Прагматика трансцендентного

частушечный ритм всегда украшает поэзию

Спросили, что раньше было, до религии. Я не античник, попробую ответить художественно! Ещё раньше, до религиозного фреймворка с его Книгой, было нечто принципиально иное - античность, целостный мир, в котором культура попросту не существовала как отдельная сфера. А значит, не могла быть ни массовой, ни элитарной, ни предметом выбора, ни тем более - предметом спроса. Миф и ритуал не были"продуктами", которые человек потребляет или присваивает. Они были такой же безальтернативной частью жизни как язык, на котором грек думал, или воздух, которым он дышал. Или как наличие у читателя пары ушей (не говорю за всех! :) Никто не выбирал миф так же, как никто не выбирает синтаксис родной речи. Полисная религия (неправильное слово!) не знала единой священной книги, не формулировала догматов и не приставала к гражданам с "личной верой". К тому же, обряд не являлся отдельным от гражданской жизни актом! Элевсинские мистерии, шествие на Панафинеи, жертвоприношение перед собранием - способ полисного существования, неотличимый от заседания экклесии или военного похода. Никто не "выбирал" между Зевсом и Аполлоном - как никто не выбирает между весной и зимой. Гомеровский эпос, исполнявшийся на агоре представлялся формой коллективного самосозерцания, в которой зритель и участник ещё не были разведены по разным сторонам рампы. Хор в трагедии - это полис, говорящий о себе с собой. Человек здесь ещё не выделен из космоса настолько, чтобы противопоставить ему своё частное мнение или свой вкус. Нет персонажей Достоевского с подростковыми вопросами "а верю ли я на самом деле" - сомневаться можно только в том, что предъявлено тебе как нечто годное к проверке. Грек не проверяет, существуют ли боги - он живёт среди них, как живёт среди гор и моря. Задавать вопросы о истинности переживания голубизны и красоты неба, на которое я смотрю сейчас в окно, кажется чем-то не очень продуктивным. Именно поэтому античность не знает проблем с интернализацией, которую впервые запустит религиозный фреймворк с его единственной, замкнутой на себя Книгой и который ещё позже модерн доведёт до предела, превратив веру в личный, приватный, всегда оспоримый выбор. Присваивать здесь попросту нечего: всё уже внутри, не встаёт вопрос "контента", который можно было бы принять или отвергнуть. Чтобы избежать обвинений в излишней романтизации греков - конечно, и религия у них была, и педанты были всякие, и дураки, и тираны, и сомнения в себе, и Сократа, бедолагу, примучали - всё было. Но я верю, что и полнота существования у них была, которая сегодня сильно пострадала. Сразу отвечаю на вопрос возможно ли здесь, сейчас, по эту сторону Гутенберга, вернуться к такому способу бытия? Ответ, по моему, не сводится к стремлению некоторых дурней устроить личные неоязыческие мистерии в духе примордиальной традиции. Нужно поднапрячься и перестать (по возможности) интернализировать контент, начать конструировать себя, скажем так, из себя же. Для свободного мышления вопроса выбора идеологий не встаёт, потому что он не противопоставлен миру настолько, чтобы требовалось как-то переживать по этому поводу. Грек не был наивен, он был целен, так что я не призываю вернуться к дорефлексивному состоянию. Полнота существования начинается там, где человек перестаёт быть зрителем и становится актёром сам. К чему-то такому я постоянно пытаюсь призывать читателей, и о чем-то подобном написано в Крупте (по крайней мере, мне так кажется). Вобщем, выйти надо за рамки модернового невроза, как минимум. Это никому ещё не вредило. Возможно ли это? Я думаю, да. Как это сделать? Не знаю! Думаю, очень трудно. Получилось ли что-то такое у меня самого, раз уж я призываю к этому? Не могу знать! Так что не нужно относиться к лирической вставке цикла о модерне слишком серьезно. Но, снова вернусь к пропаганде, достойным человеком стараться быть надо. А это значит быть равным самому себе (а не "коммунизму - вот такому мужику).

Россиян накрыл кризис среднего возраста. С 2023 года спрос на такую литературу вырос почти вдвое. Самой популярной книгой на эту тему у россиян стала "Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста" Джеймса Холлиса. Пожалуйста, не читайте её - это какое-то говно. У меня есть несколько советов, как у прошедшего этот кризис: 1. Занимайтесь только любимым делом, даже если оно не приносит денег. Вы будете радостны; 2. Читайте хорошую философию - это приучит вас смотреть на окружающее так, как будто вы уже мертвы и всё закончилось. Это бодрит; 3. Не отказывайте себе в радостях жизни (бухайте, танцуйте, веселитесь и т.д.). Жизнь всегда подкинет дерьма, а радость вы можете сконструировать сами; 4. Полюбите искусство, в том числе современное. Бывает, что там выпасаются настоящие таланты. Это вселяет надежду. 5. Сторонитесь идиотов - это заразное!

Если долго что-то кидать в бездну, то бездна может начать что-то кидать в тебя в ответ.

Периодически возвращаюсь в мыслях к людской склонности всё романтизировать. Это ведь одно из лучших изобретений человечества. Романтизируйте на здоровье всё что угодно. Но соответствуйте. Романтизируйте античность, но будьте верными римским отеческим добродетелям. Романтизируйте средневековье, но будьте отважными рыцарями. Романтизируйте нашу Империю, но будьте блестящими гвардейскими офицерами. Романтизируйте Союз, но будьте трудолюбивыми стахановцами. Романтизируйте первобытность, но будьте благородными дикарями. Понятное дело, что есть исключения. Что некоторые вещи могут улететь в деструктивные русло, каким бы возвышенным ни был идеал. Но в целом от романтизации больше пользы чем вреда. Главное только помнить, что другие в вашу игру играть не обязаны. Ну и давать себе отчет, что помимо стороны, которая вам нравится, есть ещё и другая, более тёмная. И всё это я в первую очередь говорю самому себе.

Сегодня в процессе обсуждения своего хобби-проекта придумал новое слово для особо всратого нейрослопа — нейросятина. (погуглил - уже есть, но всё равно хорошо)

Если что, переход от печатной машинки к текстовым редакторам сделал книги редактируемыми. В смысле, можно было править больше одного раза, спокойно двигать блоки и сто раз всё менять. Битлы тоже свои первые альбомы писали без сведения, просто 100 раз пели, и когда получалось без косяков всё и сразу — это была нужна запись. А потом понеслось! В редактируемых книгах автор типа как перестал быть автором, а стал сомелье. Первая книга, написанная так — "Бомбардировщик" Дейтона (рукопись 1970, редактура 1973) на 90-килограммовом компьютере. Быстро стало понятно, что предки Лексикона дают сразу дофига плюшек: — Чистый и эффективный язык. — Можно набросать и потом уточнять. Сколько угодно. — Можно было делать очень быстро, потому что не страшно ошибаться. Писатели типа Стивена Кинга и Тома Клэнси были дико рады новой скорости. Дальше они стали писать как пулемёты. Другие говорили, что теряется душа текста: "Пока вы не пишете карандашом, вы не выбрали слова". В книге "Track Changes: A Literary History of Word Processing" ещё отмечают, что появилось преимущественно женское ассистирование. Первый роман набирала Элеонор Хэндли. В то время работа с компьютерами была программированием, а программирование — женской профессией. У мужчин психика не выдерживала, они слишком невнимательные. В 1978 году писатель с текстовым процессором был частью авангарда (злобным гиком), а к 1984 — уже так делали почти все. Раньше если что-то надо было перекомпоновывать, например, то, пожалуйста, вот клей на бумаге, вот приклеивайте стикеры, а дальше машинистка или вы сами перепечатаете целиком. Стало можно написать сцену из середины раньше начала, выдернуть абзац и вставить через 20 страниц, держать книгу как набор подвижных блоков. О чём думал, то и записал, потом вернулся и сделал нормально. Снизилась нагрузка на память и на поддержание формы. Азимов описывал так: ночь прошла, к утру мозг перестроился. Компьютер, кажется, не изменил литературу в том плане, что не появились новые жанры, стили, вроде, не было существенного качественного сдвига. Да, можно бесконечно искать идеальную фразу, и да, можно не бояться косяков. Киршенбаум писал: машина может и освобождать голос, и стирать его. И знаете, что-то мне это дико напоминает. Никак не могу подобрать слова, что )

Межвидовое соприсутствие и солидарность с нечеловеческими агентами в произведениях русского фольклора