можно купить на озоне.

Нина Ставрогина Из-под павших колонн, наползающих гусениц на маскараде пропорций отпущаеши память наутёк по колючей нейронной проволоке; невытравимо полна переменной утратой тьмомерная плащаница в рытвинах эритроцифр В час, где врази расточатся в пении хлорного хора, в слезоточивых джиннах, чаща (прострел, наперстянка: щит спящего от ощетинившегося пророчества) взорвана, – ни травой не касаясь, ни древом, – чаша с землёй, здравица смерти, измором и приступом в битве добытой при со́ме, изобщённой #читальня

slowdive же выступали на Tbilisi Open Air. Полчаса топал мимо пробки (запарковался подальше); от фестиваля исключительно ощущение пластиковости: какая-то пустая радость, дурацкая музыка, ярмарка тщеславия — впрочем, прикольно, что все курят как в XX веке. Когда группа вышла (ещё ровно час они настраивались на сцене; про говёность же звука на TOB ходят легенды) чувство пластика оставалось, перебивая всё, но постепенно — песня за песней — сквозь всё это стали проступать какие-то кристаллы настоящего. Группу-то я знал давно (хотя в шугейзе всегда предпочитал my bloody valentine), альбом souvlaki погонял порядочно, но до того как переслушивал всё к концерту, был фанатом ровно одной песни - souvlaki space station. Переслушав же по новой, я осознал, что любимая песня это всё-таки machine gun. И стою, загадываю, что три песни постою, и отойду - как по магии, ровно третьей (не считая hits of the sunshine, но это несчитово, п.ч. хит) её они и играют. В расползающихся абстрактным вихрем перенаслоениях фланджеров и фазеров, какая-то пред-присутствующая нотка разрастается в хрустальный вокал Рэйчел Гоусвелл. И эта двухчастность песни: одна половина женская, переливающаяся этими алмазами звука (до сих пор не могу поверить, что её партия играется на гитаре: звучит как синт) — just the weight of the water drags me down again — прерывается половиной мужской, какой-то шиваичной (хотя поётся-то son of sheBa) с этой явственной пацански-аккордной гитарой и ровным боем. А в бридже — it's all i need yeah — все гитары сливаются в чистую эмоцию. C месяц назад я парковался под эту песню на тачке друга — чуть заехал на бордюр, и радиатор вывалился нахуй (присобачивали потом, чтоб доехать до сервиса). Я до сих пор считаю, что это было ангелическое вмешательство, п.ч. произойди это на трассе, был бы пздц. И с какими-то ангелами slowdive явно шаманят — удивительно долго, ещё с 90х (Нил с Рэйчел вообще знакомы с 6 лет). И вот эти люди стоят передо мной живьём, со своими эфирными гитарами, и космос носится кругом.

(С классическим отставанием от реальности): ходили на ПТВП. Честно говоря, Лёху Никонова знаю больше по стихам, но некоторые песни (например, «Край ночи») люблю нежно. В лайве оказалось невероятно бодро: моментами совсем тяжеляк-тяжеляк, а моментами добротный постпанк. Замечательна гитара Артура Матура с залётами в какие-то дроуны и фидбэки (право, интермедии хотелось послушать подольше). И, разумеется, артистизм Никонова: Дионис Дионисыч то орёт в микрофон, то хватает барабанную палочку и дирижирует (в зале покуривали травку; Никонов: «спасибо, Тбилиси, замечательный запах»), то с каким-то обезьяньим лицом дурачится и показывает толкающие движения; даже стейджайвинг был. А главное – нет и малейшего ощущения сценической ступеньки: будто бы это братишка из соседнего падика, у которого есть такая-то аудитория, просто потому что занимается этим 20 с хером лет. На концерты (кроме своих) я не ходил года 4. В начало слэма я запрыгивал в приличной голубой рубахе (ещё немного телефон пооттоптали); когда слэм был на середине, рубашка намокла так, что только полностью расстёгиваться, — ну а под конец я уже с голым торсом выплясывал (странно, но впервые в жизни).

Прекраснее всего весенний цвет красных оттенков: от бледно-розового до густо-алого. У са‌куры крупные лепестки, на тонких ветках тёмно-зелёные листья. Ветки цветущей глицинии низко-низко падают лиловыми гроздьями чудесной красоты... Цветы грушевого дерева не в почёте у людей. Никто не привяжет к ветке цветущей груши и самого незначительного письмеца. Цветком груши называют лицо, лишённое прелести. И правда, он непривлекателен на вид, окраска у него самая скромная. Но в Китае слагают стихи о несравненной красоте цветка груши. Невольно задумаешься, ведь не случайно это… Вглядишься пристально, и в самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой лёгкий, что кажется, глаза тебя обманывают. Повествуя о том, как встретились Ян Гуй-фэй с посланцем императора, поэт уподобил её облитое слезами лицо «ветке груши в цвету, окроплённой дождём». Значит, не думал он, что цветок груши неказист, но считал его красоту совершенной. Цветы павлонии благородного пурпурно-лилового оттенка тоже очень хороши, но широко растопыренные листья неприятны на вид. Можно ли, однако, говорить о павлонии как о самом обычном дереве? Лишь на её ветках ищет себе приют прославленный китайский феникс. При одной этой мысли начинаешь испытывать к ней совершенно особое чувство. Из её ствола делают цитры, издающие множество сладостных звуков. Никаких слов не хватит, чтобы воздать хвалу павлонии, так она прекрасна. Ясенка — неприглядное дерево, но цветы его прелестны. У них странный вид, словно они сморщились от жары. И ещё есть у этих цветов одно чудесное свойство: они всегда торопятся расцвести к празднику пятого дня пятой луны. Сэй Сёнагон. Записки у изголовья Самое удивительное, что Сэй Сёнагон пишет всё это – подумать только: тысячу лет назад! Когда авторам даже более поздних «Песни о Нибелунгах» (XIII век) или, скажем, «Троецарствия» (XIV век) даже в голову не придёт обратить внимание на муравья, цветок глицинии, кукушку или мотылька. Она же обращает внимание на личное, частное: на своё конкретное переживание, а не на исторический ворох эпоса.   Мне безумно нравится это безнадёжно самонадеянное предприятие: описывать цветы. Ведь когда мы называем цветок по имени, которого читатель не знает (горечавка, например) – то объект описания остаётся смутен (ср. у Лермонтова: «избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были»). Описывая же денотат (объект) сам по себе – мы проваливаемся в совершенную абстракцию (попробуйте описать фиалку, не назвав её фиалкой, и затем дать прочесть человеку, никогда фиалок не видавшему).   Сэй Сёнагон сама же указывает на эту замкнутость слов на слова: ведь не она вводит в литературу соловья, кипарис и проч. – это делает поэзия (в целом, придворная жизнь средневековой Японии довольно формализована: умение сочинить стих де-факто является частью этикета), и при взгляде на цветы — перед её глазами встают строчки. Имена трав в какой-то момент сами становятся предметом описания («какая прелесть цветок "рукоять серпа". Имя это звучит по-деревенски грубо, но китайскими знаками можно написать его иначе: "цветок поры прилёта диких гусей"»). Все цветы, птицы и травы имеют, помимо прочего, ритуальные значения, которые она вспоминает («У дерева юдзуриха‌ пышная глянцевитая листва, черенки листьев тёмно-красные и блестящие, это странно, но красиво. В обычные дни это дерево в пренебрежении, но зато в канун Нового года ему выпадает честь: на листья юдзуриха кладут кушанья, которые подносят, грустно сказать, душам умерших…»). Сэй Сёнагон же, легко касаясь бумаги тушью, продирается сквозь эти готовые описания и вводит в литературу всё то, на что упадёт её взор.   Если ты услышал о каком-нибудь прекрасном, необыкновенном явлении года, то уже никогда не останешься к нему равнодушным, хотя бы речь зашла всего только о травах или деревьях, цветах или насекомых. #читальня

В субботу, 4 июля, днём приглашаем вас на литературный семинар, посвящённый творчеству одного из самых влиятельных и загадочных писателей XX века. Уильям Сьюард Берроуз, писатель-классик, наркоман, маг, агент Ли. Биография, похожая то ли на мифотворчество, то ли на нуарный фильм: убийство жены, героин в Танжере, исполинское влияние на поп-культуру. Кроненберг снимает по нему кино, «Битлз» помещают Берроуза на обложку Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, Кобейн навещает старика. Маргинальные авангардные тексты, через которые прорывается берроузовская космология, галлюцинирующая конспирологиями вирусов. Короткое замыкание КОНТРОЛЯ? На встрече мы попытаемся разобраться в том, как из линейно-традиционной прозы («Джанки») Берроуз вываливается в иномирье экспериментальных монтажных текстов («Нова экспресс»). Как устроен метод нарезки Берроуза и Гайсина? Почему слово — это вирус? Как ворваться в СТУДИЮ РЕАЛЬНОСТИ и сломать монтаж? Приносите с собой СТРАНИЧКУ текста, и мы осуществим берроузовскую нарезку прямо на занятии! Приходите, чтобы не только узнать больше о Берроузе, но и попробовать его знаменитый метод на практике. Встречу проведёт Никита Немцев, писатель, музыкант и эссеист, магистр филологии РГГУ. 🗓 4 июля, 15:00. 📍 Бетлеми, 23. Вход — любая купюра. Зарегистрироваться в боте. Поддержать нас

Когда я читал «Степного волка» Гессе подростком – роман мне показался каким-то… подростковым! А сейчас вернулся к нему с невероятным кайфом. В целом Гарри Гаррисон – и есть такой 40летний подросток. Но очарование Гессе в том, что хотя он (очень многословно) показывает всё отвращение к мещанам, повседневности и пр., он же это отвращение и деконструирует. Прежде всего, через самокомментарии Гарри («но я, безродный степной волк, одинокий враг мещанского мира, живу всегда в самых что ни на есть мещанских домах») и очевидную тупиковость такой элитарной отчуждённости самоубийцы без самоубийства. Через Гермину (даже в имени проглядывает гермафродит: она то мальчик, то девочка; и на финальном балу она сперва наряжена молодым человеком, с которым они осматривают дам) Гарри возвышается над своим снобством, начиная получать удовольствие от уанстепа и танцев, и даже трубач Пабло (по совместительству дилер волшебных микстур) с ним немножко говорит. Замечательно формальное решение, предваряющее появление Гермины, – возникает она чуть ли не к середине романа (при том, что она центральная фигура и без неё никакого движения нет). Читатель к этому моменту уже n страниц находится в эпицентре разочарований и рефлексий Гарри (внутренне самокритичных, но не уберегающих от интеллектуальных капканов) – как и герой, проникаясь ощущением, что ничего, кроме этих самовыговаривающих рефлексий и не будет. По сути, нам развинчивают модерн изнутри модерна, наискивая дорогу обратно в романтизм: но только перепридуманный, адаптированный под материалистический XX век (вместо ведьминого снадобья – кокаин). По роману рассыпаны вставные тексты (сам роман и есть такой вставной текст после комментария издателя-соседа, дающего внешнюю, «мещанскую» перспективу). Но самое замечательное, конечно, когда Гарри Галлер берёт в руки «Трактат о Степном волке» и читает в нём про Гарри Галлера (Новалис, привет!): начинаясь с он, переходя в я, здесь текст снова проваливается в он, но рассказанный кем-то непонятным и явно иномирным. Следуя этим знакам («только для сумасшедших» как рефрен), под наставлением Гермины (юнговские анима/анимус), Гарри идёт совершенно леворукой дорогой: сексуальные практики, вещества, убийство – всё это оказывается нужно для примирения духовной и материальной сущности, чтобы вернуться в столь чаемый романтизм (или же снять его?). А там, в вечности, отлитые в канон Гёте и Моцарты (иконы для Гарри!), свободные от всей шелухи, летают какими-то гоффмановскими воздушными шарами. Единичная личность (инициация через осмеяние ЗЕРКАЛА) раскалывается, равно как и бинарность Волк/Гарри, открывая путь множественности. И всё это обрамляется «записочностью» самого романа, выпадением из ока этого «мещанского» наблюдателя. Всего лишь пара тетрадей, забытых при переезде в мир фантазма – в магический театр Пабло.

В типографию отправлена новая книга серии Neomenia — дебютный сборник Насти Верховенцевой «Все спят не видя сна».🐇🐇 Мир здесь находится в состоянии разрушения и перерождения. Стихии, каждой из которых посвящён отдельный раздел, становятся этапами перехода. 🐇Книга содержит «секрет» — вкладку, оформленную авторской графикой, с переходом на сайт, где размещено центральное произведение сборника: «Комета огонь». Обложка — также в авторском дизайне! 🌟Милена Степанян в предисловии к сборнику пишет: Мир этого сборника существует по законам земли: он преет, тлеет и возгорается. И, как повреждённый организм, стремится к заживлению. Но выздоровление не венчается возвратом к норме, а проявляется в стремлении к неправильному срастанию. Органика тянется к неорганике, кора врастает в чешую, провода — в древесные ветви.  🌟Дариа Солдо отмечает «завораживающее взаимопроникновение, перерождение стихий и материй, обращение вспять привычных физических законов» в книге: Здесь сбиты ориентиры: снег забывает свою форму, сколько ни комкай, а море никак не может определиться, «какого оно сегодня клокочет цвета». 🌟А Лиза Хереш обещает, что ...эта книга может вернуть сны тем, кто давно разучился их видеть. К тому же она напоминает, что границы сна и яви размыты, когда жизнь удаляется от того, чем она была недавно. Читатели Анастасии — спящие домашние звери внутри бычьего глаза.  ...После распада, происходящего в начале книги, появляются предвестия новой жизни. Так, Владимир Коркунов пишет в послесловии: Следуя по миру, который болеет, мутирует и разлагается, теряет память и язык, Настя изо всех сил пытается сохранить чувствительность. Не соглашается отдаться энтропии. Ищет жизнь в распаде — там, где её вроде бы уже нет, — и только в самом конце ощущает контакт. Познакомиться с творчеством Насти также можно по ссылкам: 🐇Тг-канал «все спят не видя сна» 🐇Всеализм 🐇Зеркало 🐇POETICA 🐇полутона 🐇🐇🐇 Редакторы и кураторы серии Владимир Коркунов и Дариа Солдо Предисловия Лиза Хереш и Милена Степанян Послесловия Владимир Коркунов и Дариа Солдо Обложка, графика Настя Верховенцева Логотип Андрей Черкасов Благодарим Марию Лобанову за помощь в издании книги. Готовы выслать критикам pdf — и оформить предзаказ всем желающим🤩 Все спят не видя сна / Настя Верховенцева. — М.: Neomenia, 2026. — 56 с.

В субботу днём, 13 июня, приглашаем на литературный семинар, посвящённый американскому писателю и поэту, ключевой фигуре «бит-поколения» (разбитого поколения). Джек Керуак — автор по-настоящему культового романа «В дороге» (про всякую ли книжку можно так сказать?)) Спонтанный, полный джаза, опьянений и озарений поток текста, ломающий консервативную Америку не меньше, чем сам стиль жизни битников. Роман, отлитый в канон, классический настолько, что остальное керуаковское наследие отступило в тень. «Видения Коди», «Биг Сур», «Сатори в Париже», стихи: меняются пейзажи, имена, духовные концепции, но всё это остаётся частью одного номадического потока. «Чем-то вроде прустовского цикла», как пишет сам Керуак, который он хотел бы собрать в старости. Так в чём же новаторство керуаковского письма? Как он добивается эффекта спонтанности и разговорности? Что находил в нём Делёз? И главное: как эти буквы на бумаге запустили целое поколение лохматых молодых людей, слоняющихся по стране автостопом? Приходите узнать больше о литературе, которая изменила представление о свободе, путешествии и самом процессе письма. Встречу проведёт Никита Немцев, писатель, музыкант и эссеист, магистр филологии РГГУ. 🗓 13 июня, 15:00. 📍 Бетлеми, 23. Вход — любая купюра. Зарегистрироваться в боте. Поддержать нас

В субботу днём, 16 мая, приглашаем на литературный семинар, посвящённый одному из самых заметных писателей XX века — Луи-Фердинанду Селину. Луи-Фердинанд Селин — писатель разительно противоречивый! Большую часть жизни остававшийся практикующим врачом, после…

аудиоверсия лекции