вячеслав барымов | стихи

Педро Пьетри Ода кузнечику (надеюсь) единственная причина по которой я, находясь этим предосенним полуднем в уединении моей подозрительной гостиной позволил себе снова поверить в бога лишь в том, что я неожиданно увидел кузнечика вглядывающегося в мои мысли на столе, который не даёт телефону обзавестись собственным разумом сначала я испугался а потом мне было уже не так страшно при виде этого насекомого собранного из зелёных деталей который явился ко мне прямо в полдень на 39-й этаж в мою бродяжью высотку чудо на 53-й улице кузнечик проскакал все 39 этажей чтобы специально нарушить моё одиночество впрочем, я не возражал после того, как кузнечик заверил меня что он не говорит ни по-английски, ни по-испански ни по-китайски с итальянским акцентом мы быстро нашли с ним общий язык занимайся своими делами я не стану задавать тебе личных вопросов кроме одного: как ты, чёрт возьми, сюда забрался? я раньше никогда не писал стихи о кузнечиках на такой высоте и я знаю, что это не было чем-то что мои несуществующие кисточки для рисования замыслили за моей спиной единственная трава у меня тут – чтобы курить, а не прыгать по ней пока не закружится голова и я не взлечу здесь наверняка какая-то ошибка или, может, кузнечик добрался на лифте до 39-го этажа и зашёл ко мне без стука показать, что кузнечики тоже имеют право хранить молчание и отдавать должное пустыне за своё появление, а не Всевышнему – единственной другой возможной тайне (мой перевод с некоторыми формальными допущениями)

протоки спокойствие придёт не сразу. сначала – облако песка на ладони – держи, пока не затвердеет. а дальше ноги сами вспомнят дорогу. или не так. прислушайся – отзвуки грозы остались в угольках ветвей. они давно знали – сегодня я буду стоять здесь и ждать. конечно, ветви помнят всё, пока на них есть листья. потом – не достучаться, не передать ветром, как быстро стирается твой голос из памяти. обломки воды исчезают в бумажном болоте, забирая с собой теплоту протянутой на прощание руки. расплавленная чешуя зимы посреди лета. (30.07.26)

касание вчера я видел человека со стеклянной шляпой. он был покрыт свинцом и графитом, словно его кожа впитала в себя всю тяжесть (не)возможности нашей встречи. казалось, что за его спиной вырастала тень, хотя знойные мошки полудня всё так же мелькали вокруг моих глаз. вот, кто и правда достоин касания белого цвета – подумалось мне, пока я протирал глаза от солнечной пыли. (30.07.26)

без промедления когда уходят последние силы – останавливается поезд – всё нарисованное рукой человека или то что хотя бы имеет определённый контур зависает под нашим пристальным взглядом как упавшая на пол монета кулаки жары грубеют ещё до удара повсюду жужжание трение спичечных коробков мы сидим нога на ногу в смятой подушке террасы – вчера было скучнее чем мы себе представляли однако этим нельзя испортить сегодняшний разговор пока вечер ещё не успел убежать спотыкаясь о камни на пыльном шоссе эти трещины в стенах вокруг заставили нас сжечь нашу одежду и теперь она напоминает мне то что я всегда хотел увидеть то что теперь розовеет закатными флагами в доме без окон (28.07.26)

*** образ, давно исчезнувший из памяти – бумага плавает в воде с цветами, окрашивается в синий, сиреневый, белый... но проще сразу взглянуть наверх. отсюда видно, как птицы спят на ветвях шелковистого дерева – ночью они прилетают ко мне, садятся рядом и оставляют следы на листах своими лапками. от этого письмо становится легче, словно сейчас взлетит вместе с ними. но они пропадают быстрее, всегда слишком рано для слов «у меня всё в порядке, а как поживаете вы?». остаётся лишь музыка, похожая на всплески звёзд в бассейне ночи. моё дыхание, выросшее высоко в горах, сдувает с них ненужную броню, и в небе слышен звон – как будто ускоряется (но никогда не упадёт) комета... а лучше – напиши за меня этот сон. ведь не зря ты приходишь на этот измученный холм каждый день, словно ищешь глазами тех самых невидимых птиц, укрытых сиреневым шёлком. (27.07.26)

*** согнувшись под покровами земли в ночи всплывает лодка твоих рук ощупывая берега, заросшие ресницами-травой, она находит жемчуг или сон глухой воды, не знающей о жизни вне глазниц не видящей сквозь мрак твой силуэт с поникшей головой и бусины росы на мокрых ветках вдали текут зелёные холмы и нет мне ближе эха, чем туман скользящий через тень твоих волос бегущий вниз, как капли по стеклу впадают в неизвестность время спит лишь озеро да жемчуг на ветвях находят счастье в облаках чужого взгляда (26.07.26)

*** растерянность дрожащего огня погасшие от ветра искры в пустой комнате столетняя стужа на кончике языка сердцевина полудня внезапно темнеет заблудившись в туманности вдоха фосфорический плач занавесок разрушенный дом слова меняются здесь быстрее чем погода снаружи – расплавленный чёрный поток голосов но мне нравится приходить сюда вновь день ото дня исчезая в молчании настежь распахнутых окон (26.07.26)

*** голос капли сорвавшийся с длинных ступеней заката над пропастью тени склоняется наша рука через стёкла – немая палитра покоя швы на розовых щеках весны вдалеке над долиной усталое тело воздушной реки бежит напуганное встречным ветром – прочь от солнца от бледных следов тишины травяного пожара (25.07.26)

*** по мотивам пьесы Андре Бретона и Филиппа Супо «Как вам угодно» серебро твоего голоса отпечаталось на каждом стакане в этой комнате. слова и дальше будут обжигаться о пламя горького имбиря. слышишь? сзади – пролитая ночь, разговоры перевёрнутых вагонов. шелестят пальмы, ещё вчера утопленные в волосах дождя. хотя нам ничего не мешает попробовать заново их разбудить. который месяц уже продолжается бой между солнцем и пустой тарелкой. дорога всего одна – сладкая, как ревность рубиновых поцелуев. почему ты устал? непримиримая жара на перроне усталости, всё вокруг напоминает вскипающую мебель. тюрьма грудной клетки так похожа на моё детство. электрический шелест вокзалов, забытое место в правом нижнем углу, прямо под глазом – подводное зеркало имени. песок подсказывает оправдания, но нам трудно определить их возраст. сухость улыбки. земля – самая древняя любовница смерти. уже никто не сможет вытереть ей слёзы, растёкшиеся по небу, когда оно примерило платье из облачного молока, а на лице горизонта выросли первые родинки. тишина улетит на закате с последними птицами. в каждом доме хоть раз, но раздастся выстрел. (20.07.26)

*** конденсат посторонних звуков, осевший на плёнке дыхания – вот, что пахнет, как память о дымности прошлого лета, но ей не является. внимание перебегает из угла в угол, словно испуганный зверь. кристаллы забытых имён прорастают в тени безвоздушного шкафа. в руках – пойманные плавники, паническая атака осени. из её треснутого сердца рождается буря, но сейчас она не страшнее назойливой мухи. изголодавшиеся пищеводы книг попрятались по болотам, укрываясь от холода белой страницы. ты повторяешь одну и ту же фразу в надежде, что нас услышат, и мы сами становимся теми, кто... – да, мне это очень хорошо знакомо. (17.07.26)

*** многоточия разбросаны по асфальту. ветер услужливо встаёт на четвереньки. мой вытянутый палец – главный враг стрелки часов. на твоих запястьях прорастает иней слуха. зацикленный крик размывает берега извинений. в кратерах вечера дремлют стрекозы. глина боится не только огня. недосказанность раны. в стакане плавают оторванные крылья бабочек – результат неудавшейся жатвы. лестница из попыток. кораблям больше не нужна пристань. даже самые крепкие стены трещат по швам. мы собираем щебень голосов, обменивая их на сны иссушенных деревьев. оставь здесь свою тень, солнце нам больше ни к чему. наслаждайся падением в горле хрипящего сумрака. (16.07.26)

*** случайные вспышки давно забытого чувства – смотреть, как разлитая в воздухе нежность садится на провода. безмолвие, окись прохлады – земля под ногами истоптана ночью. мы вплетаемся бережно в чей-то измученный сон, и там слышим, как перешёптываются сами с собой невесомые дети огня. их зрачки, слегка прикрытые, глядят на нас – через жар осязаем свою уязвимость. не жажда, но сухость воды, изломанные позвонки горизонта. нам приходилось выкапывать и не такое, сжимая спешку утренней волны в ладонях, полных одиночества. да, потеплело. всё ускоряется, но прислушайся к проблескам белых сугробов вдали – поезд времени вскоре позволит нам выйти на следующей остановке. (14.07.26)

*** невозможно долго стоять там, где канаты застывшего света полудня мечтают о трении пальцев, а звук проходящего поезда всегда прилипает к зубам. лучше приляг. здесь осталась одна лишь крапива да резкий спуск (никто пока не осмелился скатиться с этого холма на велосипеде). идеальный момент, чтобы позволить земле выйти из берегов и начать слушать. порой, когда я не могу вспомнить, с чего всё началось, мне кажется, что небо пахнет воском. хотя чаще всего к нам приходит вечерняя скука, богиня пустых коридоров. спина облизана обещаниями жары, изо дня в день мечущей свои копья в улиток – мишеней равновесия. кажется, что больше ждать нельзя. ноги сами начинают повторять шаги, разученные во времена первых танцев и странных улыбок. слова превращаются в дождь, и мне даже не верится, что смерти не существует. но ты остановись, не увлекайся рассказами летнего зноя – пора проявить эту плёнку. (11.07.26)

*** засыпая на плечах у безветрия, они говорили мне о лёгкости, с которой можно пройтись по снегу босыми ногами. смотри, вот едва заметная мышь (огонёк темноты) умывается детским смехом, разлитым по полу. жаль, что расстояние до потолка так велико. главное – мерить его холодной ладонью и не бояться упасть, порезавшись осколками памяти, лунной сестры. но всё же, мой взгляд, прикованный цепями страха к единственному облаку на этом небе, инстинктивно сбегает от центра любого созвездия – те всё равно упадут. лучше пусть вместо них пробуждается каплей рассвета нездешняя музыка, способная прятаться в пульсе ночного прилива и дыме наречий. хотя, впрочем, уже без разницы – обращение к кому-то или во что-нибудь. (08.07.26)

*** взмахом ресницы скосившей пламя заката как две искры перетёртые в лунную пыль из подводного свиста камней вспоминающих терпкий вкус ягоды вечера в постели бирюзового леса безвылазно сидя вперёд ногами продолжая движение наощупь сквозь чьё-то моргание в тяжести сумрака хрупкой кожи гирлянды из листьев залитой бескровностью маски в излучинах времени тлея осколками шума наконец возвращаемся в омут кипящего воздуха (05.07.26)

*** бесстрастно смотрим, как вырастают первые побеги засухи расставляя в знакомом направлении свои опоры из ветра и кашля – ими движет естественный страх перед небом, влагой то есть всем, что может стать из прозрачного синим подпирая друг друга с одного крыла высотой, а с другого – падением это кажется странным, но легче принять невозвратность прыжка, чем пытаться вылепить иные изгибы в поддатливой глине событий подобно птицам, летящим в метре над землёй, не оставляющим траве и шанса на бездействие мы остаёмся с тем, что ещё не успело проснуться, но ты – ты одна закрываешь глаза и видишь звёзды под своими уставшими веками (04.07.26)

*** застыть блуждая по окраине взгляда в низинах памяти собирать на ладонях туман плести венки из лезвий света просачивающихся сквозь пальцы и выкладывать из камней на берегу своё имя чтобы вновь прикасаться к воде не становясь мокрым (03.07.26)

Сегодня в «Ленте» представляем книгу Насти Верховенцевой «Все спят не видя сна» (М.: Neomenia, 2026), в которой мир находится в состоянии разрушения и перерождения. Стихии в ней становятся этапами перехода: после распада, происходящего в начале книги, появляются предвестия новой жизни.   Публикация сопровождается отзывами о книге Лизы Хереш, Алексея Масалова, Дмитрия Аверьянова, Риты Шилкиной, Юлии Подлубновой, Михаила Тимофеева, Вячеслава Барымова и Глафиры Солдатовой.   — Важным отличием её поэтики становится обращение к я-повествованию, соединяющему фантасмагорические нарративы с рефлексией травматического опыта, разработанной автофикциональной поэзией предыдущих поколений. Воплощением такого принципа становится центральная поэма сборника «комета огонь», в которой мотивы утраты, воспоминания о бабушке переплетаются со сложным стихийным материализмом. — Алексей Масалов   — В этих опытах нет возгонки аффектов и радикальной трансгрессии, хотя, казалось бы, они прямо напрашиваются. Тем очевиднее, как авторкой перерабатываются опыты страха, боли, отчаяния, тревоги и т. д., которые не проговариваются, но заговариваются; не обнажаются, но скрываются. Их следов, разбросанных по текстам, оказывается достаточно, чтобы восстановить всё, что так или иначе ощущалось, переживалось и формировало её оптику. — Юлия Подлубнова   Следом представлены тексты Насти Верховенцевой — из разных разделов сборника, пунктиром показывающие путь <мира> от начала распада до возможного перерождения.   *   влюбленный в ветер тащит его за собой поволочь не может прибивает его к ногам, и боль становится податливей ветра. За окном распускаются в десятый раз за день ночные цветы, испытующе смотрят. И зуд как проклятый зоб из пыльцы накидывается на жертв, встречая преграды из сомкнутых неразомкнутых склер, защемленных на память. Я помню, как в первый раз он на меня посмотрел.   Публикацию завершает интервью Насти Верховенцевой с Владимиром Коркуновым о поэзии, поиске своего голоса и вышедшей книге.   — В моей системе координат визуальное искусство кончиком языка дотрагивается до музыки, где музыка соединяет в себе всё самое иррациональное. Она пробивает дрожью, от музыки хочется бежать посреди переполненной улицы от переизбытка чувств; она — сама самое настоящее чувство, в немного даже диком, неогранённом ключе. Визуальное искусство вызывает примерно похожие эмоции, только оно воздействует на нас кадрами: мы как бы входим в чужие глаза на какое-то время, берём их взаймы.   Прочесть публикацию полностью можно по ссылке.