хризантема | стихи

где тебя похоронили, я не знаю, знаю только где ты умерла. в белом ветре на исходе мая, в пушкина и бродского стихах. прозвенел звонок для девяностых, сигаретный пепел на столе застывает ледяной коростой – холодно. надень бронежилет. отогреть в снегах тайги солёной больше нет ни поводов, ни рук. я тебя не знала, но запомню, мой большой и необъятный друг.

алан мой хороший друг и проводник в мир истинной поэзии: я ещё не встречала людей, настолько по-настоящему, не понарошку чувствующих её, понимающих, как она устроена, почему это хорошо, а это выдумано, даже если аргумент звучит "это надо чувствовать". одному Богу известно, сколько он всего прочитал и осмыслил (это дело большое), но я очень рада, что он решил теперь этим делиться в роли наставника и что такой курс вообще случился если вам интересен современный поэтический процесс, стихосложение, поэзия, имена, ключи – аналитический и чувственный аппарат, позволяющий открыть для себя своих авторов, вам очень стоит присмотреться к этому курсу. такого наставника можно желать только самому доброму другу

Недавно прошедший вечер, посвященнный жизни и творчеству Парщикова показал, что, по крайней мере, Махачкалинский читатель заинтересован в поэзии нового времени. Это радует. Очень радует. Наша команда достаточно долго готовилась к открытию лаборатории. Разумеется, программа со временем претерпевала изменения, но в конечном итоге она вышла такой, чтобы абсолютно каждый человек, вне зависимости от того писатель он или нет, получил бы не только большой объем новых знаний, но ещё и увлекательный опыт. на протяжении всего курса и в дальнейшем у нас будет удобный для всех канал связи (чат в тг и/или любом другом мессенджере), в котором мы будем сохранять все материалы, чтобы вы могли к ним возвращаться. Ну и личные сообщения для каждого будут открыты по любому вопросу и в любое время. Для участикников лаборатории, пишущих стихи, предусмотрена дополнительная учебная программа (по желанию), со своими перспективами. Без каких-либо доплат, разумеется. Предварительный формат проведения: оффлайн. Если вы живёте не в Махачкале, но попасть на курс хотелось — не стесняйтесь заранее нам написать. Если формат изменится, то мы сможем заранее вас об этом проинформировать Так же не забывайте о лаборатории Магомедрасула Мусаева. Талантливый, невероятно талантливый артист, глубоко понимающий все тонкости своей профессии. Он не просто талантливый артист, но и замечательный наставник, всецело отдающий себя любимому делу и способный поделиться этой любовью с вами.  Номер для связи: +79894448976

гоголь-центр немного не дожил до десяти. я правильно считаю? полугода мне не хватило, чтоб к тебе прийти. мешали сон, учёба и погода. теперь по тропам мимо, на восток лежит мой путь, но скорбен я, как дети твои. поёт им демодок, грустит феак. сыграй мне снова третью.

где сейчас ты, сашенька горчилин, сад вишнёвый юности моей? женщиной какой-нибудь починен? успокоил дикую сирень? съехал из побитой коммуналки, а друзей, как жемчуг, разбросал? или отвернулся вóдой в прятки, и боишься открывать глаза? я теперь в том городе, где ночи ватой синтетической полны, а любить возможно без побочек... можно было б. не было б волны, что твой сад, почти что лебединый, вдруг смела в предмартовский мороз. где сейчас ты, сашенька горчилин? гоголь. риторический вопрос.

А на улице лежит снег круглобоким одеялом с мягкой, новорожденной корочкой инея. Утро, день, вечер, ночь – зима. Январь. Пустые улицы, забывающие заснуть с рассветом фотоны фонарей, исчезнувшая с неба плёнка атмосферы, что только из-за мутного зрения младенца не можешь разглядеть вакуум Великого Ничто; или, если зимняя спячка не скашивает родителей депрессией и низким гемоглобином, оказываешься на улице, может, всё-таки видишь Его – и от этого кричишь. И никому не можешь рассказать. Носишь в себе свой январь, хрустальное небо, отрицательную яркость звёзд, дым, родительский сон, полумрак зала, скромный свет на полу, молчание, нити облаков, длинные сиреневые вечера, сожжённые ещё в ноябре, как спички, деревья, новогодние рисунки из прошлого века, пандусы, отсутствие ветра, мозаику советских построек, места, где гуляли родители, когда тебя ещё не было, старые керамические игрушки, стеклянные игрушки на ёлку, ёлку – наверное, в то время ещё живую, – ангину, сон, бесконечный, близкий к летаргическому, сон, отсутствие Солнца, огромную смеющуюся Луну, ту самую коробку от печенья для ниток, книжную пыль дедовской библиотеки, колючие свитера, морозную свежесть покрывал. Невыразимая прозрачность. Потому я никогда не смогу рассказать о январе так, чтобы меня поняли: он неуловим до несуществования, тонок до абсолюта, и вместе с ним таким становлюсь я, несловесным, нефизичным, как вакуум Великого Ничто, отпечатавшийся чернотой в младенческих колючих глазах.

наскальным отпечатком на ладонь ложится свет проехавшей машины и тут же шелестит "меня не тронь, я предваряю вопль петушинный" я пропускаю свет сквозь пальцы вдаль, и свет течёт по стенам словно время и оставляет бледную поталь на дне зрачков свидетелей настенных.

с тех пор, как мы расстались, тарки-тау не стала ниже. стали мы с тобой прелестными объектами, как жижек трактует невозможную любовь, а я трактую небо над парижем. не быть нам океанами, что вдруг друг друга, прикоснувшись, не коснулись. не завершится наш солёный круг взаимодействия: так атомы решили, и по ночам я не могу уснуть от силы отвращения подушки, от пенелопства к женихам её. с вершины нам не спуститься ни дождём, ни так, и если мы когда-нибудь дождёмся и осиянный встанет в небе знак изогнутой вопросом цифры восемь, даруя нам шестой, седьмой — восьмой день сотворения, день нашей с тобой встречи, то что бы ты сказал? ведь галоклин неоспорим, хотя и происходит тихое смешение, галактики вращаются. шутя. тарки стоит. минуя расширение. 26 мая 26

что мы наделали, бобби, что нам теперь заря, бледная копия этой огромной смерти? что нам теперь матери, жены, отцы и дети? что нам теперь сказать, почему живём? что мы наделали, бобби, я ничего прекрасней в жизни не видел, в смерти не видел, больше нечему удивить мои кости, бобби, бобби, бобби, правильно это всё? мы покорители мира, хозяева света, аз есмь граница, есмь разрушение границ, аз есмь дарение и забирание права на жизнь, аз есмь, почти, бобби, Бо- еси, бобби, Бо. только зачем нам после свидания с раем жить? разве что ад продолжать, чтобы снова, чёрный на красном, контраст, снова создать эту встречу. раз ад — другие, уничтожим других, и бесконечный рай снова и снова, снова и снова. только в третьем часу утра я бужу свою мичи криком. и вся жизнь произносится перед глазами мигом. когда я бреюсь, лампочка в ванной мерцает. вспышки на солнце, бобби, — его страх перед нами. 26 мая 26

мы отражаемся в золоте, в нефти, в газе, в бликах термитных башенок москоу-сити, в взрывах и выстрелах счастья на детский праздник, в стёклах бутылки, что даже страшно выпить. мы отражаемся в числах, баланс-отчетах, дух леденящих индексах доу джонса, в пиках, пике, плато дневных котировок, в бычьем захвате, в медвежьем захвате за пояс. мы прогораем свечкой, висим над миром, мы несводимы к слову, но, точно атом, нас разделяют звёзды на звёзд-кумиров и звёзд распада. впрочем, мы-то не знаем, как нас зовут в бумагах и в опен-спейсах. как мы ломаем судьбы, свою ломая. если не хватит денег на карте – смейся, смех твой кристальный я из толпы узнаю. 19 мая

В чаше косточка сливы. Тишь. Если ночь обглодав до солнца, Ты теперь так устало спишь, Мне зайти к тебе, как проснёшься? Ускользнув, не тревожа дверь, На руках, колесом,  рондатом, Ещё розовой, как форель, Молодой, как цветок граната. И скучать по тебе собой, Целым телом, совей границей, И хотеть к тебе, как домой, В лёгкой юности возвратиться.   17.03.26 #микаэльмоль #стихи

вокруг снег, чёрные ветки деревьев, низкий дом и свет из кухни; я бегу через сугробы в поисках чего-то в маленьком саду; новогодний подарок прячется на низких ветках. это зелёный набор маленьких фей, я смотрю на него, греясь в сумерках дома. это новый год. кадр поздняя осень или ранняя весна: везде довольно грязно, буро-серые листья винограда, пыльный асфальт. она говорит, что волшебная птица снесла в саду яйцо, не поможешь найти? и я, учёная, причитаю, что таких больших яиц не бывает. это шоколадное яйцо, оно лежало в гнезде из веток на серой холодной земле. кадр неприлично раннее утро -- теперь таких не бывает. сизое небо едва светится, но мы уже заканчиваем лепку вареников, вишня, мука, маленькая кухня, смежная с залом и улицей. она говорит смотреть на дерево, и я слышу, как стучит дятел. я не могу вспомнить его, но я знаю, что он был. кадр возможно, дует ветер. или светит солнце. все те дни -- сизое низкое небо или чистые самолётные высоты. скамья, которую он сделал сам; коробка старых журналов. они старше меня и, наверное, моей мамы: страницы сахарные и печать пыльно-яркая. мы делаем гнездо для птиц из веток. такое было? кадр она засыпает перед курантами, а я смотрю выступление -- это между восьмым и двенадцатым годом, ещё в ходу пластилиновые карикатуры. дверь с улицы на кухню -- обычная сетка. вечером туда стучится дед мороз; идёт снег. я знаю, кто он, но всё равно верю. кадр 14 ноя. 22

разговоры звёзд мы останется мёртвым, красивым доказательством Бога, энигмой, кодом морзе и речью, и словом, может, словом "конец" и "начало". или вспышкой довольной утробы. или дельфой. ты умер бы снова, чтобы на расстоянии взрыва о тебе написали стихи?

пейзаж вижу: в листьях теряется синий кусочек неба, сине-серый, как вена с запястья, а над расплываясь, как взрыв совсем молодой вселенной розовые облака. ничего прекраснее нет на свете, чем когда на закате теряет яркость и плотность мир. я тогда вспоминаю: у меня были дети. но они выросли.

если я возвращаюсь другим, как корабль тесея, принося с собой холод металла и глухость лопат, если твой медальон заменил мокрый камень на шее, если сложно понять по лицу, я сердит или рад, если речь пахнет рыбой и тамбурной затхлой газетой, если взгляд отвожу, дальнозорко обследуя ярд. если я возвращаюсь другим, как корабль тесея, без тесея – скажи, это всё ещё я? нет мостов впереди, мы – бесцельные жёлтые стрелы, никогда не закончится наш бесполезный полёт, но звенит вокруг воздух от принятых луком решений, тетива, отправляя нас, вечную песню поёт. так рождается голос, от ужаса скорости света, так рождается голос, гораздо быстрей, чем слова. но слова обнимаются с рыбами в мятых газетах, научившись от рыб, моя речь остаётся нема. это всё ещё я? промолчавший, но помнящий: встреча – белый парус, спокойное море, навязанный штиль. потому дай мне имя, и я сохраню человечность. это всё, что останется нам. это всё будем – мы.

нет названия этому слову, ни тьма, ни свет, если нет первородных, то и побочных нет, нет оттенков и смыслов, процентов и полумер, мир без цвета бесцветен, но точно никак не сер. нет ни лева, ни права, если дороги нет, полюса – просто родинки с кожи больших планет. только зрячий мог дать это имя чужому бельму, но ты скажешь мне слово – я так его и назову. фев. 25

разгадала загадку: мне стоит чуть-чуть устать, как размажется всё, что раньше лежало гладь. и особенно осенью давит на горб пальто, точно камень на шею, как в сказке. не помню, что там за сказка. косточки для коров, доброй ночи, детка. ты, старик, будь здоров, извиняй, что такие сказки, что было, взял, тут русалочку вдруг угандошил девятый вал. нет на коже дрожи, волосы не дыбят, на кого похожи конечности, на утят? только сказка застыла в пространстве, как холодец, не растёт, не движется. никто никогда не съест. вот бы снять пальто навсегда, но грядут дожди: мокнут волосы, плечи болят, а ж/д пути обещают встречи другим в детсаду, не мне. скоро будет шторм. я разбираюсь в дне. нов. 25