Свинцовые белила

«СКАЗКОЙ» НАИЗНАНКУ СОРОКИНА: СПАСЕНИЕ В ЧЕМ-ТО ДРУГОМ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) В финале трое русских классиков, сочинившие когда-то на нашу голову первоисточники этих Ваниных видений, сообщают ему, что он достойно прошел все три испытания (или, как они выражаются, «поприща»). Они сделали его своим персонажем – и Ваня сделал именно то, чего они от него ждали. Впрочем, может быть все наоборот – персонаж навязал писателям свою волю и только тогда они поняли, о чем им на самом деле нужно рассказывать. Самое время выполнить обещанное: отправить его обратно, в довойну, где мама, футбол, такса и дед с домино. На последней паре страниц Ваня именно туда и попадает и все на месте: и суп, и папа с пивом, и домик с верандой в сад. Да вот только одна беда: вокруг этого ничего нет – вакуум, безвоздушное пространство. Главное обвинение, которое обычно предъявляют культуре постмодерна и, кажется, метамодерна, заключается в том, что она избегает этической однозначности и ясности, категорически не желая следовать правилу «говорите только да или нет, а все остальное от лукавого». Ну так вот Сорокин в «Сказке» это преодолевает: наш Иван вначале достойно послужил злу, а потом – в полной мере исполнил все, что хотела от него русская (и не обязательно только она) литература. Все испытания героя волшебной сказки в гостях у Льва, Федора и Антона он преодолел. Но в награду получил только пустоту – буквально. ЦИТАТА: «С Нюлькой в руках пошёл к калитке. И вдруг увидел, что за калиткой этой — пустота. Просто пустота. И цвет у этой пустоты — как у пустоты. Пустотный, никакой. Протянул Ваня руку вповерх калитки — и пальцы его исчезли вмиг. На зад руку отдёрнул — живые пальцы. Снова попробовал — нет руки. И не больно совсем руке в пустоте. И не холодно, и не жарко. Вернул руку из пустоты — рука как рука». Один из столпов литературы ХХ века, Борхес, писал, что Вселенная – это библиотека, в которой мы проводим жизнь, путешествия в поисках книги, каталога или расшифровки загадочных слов. Так аргентинский классик сформулировал главный постулат культуры недавнего прошлого: жизнь и этическое через эстетическое, или, выражаясь словами другого классика, Айрис Мердок, «выше искусства ничего нет». А Сорокин отменяет эту идею. Он наглядно и вполне без всякого лукавого, только через голые «да» и «нет», показывает, в какой точке ты окажешься, если решишь, что можно все поправить и вернуть обратно, в довойну и в нормальность, служа эстетическому и идя на поводу у авторов книжек. Ты окажешься там, где (как написал еще один современный классик, да продлит Господь его дни) «пустота в пустоте ни о чем». Классики не спасают, не надо питать надежд. Настоящая отмена литературы, и, как по мне, так самый важный ее посыл вот в чем. Продолжая борхесовскую аналогию, библиотеки уехавших брошены и больше недоступны, розданы букинистам или заперты за семь замков. А у тех, кто остался, собрания книг или горят в «сбросе боеприпаса с БПЛА» или трещат под ногами майора в списке запрещёнки. Поэтому лучше бы не ходить в библиотеку за ответами на проклятый вопрос «как мы сюда попали?» в книжках, а начинать изобретать что-то новое, чтобы найти новые смыслы и не оказаться в лютой пустоте финала «Сказки». Ее автор уже начал это делать.

«СКАЗКОЙ» НАИЗНАНКУ СОРОКИНА: СПАСЕНИЕ В ЧЕМ-ТО ДРУГОМ (извините, порядок постов поломался, починил все обратно!) Литературу и в целом искусство часто наделяют полномочиями наставника и спасителя рода человеческого, считая, что стоит лишь приникнуть к этому источнику, как быстрое спасение гарантировано. Культура постмодерна, начиная с последней трети ХХ века, с разной степенью усидчивости и энтузиазма развенчивает эту опасную и вредную иллюзию. Но никто не произнес этот приговор яснее, чем Владимир Сорокин в только что опубликованной повести «Сказка». Сказка это особенная – сказкой наизнанку, потому что ведь как устроена «нормальная» сказка: главный герой отлучается из дома, попадает в лес, а из него – в царство мертвых, где проходит испытания, справляясь с ними при помощи волшебного помощника. Все преодолев, он возвращается обратно в мир живых и получает награду – например, царство с царевной. А в маленькой повести Сорокина персонаж движется строго наоборот, а в награду получает кошмар, о котором лучше вообще бы ничего не знать. В начале книжки главный герой (разумеется, Иван) живет как раз-таки в мире мертвых, в котором, по канону, всегда бывает не зачин сказки, а ее кульминация. Экспозиция книжки – пост-апокалипсис, который, конечно же, случился после обычной для Сорокина ядерной войны: люди грызут отбросы в землянках и роются в помойках, надеясь найти там хоть что-то от праха старого мира. Иван, преодолевая обычный сказочный лес, приходит на Малакию-Свалку, но, вопреки ее названию, плотскому сладострастию предаться отказывается, да и с чревоугодием и прочей роскошью тоже не очень выходит. Случилось вообще все наоборот: на этой обещающей тридцать три удовольствия помойке он откапывает нечто, что нельзя трактовать иначе, как откровенное зло (по крайней мере все, мы произнося имя этой находки – я тут его писать не буду – имеем в виду обычно какую-нибудь лютую гадость). Иван этого зла слушается и делает в точности то, что оно просит. А дальше волею Сорокина происходит хитрый трюк и персонаж «Сказки», повинуясь злу, становится персонажем в квадрате. Потому что наш голодный и тоскующий по убитым войной родителям Ваня на своей шкуре познает, что это такое – быть героем уже не сказки, а классической литературы. В традиционной волшебной сказке у нас есть подвал с демонами или изба Яги на курьих ногах, у Сорокина их вполне себе заменяют книжки Толстого, Достоевского и Чехова. Больше всего на свете Иван мечтает вернуть себе довоенную нормальность и оказаться в своем прежнем мирном доме, где папа с пивом смотрит футбол, такса Випка тычется влажным носом в шею, а мама варит суп и зовет к столу. Помните, как у Глуховского начиналась бесконечная эпопея про метро – выступил по телеку президент и с тех пор нет больше ни супа, ни мамы. Из такого пост-апока Ваня как раз и пришел и теперь ему нужно выжить в хрестоматийных книжках, чтобы выполнить сокровенное желание. Или наоборот – отмыться от того зла, которому он послужил и попал в литературное услужение. Ваня попадает в три книжки. В первой он спаситель, странник-наставник (как раз из Толстого или «Откровенной книги странника», с примесью ужасного бунинского эротизма), тот, кто несет свой крест, не сворачивая, прямо через огонь. Во второй он соглядатай, странный двойник, зыбкое отражение в каналах Санкт-Петербурга, разоблаченный филер. В третьей, где помимо очевидного первоисточника разыгрывается фантасмагория из Введенского, Хамса и Ерофеева, прямо «Елка у Ивановых» в космосе, он драматург и ваятель гротескного будущего, где в ходу валюта «илон».

КНИГА О ТОМ, КАК ЖИЗНЬ ПОБЕЖДАЕТ СМЕРТЬ Спустя несколько недель после того, как Россия напала на Украину, в моей тогда еще питерской квартире на Петроградке Саша Скочиленко играла на флейте моей дочке. Алиса, которой тогда не исполнилось трех с половиной лет, запомнила - и до сих пор не забыла - ее голос, цветную одежду и смех. Еще буквально через неделю после этого Сашу заковали в наручники у дома ее друга и началось чудовищное и позорное "дело о пяти ценниках". Саша, у которой проблемы с сердцем и которая не может есть почти никакие обычные продукты из-за целиакии, два с половиной года провела в питерских сизо в условиях, близких к пыточным. У этой истории - редкий для наших дней счастливый конец. Усилия адвокатов и международной команды правозащитников, журналистов и друзей Саши увенчались чудом. 1 августа прошлого года художница была освобождена во время первого и как бы не последнего обмена политзаключенными. Все это время Саша рисовала и писала дневники. Графикой в своем неповторимом стиле и своим уникальным языковым методом описания повседневности она день за днем запечатлевала то, куда она попала и что ее окружало. Так появилась на свет эта книга в издательстве Freedom Letters. Тюремные дневники Саши в прозе и рисунках - пример того, как творец и художник преодолевает мертвую гнилую ткань бытия даже если эта мертвечина заключает его в кандалы. Это вечный конфликт любви и творчества - и тех, кто пытается уничтожить все живое и прекрасное, нацепив на себя мундиры прокуроров и тоги судей. Эти жмуры всегда уверены в том, что они взяли вверх, отправив художника за решетку. Но в конечном итоге художник и творец всегда одерживают победу. "В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу!" - смеялся над такими ловцами людей Пьер Безухов. История Саши и ее книги дает надежду на то, что те тысячи российских и украинских политзеков (среди которых есть и художники, и писатели, и музыканты) выйдут из путинских тюрем - даже в нынешние темные времена, когда надежды совсем уже почти нет. А вот здесь про книжку чуть-чуть рассказал ее соавтор.

(всех с днём рождения великого чувака, без которого мир бы был тусклее и который мог бы сегодня дожить до своих 85, если бы не издевательства в советской психушке на Пряжке) Представь, что война окончена, что воцарился мир. Что ты еще отражаешься в зеркале. Что сорока Или дрозд, а не юнкерс, щебечет на ветке «чирр». Что за окном не развалины города, а барокко города; пинии, пальмы, магнолии, цепкий плющ, лавр. Что чугунная вязь, в чьих кружевах скучала луна, в результате вынесла натиск мимозы, плюс взрывы агавы. Что жизнь нужно начать сначала. Люди выходят из комнат, где стулья как буква «б» или как мягкий знак, спасают от головокруженья. Они не нужны, никому, только самим себе, плитняку мостовой и правилам умноженья. Это -- влияние статуй. Вернее, их полых ниш. То есть, если не святость, то хоть ее синоним. Представь, что все это -- правда. Представь, что ты говоришь о себе, говоря о них, о лишнем, о постороннем. Жизнь начинается заново именно так -- с картин изверженья вулкана, шлюпки, попавшей в бурю. С порожденного ими чувства, что ты один смотришь на катастрофу. С чувства, что ты в любую минуту готов отвернуться, увидеть диван, цветы в желтой китайской вазе рядом с остывшим кофе. Их кричащие краски, их увядшие рты тоже предупреждают, впрочем, о катастрофе. Каждая вещь уязвима. Самая мысль, увы, о ней легко забывается. Вещи вообще холопы мысли. Отсюда их формы, взятые из головы, их привязанность к месту, качества Пенелопы, то есть потребность в будущем. Утром кричит петух. В новой жизни, в гостинице, ты, выходя из ванной, кутаясь в простыню, выглядишь как пастух четвероногой мебели, железной и деревянной. Представь, что эпос кончается идиллией. Что слова -- обратное языку пламени: монологу, пожиравшему лучших, чем ты, с жадностью, как дрова; что в тебе оно видело мало проку, мало тепла. Поэтому ты уцелел. Поэтому ты не страдаешь слишком от равнодушья местных помон, вертумнов, венер, церер. Поэтому на устах у тебя эта песнь пастушья. Сколько можно оправдываться. Как ни скрывай тузы, на стол ложатся вальты неизвестной масти. Представь, что чем искренней голос, тем меньше в нем слезы, любви к чему бы то ни было, страха, страсти. Представь, что порой по радио ты ловишь старый гимн. Представь, что за каждой буквой здесь тоже плетется свита букв, слагаясь невольно то в «бетси», то в «ибрагим», перо выводя за пределы смысла и алфавита. Сумерки в новой жизни. Цикады с их звонким «ц"; классическая перспектива, где не хватает танка либо -- сырого тумана в ее конце; голый паркет, никогда не осязавший танго. В новой жизни мгновенью не говорят «постой»: остановившись, оно быстро идет насмарку. Да и глянца в чертах твоих хватит уже, чтоб с той их стороны черкнуть «привет» и приклеить марку. Белые стены комнаты делаются белей от брошенного на них якобы для острастки взгляда, скорей привыкшего не к ширине полей, но в отсутствию в спектре их отрешенной краски. Многое можно простить вещи -- тем паче там, где эта вещь кончается. В конечном счете, чувство любопытства к этим пустым местам, к их беспредметным ландшафтам и есть искусство. Облако в новой жизни лучше, чем солнце. Дождь, будучи непрерывен -- вроде самопознанья. В свою очередь, поезд, которого ты не ждешь на перроне в плаще, приходит без опозданья. Там, где есть горизонт, парус ему судья. Глаз предпочтет обмылок, чем тряпочку или пену. И если кто-нибудь спросит: «кто ты?» ответь: «кто я, я -- никто», как Улисс некогда Полифему.

...Жизнь стала какой-то гиперреальной. Разрушения и страдания теперь видны и осязаемы, от них не закрыться уже очарованием волшебных историй, которые ведут тебя вечером куда-то, в один бар, потом в другой, потом в темный дом, потом на берег сумрачно сияющей реки – в увлекающее, в котором можно почувствовать себя героиней картины, романа или фильма. Реальность виднеется за. Нужна новая фантазия, чтобы подпитываться ею. Нужна новая история открытий... В этом тексте журналиста и климатического эксперта Ангелины Давыдовой очень хорошо отражено, какой запредельной путаницей и хаосом воспринимается мир с того момента, как Россия напала на Украину.

ДЭВИД БИРН И «ВЗРОСЛЕНИЕ НАОБОРОТ» (Мне тут сказали, что аудитория хочет постов про музыку, особенно такую, под которую хорошо работать, так что буду иногда писать про любимые пластинки) 17 июля 2004 года на Дворцовой набережной Санкт-Петербурга я встретил Дэвида Бирна и ему тогда было ровно столько, сколько мне сейчас. Он ехал на велосипеде, потому что для него это было обычно и привычно, и он поступал так во всех городах. Бирн двигался на собственный концерт в Манеже Кадетского корпуса рядом с Университетом. Маршрут великого музыканта был более или менее понятен. Бирн в славные 1990-е годы прикупил квартиру где-то в переулках неподалеку от Исаакиевской площади. Создатель Talking Heads дружил с питерскими музыкантами и разными тусовщиками и регулярно шлялся в Питер – на выставки, концерты и просто так. Я посмотрел на велосипедиста и решил, что и мне тоже пора, но зря – никто никуда не спешил, саундчек продолжался несколько часов, все задержалось надолго. Да и прекрасно, потому что, как оказалось, это был один из самых прекрасных концертов, на которых я был в своей жизни, а такое стоило придержать и не торопиться. Бирн играл песни с альбома Grown Backwards, этот CD через пару недель мне подарила близкая подруга, которая специально съездила за ним на техно-рынок «Юнона». Вы помните, что тогда мы слушали лазерные диски, которые покупали в специально отведенных для этого местах? Я гонял этот диск, наверно, лет пять, пока не перешел окончательно на iPod и жалею, что во время последующих семи переездов не сохранил вкладыш от пластинки. Grown Backwards это та музыка, которую можно бесконечно слушать на репите, под нее можно работать, думать, читать или смотреть в окно поезда. Сочетание нескольких вещей делает пластинку совершенной. Прежде всего, изысканный, рафинированный, очень «музыкантский» и при этом совершенно не скучный и не тягомотный мелодизм Бирна. Недаром для этого альбома он перепел две классические арии - Au Fond du Temple Saint (из «Искателей жемчуга» Бизе) и Un di, Felice, Eterea (из «Травиаты» Верди). Очень сильные эмоции и напряжение при большой сдержанности и лапидарности. Голос, который лично на меня действует, как приход солнца на всякую растительность. А еще альбом делает великим игра Tosca String. Это четыре невероятные техасские девушки, которые на скрипках и виолончели играют что угодно, от танго до Баха. Они не просто создали струнное звучание Grown Backwards в студии, но и поехали в мировое турне, добравшись в 2004 года и до Питера. После этой пластинки Бирн записал еще несколько прекрасных альбомов. Но все-таки они не были такими масштабными по звуку и замыслу. Там не было Tosca String. Для меня лучшая музыка – это та, которая переключает из любого текущего момента в какой-то идеальный мир, где как раз именно эта музыка и процветает. Та, которая раздвигает границы повседневности и показывает то, что Набоков называл «волшебной изнанкой жизни». Grown Backwards – великий пример такой музыки.

Пока у меня пауза из-за завала в работе, хочу горячо посоветовать вам дружеский подкаст, где две женщины обсуждают разные книжки. Так и называется "Эти женщины читают". Вот тут про литературу о женщинах в ГУЛАГе - очень важный мир и взгляд, то, на что мало обращают внимание. А вот тут про сексизм в привычной всем классике. Подписывайтесь!

КРАВЧУЧКА, СТАКАНЧИКИ ГРАНЕНЫЕ И ПУСТЫЕ ПОЛКИ (Внезапно мне подарили идею внепланового поста о реалиях португальской жизни, которые напоминают то, что я помню о детстве в СССР. Я насчитал десять штук приветов из позднесоветской жизни, но может кто- то еще что вспомнит?) 1. Сумка на колесиках – чтобы еду из магазина везти, а не тащить в руках или на плечах. В португальских супермаркетах есть специальная парковка, где их можно пристегивать на цепочку. В части постсоветского пространства такой куль называется «кравчучка». 2. Кассы с кнопками, на которые давит кассир. Приезжают сюда некоторые из разных там стран развИтого финтеха и пытаются заплатить телефоном. Ага. Местный мелкий бизнес не особенно любит те деньги, которые не бумажные. И правильно делает, учитывая некоторую ненавязчивость работы местных банков. 3. Загадочные кафе без еды. Вполне обычное дело в СССР, откуда ж там было взяться продуктам. В Португалии перебоев с едой нет и причина в другом: тут все точки общепита специализированы. Где-то можно только кофе выпить, где-то кофе с тостом, где-то еще пожарят кусок мяса, но уж больше в меню вы ничего не найдете. А выбор – удел заведений рангом повыше. 4. Длинные полки с соком в кафе. Напоминает о том, что когда в СССР никакой еды в магазинах не было, сок в стеклянных банках-то уж там непременно выставлялся пирамидами. 5. Странные магазины железок. Это когда на подоконниках и полках выложены разные части плит, элементы полок, детали шкафов и прочее, и прочее. Нигде такого не видел, только в детстве и в Португалии. 6. Заборы. Ими любят перегораживать куски пространства в португальских городах без какой-то очевидной необходимости пресекать движение пешеходов. Обычно эти заборы стоят тут лет 50 и никто особо не парится. 7. Заброшки. Они, кажется, руинированы тоже лет по 50. Такое до сих пор можно найти почти во всех небольших российских городах – это наследие СССР никуда не делось. Тем, кто редко выезжал дальше Домодедово или Пулково, такое в диковинку, они думают, что Россия вся целиком в порядке. 8. Очереди. Их очень любят устраивать португальцы, но совершенно не по той причины, по которой они были в СССР, где «выбрасывали» дефицит и к нему прирастал «хвост». Просто португальцы очень общительные, никуда не торопятся и им необходимо все обсудить с кассиром, водителем или продавцом. 9. Воспоминания о бедности. Они очень живы в португальцах. Одни хорошо помнят, как при Салазаре и сразу после далеко не на каждого ребенка в семье находилась пара ботинок, а уж штаны были одна штука на все сезоны. Других от голода увезли во Францию. Обращаются с этими воспоминаниями в двух странах совершенно по-разному. В России случился культ жратвы, высшее воплощение которого – миф о лучших в мире ресторанах четвертого года войны. А португальцы просто скромны в пищевых привычках и довольствуются малым, но вкусным. 10. Кофе в стаканах. В СССР мутную жижу наливали из бочки с краником в пирожковых. В Португалии такой дринк называется galão. Его очень любят ругать понаехи, особенно те, кто из страны лучших в мире ресторанов. Но на самом деле он далеко не повсеместно ужасен, просто португальцы не считают нужным запариваться, чтобы правильно обращаться с кофе, который такого обращения не прощает и хиреет вкусом. (посты про пластинку и книгу Навального последуют)

(В голосовании победили не книжки и не музыка, но гулянки, про них и речь) КАШТАНОВО-КАБАНЬИ ГОРЫ И СЛАНЦЕВЫЕ ФОНТАНЫ В Португалии есть две замечательные штуки и таких, кажется, нет больше нигде – поправляйте меня, если это не так. И я сейчас не про сардины и портвейн. Я про levadas и Aldeias do Xisto. Место, где встречаются обе вещи, называется Talasnal - одно из лучших мест на земле ever. Левады – это длинные оросительные каналы, как правило, пробитые в скалах и снабженные узкой дорожкой или мощеным барьером вдоль течения. Вообще считается, что это особая штука Мадейры, но и в Talasnal их полно. Aldeias do Xisto – это сланцевые деревни: из хрупкого податливого серого камня в них сложены стены домов, ограды пастбищ, бортики левад и резервуары с фонтанами. А также лестницы, которые тут почти везде заменяют улицы, потому что Talasnal лежит на довольно крутых склонах Serra da Lousã. Горы изрыты дикими свиньями, которых обязательно увидишь, если в сумерках сидеть на неприметном склоне над распадком. Между эвкалиптами, каштанами и дубами левады по склону горы ведут от одной сланцевой деревни к другой. Идешь себе по каменному бортику, слушаешь, как шуршит ледяная горная вода и выглядываешь, что там дальше замелькает между скал или среди толстенных дуплистых стволов. Там водится полно всего: гудящий ветряк, башня замка, трактор, который валит эвкалипты для местного ЦБК. Не беда что валит, они растут, как сорняки, а беда, что растут вместо дубов. Судя по развалинам в широколиственных рощах, здесь когда-то жило много людей, а теперь часть деревень необитаема, в других много заброшек. Но я езжу туда почти десять лет и вижу, что сланцевых руин становится все меньше, их аккуратно приводят в порядок и делают из них маленькие гостевые домики. С 2016 года цены выросли минимум вдвое: тогда такой домик сдавали за 50 евро, а теперь от 100 евро еще поискать. Talasnal стал модным, тут появились гесты с бассейнами и садами за 300-400 евро в сутки и куча кафе. Десять лет назад кормили в одном только месте, оно работало три дня в неделю по вечерам. Зато как-то раз в лесу мы как-то раз сошли с левады на полузаброшенную площадь почти необитаемой деревни и там нашелся дискобар с портвейном. Сколько хотите, столько и оставьте, сказали нам, имея в виду деньги. Не обязательно, что такое встретится вам, но в каждой из Aldeias do Xisto есть вымощенный сланцем пруд с источником в виде рыбьей или жабьей башки, лабиринты между домами и тайные углы с гирляндами ежевики. Но заблудиться в лабиринтах невозможно. Как и везде в Португалии, дорожки между деревнями расчищены и снабжены указателями, ограждены страховочными тросами, деревянные ступени лестниц отремонтированы. А если вам ни в коем случае не нужно сворачивать на тропинку, дорогу преградит внушительный яркий крест на камне или стволе – идите, мол, в другую сторону. Когда идешь по деревне, внутри с виду заброшенного дома начинается копошение, шевеление, с треском распахиваются выкрашенные рыжим ставни и исконная сланцевая жительница скажет: «Боа тарде!».

ЗАСТЫВШАЯ РОССИЯ ПОЛЯРИНОВА (ПРОДОЛЖЕНИЕ) КОМУ БУДЕТ ВАЖНО. Тем, кто бьется сейчас над проклятым вопросом – как и почему все это случилось и стало возможным. ЦИТАТА: Никто не подумал, что это не просто мертвые дети в полях, вполне возможно, это чьи-то дети. У них есть лица, на них одежда – возможно, кто-то их узнает, если мы опубликуем фото. Так мы и сделали: выложили архив на сайт, в стиле «пропал ребенок» с подписью, если, мол, вы узнали кого-то, напишите нам. Никакой награды мы не обещали, но наутро на моей почте было около трехсот писем, через двое суток их количество перевалило за три тысячи. Оказалось, некоторые женщины видят в кадаврах своих умерших детей, считают, что это именно их дети. И такие случаи не единичны. Так мы узнали о новом виде психического расстройства: ССГ – «синдром смещенного горя», экстремальное проживание утраты или вины через одушевление мортальных аномалий. Пережившие утрату люди начинают видеть в кадавре черты почившего родственника – сына, дочери, в редких случаях племянников или даже друзей детства.

ЗАСТЫВШАЯ РОССИЯ ПОЛЯРИНОВА Я прочитал наконец-то «Кадавров» Алексея Поляринова и этот текст не понравился мне настолько же, насколько сильно понравилась другая его книжка, «Центр тяжести». TW: не читайте дальше, если не хотите про разные ужасы. На мой взгляд, «Кадавры» - пример блестящего замысла и скомканного исполнения. Концепт ну прямо очень хорош, хочется любоваться. Если взять одну только идею этой книжки, то, кажется, можно было бы написать стихотворение или рассказ (или перфоманс с этими самыми кадаврами в музее современного искусства). Но воплотить идею в продолжительный текст, кажется, оказалось сложнее. А идея прямо очень хороша: случилось что-то такое в России (ой, а что случилось?) и все страна оказалась усеяна статуями мертвых детей. И вот на этом месте хочется застыть, до какой же степени это круто. Но вот дальше уже не очень круто. Потому что застывает тут не только читатель, но и автор, не договаривая дальше собственного замысла. Складывается ощущение, что Поляринов решил написать книжку-загадку. Сам по себе это прекрасный прием, но он должен работать. А бесконечные загадки без ответа этот текст никуда не двигают. Во-первых, остается не выясненным вопрос, мертвые ли они? А может быть не мертвые, а может быть не они, а мы, или не все мы, а только некоторые. Мне кажется, этот момент, на котором точно нельзя было останавливаться. Во-вторых, статуи детей пытаются достучаться до тех, кто не статуи, разбрасывая вокруг себя соль. Эта соль действует как химическое оружие, отравляя все вокруг и постепенно убиваю страну, в которой разворачивается повествование. Автор сказал это и остановился. А какой бы богатой темой могло бы быть и какие повороты можно было бы придумать. В-третьих, очевидно, что мертвые или не мертвые дети каким-то образом взаимодействуют со всеми остальными, а также с главными героями книги. И хочется узнать как, но ответа на этот вопрос тоже нет. Кадавры - сами по себе, а все остальные - тоже сами по себе. Но, в четвертых, кажется это взаимодействие приводит к тому, что жители этой «России» начинают статуи мертвых детей уничтожать, придумав наконец-то особенно изощренный способ. Это какой-то момент бога из машины: внезапно привезли кучу технику и взорвали, чтобы соль больше не отравляла. Здесь хочется узнать больше про мотивы тех, кто это делает, кто защищает или пытается защитить детей, а также мотивы тех, кто (кажется, по замыслу писателя это так) ничего не делает, чтобы предотвратить. В-пятых, хочется знать, а в чем вообще все так провинились, чтобы вот так все было? Мне кажется, что вот без этого момента книга просто очень сильно теряет. В-шестых, это роуд-новел. Но никакой мотивации именно так выстроить хронотоп не видно. Как будто бы напрашивает ответ – какое-то исследование статуй и выяснение, что вообще ждать. И вроде бы как этим должны заниматься герои. Но не занимаются. Наконец, в седьмых, крайне удручает чрезмерная сорокинщина «Кадавров». Которая тут уже выглядит, как карикатура в четвертой степени (то есть карикатура на карикатуру на карикатуру на карикатуру. Или гротеск на вот все это же в той же степени). В итоге, книжку жалко, потому что большой замах и ожидания и много чего хочется увидеть про Россию из того, что обещано вначале – но увы, ничего этого там не обнаружилось. В отличии, повторюсь, от «Центра тяжести».

САЛМАН РУШДИ И ВОЙНА «Чума на оба ваши дома» - этот шекспировский эпиграф Салман Рушди поставил к самой, наверно, лучшей книге о том, как и почему вспыхивают кровавые междоусобицы и к чему они приводят: «Клоун Шалимар». В индийском штате Кашмир, что отделен…

НА ВЕЛИКЕ К НОРМАЛЬНОСТИ Свой предыдущий велик я купил в памятном многим питерским спортмагазине на Садовой (это фасад Апрашки) в 2000 году, с первой же более-менее нормальной зарплаты. Стоил он, как сейчас помню, огромные для того года 6000 рублей, звался Author, на нем я объездил песчаные холмы между Лемболово и Сосново и прочие углы Карельского перешейка, побережье Залива, террасы над Окой под Серпуховым и все набережные Москвы-реки. Сейчас на нем узбекский мальчик развозит пиццу или суши или что там развозят по Москве, он купил велик у меня на 20-м году его веложизни за те же 6000 рублей. На днях я проехал 30 километров на новом велике – впервые за 2,5 года жизни в Португалии. Мир, как видишь его с велосипеда – совсем не тот, каким видишь его откуда угодно. Особенно если это велодорожки на севере Португалии, которые построены на месте бывших железных дорог – и поэтому это плавное движение без сильного набора высоты. Поэтому здесь не только велосипедисты, но и дети на роликах и самокатах. Закрытая узкоколейка, которая возила пассажиров 150 лет, до 1990-е годов, дает ни с чем не сравнимый опыт: велосипед вдруг оказался на месте поезда. Крутишь педали мимо семафоров и табличек «Осторожно, поезд!» и под каменными мостами, с которых свисают длинные побеги чего-то ползуче-растительного. А также мимо бывших станционных построек, которые встречаются тут двух типов: заброшенные, с провалами вместо окон и в крыше и кустами плюща – и отреставрированные, превращенные в кафе. Всегда есть где попросить свежевыжатый сок, кофе с молоком и яблочный пирог. В какой-то момент дорожка идет по косогору над бесконечными полями с каменными амбарами, вдали – холмы, внизу – разноцветные узоры посадок, от ощущения полета захватывает дух. Доехать можно до океана (а потом еще по другим дорожкам – вдоль океана, и где-то сесть на метро/электричку, чтобы не крутить педали домой, потому что до побережья больше 35 километров в один конец). Велосипедная узкоколейка не по-португальски ухожена, следы свежего асфальта и краски (на этом месте я вспомнил, что когда я в последний раз катался по дорожке вдоль Залива в 2022 году, от Солнечного до Приветнинского, она была в ужасном состоянии, вся в буграх и трещинах). На пересечениях с автодорогами – оградки, чтобы машина не заехала, всюду разметка и указатели, чтобы кто-то случайно не уехал не туда. Хотя не туда уехать невозможно: по сторонам либо виноградные плантации и апельсиново-лимонные рощи, либо рыже-желтые скалы, либо заросли сорняков-эвкалиптов (но какой дух от них!), либо огороженные пастбища с утками, овцами и коровами. Вообще, когда едешь несколько часов между деревень по португальской субурбии, то очень проникаешься тем, насколько же это трудолюбивая кормящая себя страна. Всюду бесконечные ряды теплиц, поля, сады, тут трактор выворачивает комья чернозема, здесь вносит удобрения и кругом кто-то блеет, мычит, блеет и гагакает. Только аппетит дразнит все это, а он и без того разожжен велотрипом. Ближе к закату начинают вопить петухи, в деревне, чьей околицы на секунду коснулся трек, завели гармошечную музыку – там наверняка собрались местные бабульки и дедки и учтиво танцуют друг вокруг друга. Прямо посреди дорожки, между картофельным полем и мощеной площадью со старой церковью, сидит кот и не обращает никакого внимания на меня, он занят важным делом: сосредоточенно умывается лапкой. Такие велодорожки - ценнейший актив Португалии и их сотни километров: узкоколеек было много, в 1990-е их сломали, в 2000-е стали делать маршруты для велосипедов. Та, по которой я ехал, ведет через агро-субурбию и редкие рощи, но есть и другие: через горы, с набором высоты около километра, по старым каменным мостам над ущельями, туннелям и дубовые леса. Это все задание на лето.

БЛЭКАУТ КАК ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ Четвертый день пытаюсь сформулировать свои ощущения от произошедшего в Испании и Португалии в понедельник. Сильная сторона этих стран – расслабленность, увлеченностью жизнью и умение ей наслаждаться. Здесь и нет в помине ценности напрягаться и упахиваться ради каких-то благ, которые неизвестно будут или не будут. Или наоборот – для преодоления опасностей и угроз, которые неизвестно реальны ли или призрачны. И это, конечно, очень хорошо, потому что это создает очень приятную дружелюбную обволакивающую атмосферу. Это буквально исцеляет тех, кто приехал из агрессивного российского мегаполиса, в котором бежать вверх по эскалатору, орать и хамить и ехать джипом по тротуару – норма жизни. Сразу начинаешь замечать то, что жизнь вообще-то не из подвигов и трудов состоит, а в ней есть вот горы, цветы, океан и радость окружающих. Которые тебе улыбаются и по каждому поводу говорят «любовь моя». Именно поэтому испанцы и португальцы во время блэкаута пили, пели, играли музыку, жарили мясо и гуляли в парках и на море-океане. С другой стороны, по нынешним временам нужна какая-то грань, и если расслабленность и радость от жизни переходит за нее - это уже отдает детской беспечностью. Праздник хорош, когда стране и людям на самом деле ничего не угрожает, а сейчас так сказать нельзя. И поэтому сильно удручает, загоняет и панику и уныние то, что во время блэкаута власть и государство вообще никак не проявили себя. Знакомые из Америки, где нередки разные катастрофы, говорят, что там бы уже ездили по улицам и в матюгальники сообщали, что и как, предупреждали бы. Потому что полное отсутствие информации о том, что происходит в мире, на протяжении восьми часов – сильно бьет по психике. Которая хотела бы также искренне, как местные жители, поверить в праздник – но что-то ему мешало, может быть трое детей, может быть директор Кремля. Ну и конечно полевые кухни с горячей едой и раздачу воды на улицах тоже хотелось бы видеть. И чуть больше общественного взаимодействия, чем общественный выпивон в парке - помнится, например, в Питере во время теракта в метро все, кто был на машинах, развозили людей по городу, когда транспорт встал. Может быть, здесь такое и было, но и не видел и не читал об этом. Поэтому для меня все происходящее сильно напоминало книжку «Праздник непослушания»: взрослые ушли, делаем что хотим. В этой книжке, помнится, дети, быстро поняли, что во взрослой скучной жизни тоже есть неоспоримые плюсы – взрослые, например, умеют делать так, что молоко не киснет, а болезни излечимы. Расслабленным португальцам и испанцам, кажется, предстоит все-таки понять, что праздник заканчивается: на Востоке война, на Западе измена, придется больше тратить на оборону, безопасность и прочие скучные вещи. Вопрос только, как быстро и какой ценой достанется это понимание.

Но были и те, у кого не могло быть праздника в этот день, и это - работники португальской железнодорожной компании Comboios de Portugal. На понедельник они назначили забастовку, грозя парализовать движение поездов по всей стране. Оно и было полностью парализовано. Но в этот день у бастующих точно не было рычага давления на португальское правительство, которое и в лучшие времена для таких акций не особо прислушивается к работникам. Что-то кроме пива в нашем районе могло предложить одно-единственное кафе: на двоих — две холодные сосиски с горсткой риса и нарезанные помидоры, посыпанные морковкой. При этом с балконов и террас тянуло ароматом мяса на углях: кто-то жарил для себя, кто-то — чтобы накормить соседей. В одном из районов Порту в парке устроили барбекю для всех желающих, кто мог прийти со своим мясом. А в лиссабонском Парке Наций, где вокруг жилые кварталы, на неожиданный выходной разошлись по домам сотрудники всех кафе — кроме одного, с русскоязычными поварами. Те жарили мясо без перерыва, несмотря на то что по португальской традиции кухни не работают с 15:00 до 19:00. На третьем часу блэкаута на улицах перестали попадаться люди, уткнувшиеся в мобильники – связь иссякла почти везде. Пришло очень интересное и давно утраченное ощущение "расскажите мне что происходит" - стал ловить себя на мысли, не выбежать ли на угол купить бумажную газету «твердый знак». Но ларьки, конечно, тоже были закрыты. Исчезла любая возможность узнать, что происходит в мире. Не прорвались ли русские танки через границу? Не высадили ли десант в портах? Хотя если подумать — зачем? Мир всё равно не узнает. Передать картинку не получится. Гораздо большей проблемой казалось то, что поликлинику закрыли без объяснений — куда идти тем, у кого был приём? Русские танки рано или поздно выбьют. А к врачу тут ещё попробуй попади. "Школа работать будет, даже если электричества не дадут, но в этом случае в обед забирайте ребенка и кормите сами – у нас еды не будет", - предупредили вечером родителей. А в детской балетной студии долго думали, но все-таки провели класс, при свечах мобильных телефонов и без музыки, просто с «раз-два-три-четыре». После заката, около 20:30, из моего окна освещенной оставалась только городская больница на холме. А за входной дверью в квартиру всё чаще доносились вздохи, пыхтение, возгласы — не всем легко давался подъем на 12-й этаж. В 21:25 по всей Португалии дали свет. Тишина разорвалась бибиканьем, аплодисментами, криками, а темнота — фейерверками: в каждом доме тут припасено несколько на случай праздника. Наутро, во вторник, стало ясно: паника не улеглась. Местные жители тащили домой канистры с водой, сумки из магазинов, разгружали битком наполненные багажники. Парикмахер Кристина, которая стригла меня в тот день, трижды роняла ножницы и говорила, что не спала всю ночь и очень тревожилась — глаза были красные. С родственниками и друзьями смогла связаться только утром. «Это всё — война», — повторяла она.

Решил возобновить канальчег и изменить его: он будет не только про книжечки, но и про всякие наблюдения за окружающей действительностью, которые уже почти никто не читает в фейбучеке. Им, похоже, уже никто не пользуется. ДЕНЬ КОГДА НА ПОЛУОСТРОВЕ РАБОТАЛИ ТОЛЬКО РУССКИЕ Любимую пластинку Foxtrot группы Genesis я включил в понедельник в 11 с четвертью – под нее хорошо думать про цифры, которые нужно было исследовать для текста. Минут через 15-20 был запланирован рабочий созвон. «Как только подключусь, сразу поставлю альбом на паузу», - думал я. Но зум не хотел меня пускать, а через пару минут попыток подключиться музыка выключилась и колонка погасла. На часах было 11.35. Дальше день был расписан по минутам, а к вечеру нужно было успеть в поликлинику (запись здесь за два месяца минимум) и отвести дочку на балет после школы, паузы с интернетом была совершенно некстати. Я открыл телеграм и увидел, что в самый вверх моего списка пробились несколько испанских групп, на которые я подписан. Сразу увидел сообщения, что в Галисии погасли светофоры, а в Валенсии остановилось метро. Первая мысль была о том, что странно: я же вроде не в Испании, меня-то за что. Вы уже знаете, что это было, но я-то ещё не знал и на всякий случай побежал наполнять все ёмкости водой. У меня ее так и не отключили, но большей части Браги и соседнего Порто повезло куда меньше. Обычно в доме что-то да сготовлено, но это был не тот день - выходные по случаю наступления лета были проведены за городом. В наличии было несколько холодных варёных картофелин, граммов 200 сыра и столько же вареной колбасы. Колбасу нужно было спасать в первую очередь. Ну и вообще как-то решить проблему обеда. Но первая проблема поджидала уже за дверью: лифт не работал, а у меня 12 этаж. «Блэкаут дал мне знание о том, что я могу поднять по 15 кг на каждую руку», - сказал знакомый из Порто. Большинство кафе на районе закрылись почти мгновенно. Как и разный мелкий бизнес вроде мастерских или парикмахерских - но в одном барбешопе выставили кресло на улицу к свету и не теряли долю рынка, сразу видно, кому тут нужны деньги, кому нет. Несколько мелких лавочек на районе продолжали торговать - только за наличку или отпускали в долг, записывая суммы в блокнотик. А вот что написала в одном из закрытых чатов русскоязычного комьюнити переводчик Елена из Порто: «Меня сегодня отпустили из соседнего кафе (меня там не знают, я только сказала, что живу рядом) и 46 евро чека и «занесете как дадут», потому что в момент оплаты моя карта не не сработала. Обожаю этих людей, обожаю». Банкоматы повсеместно умерли, но вот из крупной розницы выстоял Lidl, в котором даже кассы самообслуживания принимали карточки – говорят, крыша его от гребенок до ног покрыта солнечными батареями. Это было единственное место в моем в районе Браги, где не требовали наличку. Но пробиться туда было сложно: очередь была не только из людей, но и из машин. Когда я пришел - на второй час блэкаута - все горячее из кулинарии уже расхватали и приканчивали колбасу и воду. Но почему-то была забита людьми здоровенная зона между входом и кассами. Люди всюду лежали на полу как на вокзале, где уже давно отменили все поезда. Беглое изучение ситуации показало, что лежали они не просто так, а в направлении розеток -телефоны заряжали. Не случись блэкаута, я и не знал бы об этой особенности Lidl, который оказался удобно автономным, как бункер диктатора. Ближе к пяти-шести вечера стали закрываться и эти оплоты цивилизации. Но те кафе, что не поддались искушению закрыться сразу, сделали кассу на легендарном португальском пиве Superbock — полтора евро за бутылку. Почти все бросили работу и ушли гулять, поэтому редкие работающие веранды были забиты праздношатающимися и пустыми бутылками. Веселье — повсюду. А ведь ещё на прошлой неделе носили траур, по Папе. На севере Португалии плюс 25, и в стране внезапно начался фестиваль, которого не было в календаре. Если бы электричество отключили всего на неделю раньше, когда ночами было плюс 7–10, страна без центрального отопления всерьёз бы замёрзла.

Наши домашние разговоры про далекую Россию, в которую теперь трудно поверить, потому что в ней стали сажать за анекдот и за картинку в телефоне, и она кажется пародией на плохую антиутопию - эти наши домашние разговоры удивительно стали напоминать разговоры Мартына и Сони из романа Набокова "Подвиг" про далёкую мрачную страну Зоорландию, которую герои романа выдумали. "Страна была скалистая, ветреная, и ветер признан был благою силой, ибо, ратуя за равенство, не терпел башен и высоких деревьев, а сам был только выразителем социальных стремлений воздушных слоев, прилежно следящих, чтобы вот тут не было жарче, чем вот там. И конечно искусства и науки объявлены были вне закона, ибо слишком обидно и раздражительно для честных невежд видеть задумчивость грамотея и его слишком толстые книги. Бритоголовые, в бурых рясах, зоорландцы грелись у костров, в которых звучно лопались струны сжигаемых скрипок, а иные поговаривали о том, что пора пригладить гористую страну, взорвать горы, чтобы они не торчали так высокомерно. Иногда среди общей беседы, за столом, например, — Соня вдруг поворачивалась к нему и быстро шептала: “Ты слышал, вышел закон, запретили гусеницам окукляться”, — или: “Я забыла тебе сказать, что Саван-на-рыло” (кличка одного из вождей) “приказал врачам лечить все болезни одним способом, а не разбрасываться”. Ну и про современную книжную цензуру в нашей современной Зоорландии в "Подвиге" очень хорошо сказано: тюремный запах советских библиотек.

Меня удивляет, что у людей ещё остаются силы и мысли на товарищеский суд над Бродским. Поэт реконструировал (возможно, деконструировал), создал и продемонстрировал тип сознания имперца и шовиниста, ненавистника одной нации и страдальца по великой державе. Он сделал это так мощно и ярко, что мы обсуждаем это до сих пор, ломая копья. Вообще-то это его эстетическая задача - создавать и препарировать миры и души. А что он там при этом на самом деле думал и полагал, кого любил и кого не очень- вообще дело сто пятнадцатое. Артисты вообще часто бывают неприятные люди и мизантропы, особенно после пыток в советской психушке и депортации из любимого города в одних примерно трусах. Стихотворения 'Дорогая я вышел сегодня из дому поздно вечером..." это по другому поводу в полной мере тоже касается. Другое дело, что сейчас все это пожилое поэтическое поэтизирование не имеет ровным счётом никакого значения. Когда наступит мир, мы об этом, возможно, вспомним и подумаем, как и о проблеме "на квасе или на кефире". А сейчас важны те стихи, которые пишутся сегодня, а ещё важно, как остановить сатанинство, а не бесконечное обсуждение по кругу равен ли артист тексту и заложенным в нем месседжам, или нет, и важно ли это. Когда вы спорите с голосами из текста, вы становитесь его персонажем, а значит, теряете трехмерность, переползая из объёмного мира на лист бумаги. Сейчас нам всем лучше бы сохранять плоть и кровь, они ещё очень понадобятся

Про Джонатана Франзена и «Перекрестки» (продолжение) Все бы это было хорошо и достойно Большого Американского Романа, но, на мой взгляд, с «Перекрестками» случилась неприятная история – в них все недостоверно художественно и не соответствует критериям goals of fiction, смотри первый абзац. Многодетный священник сперва перессорился со всей церковью и изменил жене с прихожанкой, а также чуть не лопнул от гордыни (спасает детей, спасает навахо), но потом, когда в беду попал его ребенок, он такой ррраз, поумнел за час и тут же, даже душа не приняв (sic), влюбился в жену обратно. Банальная коллизия, достойная любовного романа в яркой мягкой обложке, но не Франзена. Хочется сказать «не верю». То же самое можно сказать про многих других персонажей «Перекрестков». Например, про коварную соблазнительницу священника, которая выполняет отведенную ей функцию, но не имеет содержания и мотивов поведения (есть какие-то намеки, но этого мало), а потом вообще исчезает после патетического момента. Про юную подругу музыканта, которая вначале хочет плясок и разврата, потом - сюрпрайз! – узрела Христа, а закончила свой жизненный путь в 19 лет счастливой семьянинкой и молодой матерью. И все это без должных объяснений – зачем? почему? Нет ответа. А еще – про коллегу-священника, который вначале прогнал главного героя из церковного подросткового клуба, а потом проникся к нему и, по Евангелию, вымыл ему ноги. Про схему в голове женщины «похудею и жизнь свою заново придумаю – сразу обратно полюбит». Про это столько раз уже писали, что хочется каких-то новых идей и нового знания по сабжу. Про пропитывающую весь роман древнюю борьбу долга и чувства – почему автор выбрал именно его для конфликта? Про то, почему смутно упоминаются то БАР, то еще какие-то психические расстройства персонажей, но автор, кажется, быстро о них забывает. И все это, и многое другое неубедительно, ходульно, беспричинно, ничего не сообщает нам об устройстве головы персонажей и причинах, по которым они делают выборы, и, в общем, не содержат в себе правды, а значит и красоты тоже. Поэтому я не понимаю, почему «Перекрестки» уже объявили лучшим романом Франзена. Запоздалый дисклеймер: романы Франзена «Поправки», «Свобода» и «Безгрешность» я считаю совершенно великими. И да, чуть не забыл. Моя главная претензия к достовернсти художественного мира Франзена – у него все, решительно все женщины кончают легко, быстро и беспроблемно. В последний раз история литературы встречала такое у Аксенова Василия. Но что простительно автору 1960-х годов, точно непростительно романисту в 2021 году. Не льсти себе голубчик, хочется попросить.