Стихи Рубцовой

В понедельник буду участвовать в поэтическом слэме. Со мной такое впервые, поэтому страшно. Но обещают, что мероприятие интересное Подробности и билеты тут, но можно и бесплатно придти, постоять, поддержать

В уголках твоих губ собрана вся нежность мира. И пока я касаюсь её, кому-то дают 12 лет. Вчера мы обсуждали, что будет, если меня посадят. Свидания дают только супругам, сказал ты. Свидания дают только супругам, подтвердила я. Ты пообещал меня "греть". Но как же так, Разве бы выдержала я 12 лет без нежности всего мира? ___ Меня разрывает от любви и боли. Пишите письма политзаключённым, пожалуйста

От Электрозаводской до Текстильщиков можно успеть прослушать «Знак бесконечность» четыре раза По делу «Крокуса» 16 пожизненных сроков У друзей обыски, у знакомых Все чувства во мне — страх, любовь, влюбленность — смешались, сплелись как с диким плюшем кладбищенская ограда

Из моей ненависти к себе можно было бы выстроить город. Там по ночам не горят фонари, там перекрыт выход к морю, Там фьорды прячут за бегущим по рельсам металлом, И не найти ни одной аптеки, даже если вам очень надо. Там за углом всегда кто-то ждёт, а второй не приходит. Там брошены дети, старики и животные. Там вечно стыдно и страшно, а завтра никак не наступит, Там сотню лет тянется час, что перед утром.

Никогда, никогда, никогда — В темпе вальса кружатся слова И снежок, застилая асфальт Белой простынью. Словно упасть Больше некуда было. Или ждать Больше не было сил. Ни бежать, Ни идти, ни ползти. Только в этот Застеленный снегом асфальт Сделать шаг и упасть, как в кровать. И теперь обнимают тебя то снега, то листва, но не я. Ты в стране земляных червяков, Я в стране сумасшедших дедов. Зарастает крестами земля, В темпе вальса кружатся слова: Никогда, никогда, никогда.

Ярмарка Сезонная ярмарка похожа на девушек из моего села: Всё самое лучшее на себя. Клубни картофеля отполированы, как новые башмачки, Пёстрым узором разложены зелень, томаты, баклажаны и кабачки, По подолу прилавка фрукты, орехи, мёд и даже вино. Судорогой дружелюбия сковано продавца лицо, он поёт, Что всё лучшее выращено им для меня, Только в подписях то, что по мне другая страна. Родными полями пахнут мясные ряды и, покинув их, хочется ещё долго плакать и бежать с этой земли.

Вода Я чувствую успокоение от мысли о смерти от урагана, цунами, стихии. Происшествия если случившегося и не без влияния человека, то хотя бы не напрямую по его вине. Я чувствую успокоение от мысли о смерти не от чьих-то конкретных рук, не во время войны. Просто однажды нас выкинуло на берег из тела матери, а теперь вода забирает тебя обратно в недра земли.

Она успокаивает себя, мол так просто люди не гибнут. И тут же вспоминает — гибнут. Именно так: просто, быстро, без звука люди гибнут, уходят под воду времени, мелких бытовых дел и обстоятельств не издавая лишнего, как тонущий человек, чей рот и легкие уже заполнены водой и там больше нет места звуку.

Я тут прошла в один хороший тамиздат, но всё же хочу издать сборник текстов в России, не смотря на и до того как Уже есть пара идей, но вдруг я не знаю про какие-то хорошие свободные издательства, где могли бы пойти на печать моих стихов? Если вы их знаете или у вас есть ещё какие-то мысли по теме, напишите, пожалуйста, сюда

«Не надо меня жалеть, я здесь самый счастливый!» – Кричал дед в приступе белки и падал на пол, Снося за собой хрусталь, сервиз из тарелок С цветочной каёмкой и бабушкины салаты. Слюна текла на ковёр не вполне персидский, Хоть и убеждал в обратном Арсен на рынке. Его топтали не разуваясь врачи, собутыльники, Обоссывали коты, а он продолжал лежать. Лежал на своём. На избранном ему месте. Пытался хранить цвета: жёлтый, синий и красный, Которые жгла апельсиновым светом люстра, Хрустальное достояние бабушки. Хрустальная не любила, когда внимание Переходило с неё на кого-то в комнате. Обвешанная подвесками, как пакетами баба на рынке, Она звенела, гудела и угрожала. Особенно ей не нравился этот персидский: Яркий, чужой и с хитрым узором по краю. Хрустальная его день за днём выжигала. Дед возвращался угрюмый и сразу немного в короне. Три дня бабуля гордилась, что он не пьёт. На четвёртый день дед напивался в слюни И кричал, что он граф, а мы жалкий сброд. Ковёр постарел не скоро, но резко, как человек. Схуднул, потускнел, покрылся проплешинами, как никем не любимый кот. Он больше не радовал цветом и даже не злил хрусталь, А узор его чуть распустил щенок. Хрустальную вынесли на помойку через два дня, Следом за выжившим из эпохи ковром. Оказалось, она была даже не из хрусталя: Просто красиво выплавленное стекло.

Великий человек смотрел в окно, И пусть мир не кончался её паркой Зелёного, болотистого цвета С карманами, в которые бы поместились Все версии истории их отношений, Полгода сессий у психологов, таблетки И самые не жизнеутверждающие мысли, Пусть за окном не Карфаген, а только Начавший линьку в лето город Размером в три торговых центра да раз в квартал большую новость, Всё же один из вариантов мира Заканчивался именно на ней. Смотреть в окно приятнее на равных.Твёрдость взгляда, как и походки обретается с хожденьем Сначала вдоль кроватки, стенки, близких, А дальше от. Великий человек смотрел за горизонт, А мне казалось, что сквозь линяющую в лето серость проступает кирпич стены за нашим когда-то общим окном.

Пять запрещенных букв, Одно запрещенное слово. Парень следит за губами Девушки с огромными черными стрелками. Женщина с большими пакетами с хлебом, бананами и замороженной рыбой. Мальчик с разбитым локтем, парочка мнется у стенки. Поезд в сторону центра не берет пассажиров. Просьба отойти от края, хотя бы от края платформы. Мальчик трогает пальцем кровавую корку на локте. Девушка с черными стрелками смотрит на время. Девушка с черными стрелками думает: может не правда? Может, всё — сон собаки? Может, фильм пропаганды? Топорный сценарий с хорошими и своими со злыми, плохими чужими. Мальчик сдирает корку. Больно и интересно. Пара у стенки ищет в какой им стране уместно Есть пиццу, спорить о вечном и заниматься сексом. Женщина смотрит на руки уставшие, немолодые, Красные от пакетов, совершенно чужие. В канале, где ищет пара место для себя в мире, Новое сообщение. Группа хороших и юных убила плохих и старых. Не всех и не сразу, но зато самых главных. Объявили свободу и молодость, уничтожили злость и старость. Значит, снова можно есть пиццу и заниматься сексом. Всё у всех хорошо, всё и везде уместно. Поезд пришёл. Брать в уставшие руки пакеты. Ехать в сторону центра и дальше. Дальше — дом, собака и дети. Парень смотрит на губы девушки. Девушка смотрит на время. Мальчик стирает густую, бордовую каплю с локтя, Заходит в вагон, садится справа от парня с девушкой, Слева от женщины, то есть посередине. Пара, которой уместно есть пиццу и спорить о вечном Знает, что неуместными стали теперь две вещи: Старость и зло. Одиннадцать лишних букв, Два запрещенных слова. Счастливая пара едет в вагоне С парнем, девушкой, мальчиком, очень уставшей женщиной, Слегка запрещенной женщиной, в поезде в сторону центра. __ сентябрь 2022

Ты говоришь, мы прорвемся, и это, конечно, правда. Мы прорвемся как дамба под Орском, уничтожая людей, бессмысленно, по недосмотру других, нещадно. И как будто немного в качестве мести. За равнодушие, за отсутствие взгляда, слова, действия и идеи не ради чего-то большого, громкого, окупаемого, без принципа купли-продажи вещей. Мы прорвемся, как прорывается ярость после годов тирании. Дома, в станице или стране. Мы утопим надежды и вдруг станем поводом для солидарности и борьбы за мир, а не. Мы прорвемся. Выйдут из берегов реки инсты. Мы появимся в новостях и заполоним телеграмы, Прогрохочем, как хохот подростков на ночной улице в первые теплые дни. И бесславно подохнем, как инфоповод через неделю.

где-то внутри меня спят два мента они видят сны, как мы в костюмах омоновских, или кто там штурмует норд-осты? стоим в сцепке на одной из замерзших улиц. замерзших и замерших. в холоде, страхе, перед ударами по чужим и по нашим. и по тем, которые не чужие, не наши и не черно - белые. эти, пожалуй, отхватят первыми. где-то внутри меня спят два мента они видят сны, где мы мелкие. где играем в одной, но не песочнице. поднимаем одной рукой яблоки и кидаем в чужих. и всё черно - белое. середины нет, есть два лагеря. баррикады нет, есть два лагеря. правил тоже нет, зелень в яблоках. хватай их, кидай и не думай, что дети смертные, люди злобные. дети вырастут. люди выпустят из рук яблоки. вложат длинные полимерные в синий бъющие. где-то внутри меня ждут два мента видят крики твои слышат слезы твои крошат зубы твои в белый остров в крови спят и видят они, как из кожи проступят красно - синие яблоки. где-то внутри себя я убью два мента ____ 2021

Тепло и не страшно на окраине генофонда. Ожидание папы, когда в городах останавливали чеченцев. Плевок в шею: Вы захватили Норд-Ост, а еще ты жидовка. Прогулять вместе с мамой музыкальную школу. Моцарт мертв, а на улице снегопад. Ночь в лесу у подножья фьорда, Плечи несли в гору 30 килограмм, а лучше бы голову. Зато было сложно. А значит немного красивей. __ Снова старое, 2021 На фоне поднимающейся волны ксенофобии флешбечит в детство, и это не самые приятные воспоминания

Пьяный матрос кричал: «нет никакого моря! Я сто раз покидал причал, прошёл тыщи миль, сменил пять судов. Разругался с тремя капитанами, дрался с боцманом, харкнул в рожу коку, проклял всех моряков. Я сто раз покидал причал. Я пытался броситься за борт. Только нет никакого за. Ни штормов, ни ливней, ни волн. От борта до борта — пустота. Как от меня до тебя. Моря нет, они врут. Врут себе, врут тебе, врут друг другу. Смотрят вдаль, трут бинокли, собирают провизию, учат новых штурманов. Якорь вверх и вперёд! В никуда!» Он кричал, плакал, пил и бил о мостовую бутылки. Как огромный уставший корабль в лучах солнца в несвежей тельняшке. Я шла мимо на пляж, где играют в мяч на песке, снимая ботинки. Дети строили замки из сухого песка, на шезлонгах лежали родители. Пирс был в криках людей и чаек. Не хватало звуков воды. Ни волн, ни брызг. Я смотрела туда, где могло бы когда-то начаться цунами. Но цунами не было, и я просто прыгнула вниз. ___ 20.02.23, повторяюсь

Юра, мы всё проебали. Космос, заводы, леса. Видишь, на горизонте красная полоса? Это не солнце садится, солнце давно зашло. Это горит Жар-птица, взятая в кольцо. Её долго ловили. Шли по квартирам, домам, Дачам, а самые ушлые даже по монастырям. В той гонке рождались семьи, дети росли, Передавались тетради с описанным ходом войны, Рецепты супа из птицы и способы дольше хранить Волшебное мясо. Обещано было накрыть стол от края до края, обещано было позвать каждого, даже солдата уже не способного встать. Пока же кормили хлебом. Пока всё больше ложились в землю уставшие дети. И не было края войны. Неделю назад закат полыхнул и стало темно. Затем залп света сжёг тех, что держали кольцо. Остались воронка, немножко обугленных перьев и пара людей. Суп скис на третий день.

По ночам я вспоминаю Тбилиси. Лай собак, духота, мошкара на первой квартире. Комната с разрушенной стеной на второй. Мы считали её балконом. Плохой интернет, отсутствие денег на обратный билет и работы. Гречка, сахар, кофе. Иногда мы покупали муку, и я пекла блины или оладьи, а может маленькие бисквиты. Я делала всё, что можно сделать из муки с водой. Флекс только появился в нашей жизни. За пару часов нашла квартиру уехавшего на месяц друга. Рушить в ней было нечего и он разрешил вписаться с собакой. Ссоры из-за травы. Ненавижу, когда говорят, что она – не наркотик. Твоя депрессивная фаза, моя депрессивная фаза. Я на диванчике монтирую клип. Ночь. В этом районе собак почти не слышно, и Флекс спит, раскидав по моим голым ляжкам щёки. Посапывает. Смотрю через дыру в стене в окна соседей, на заваленные всяким хламом балконы. К шести утра я достаточно выдохнусь, чтобы заснуть. В восемь ты встанешь гулять собаку, не купишь себе сигарет и притащишь мне горячий шоти. Я рада, что это прошло, но по ночам я хочу туда. В комнату без стены, в приятную прохладу южной ночи. На ободранный диван где спит уже наш, хоть мы и не сразу это поняли, пёс. За два часа до рассвета. ___ «Как хорошо мы плохо жили», до чего же Рыжий прав

На похороны старика несли цветы. Проросшие в Голландии тюльпаны Даже представить себе не могли Такой компании. Дул ветер, капал дождь. Было не пасмурно, а просто серо. Будто забрали горе, слезы, боль, Оставив только пустоту и стены. В надраенных до блеска сапогах Маршировали юноши с венками. В цвет роз пылали щеки, вырывался пар Из ртов с потрескавшимися губами. Один считал за честь нести венок в первых рядах. Другой мечтал, что на его смерть будет Плакать не меньше женщин. Третий желал снять правый до блеска надраенный сапог. Четвертый ждал, когда закончится мероприятье, чтоб ускользнуть в объятья возлюбленного. В толпе стояла с рюкзачком С эмблемой партии тирана Девчушка в ярко-голубом Пальто за неимением другого одеянья. Из времени, а не идеи, Из возраста, а не согласия, Она испытывала волнение, Восторг, и страх, и трепет разом. Зажатые меж темно-красных роз, Засыпанные соболезнованиями и хвоей Лежали неуместные цветы. Был снят с ноги надраенный сапог. И выдохнул работник телеканала, Опубликовавший залежавшийся на полке некролог.

Волчьей ягодой раскраснелись соски и губы. Я целую тебя и чувствую, будто предки мои, кочевники, дошли наконец до своей земли.