где задуманы вещи

Милый милый Лев Семёнович 🖤

Итак, самые заметные деятели нового тамиздата на текущий момент: — «Бабель» @babelbookstlv: издают новые книги Акунина, Быкова, Иличевского, Макаревича, Меламеда — Freedom Letters @freedomltrs: «Спрингфилд», сборник драматургии Светланы Петрийчук (та, что «Финист ясный сокол»), снова Быков и ещё огромное количество всего — «Книга Сефер»: Александр Дельфинов, Женя Беркович, Александр Кабаков и — вы не поверите — опять Дмитрий Быков — Literature Without Borders: в рамках новой серии «Paroles» издают поэзию — например, сборник Михаила Немцева. Быкова вроде пока нет — Rodina @rodina_press: альманах; первый номер готовится к выпуску — ROAR @roarreview: вестник оппозиционной и антивоенной культуры — «Видим»: новый проект неуёмного @agavr_today, про который пока толком ничего неизвестно, но скоро наверняка будет Кого забыл?

А Леонид Фёдоров выпустил альбом «Письма Б. В.» — это положенные на музыку письма к нему Бориса Викторова, пасынка Введенского. И беженца из Украины. Написанные вот сейчас (в прошлом году). https://www.zvuki.ru/R/P/83648/

Позадавала моим замечательным друзьям целановские вопросы, пока получила такие ответы: одиночество (поэта) это: точка на листе бумаги не превратившаяся в слово тяжесть свободы стоять случайным деревом на опушке выжженного леса когда в наглухо закрытом зале слышно только эхо собирать неоткрытые письма забвение это: наушники из мшистого камня камень, брошенный мальчишкой поперек ручейка размытая линия там где ожидаешь чёткую не помню возвращение домой это: когда идешь, не сверяясь с картой ветер в разрушенной церкви 3д рельеф из слоёв памяти на всём вокруг смотреть с мамой в старое зеркало и видеть, как мы стали непохожи - только носы как две капли воды И, как и обещала, ответы Целана одиночество поэта: цирковой номер, которого нет в программке забвение: несозревшее яблоко, из которого торчит копье возвращение на родину: почти ничего, разве что, может быть, снежинка

​​Игорь Иртеньев Почти не сплю, практически не ем, Со мною что-то не в порядке явно, Когда все это кончится и чем Никто не знает. А уж Бог подавно Не назовет нам этот день и час — С ним связь давно потеряна прямая, Ему сегодня как-то не до нас. И я Его прекрасно понимаю. Книга «Поэзия последнего времени» на сайте издательства: https://limbakh.ru/index.php?id=9075

йегуда амихай в переводе александра бараша

Так вот, каждый год 24 августа, в годовщину страшных событий Варфоломеевской ночи, Вольтер был болен

Другой acte durable (обратите внимание на то, как мы испытываем ощущение, которое мы на нашем глупом языке называем красотой): он идет по тротуару, и на его глазах — на шоссе остановилась машина и в нее садится женщина. Вот мы видим это. Десятки женщин садятся в машину, мы это видим, но этого как бы не существует для нас. А если видим, то есть в нас что-то происходит, — волнение часто ведь непонятно, нет ничего банальнее женщины, садящейся в машину, — но если видим, то мы видим, с точки зрения Пруста, acte durable. Это как бы бесконечная и год за годом садящаяся женщина. Акт, который длится, совершается, и мы воспринимаем его — данный индивидуальный акт останавливает наше внимание — только в том случае, если мы за ним увидели длящийся акт. Он для нас красив. И действительно, та женщина, садящаяся в такси, показалась нам красивой и вдруг ударила нас чем-то повторяющимся и незавершенным. Актом. Потому что он ведь не завершился тем, что именно эта женщина села в машину. Завтра или через год другая женщина, садящаяся в машину, так же нас взволнует. Ну, я не буду рассказывать — чем… Ясно – формой ноги; чем угодно. Мы будем так себе объяснять, потому что мы ведь должны все себе объяснять, мы ведь не можем не объяснять, к сожалению. А вот это — acte durable. Банальный — что может быть банальнее этой сцены на улице… женщина садится в такси. И вот мы живы, если оказались внутри этого бесконечного акта, разрешая внутри его какую-то свою задачу. ——— о длительностях Мераб Мамардашвили Психологическая топология пути

The rupture of language — inextricable from the violent rupture of “normality” for Ukrainians — has one starting point in war’s euphemisms and lies. According to Vladimir Putin, for example, the invasion is not really an invasion, but a “special military operation”. When explosions are reported in the Russian media, they are often referred to as “claps”, like the innocuous clapping of hands. But for a slight difference in pronunciation, the Russian word for clap, chlopok, is identical to the Russian word for cotton. The Ukrainians have started facetiously using their own word for cotton, bavovna, for such explosions; at the same time, a cloud of fluffy cotton fibre might remind you of smoke from a missile strike. That kind of wordplay is already on a path towards the poetic; one of Yakimchuk and co’s songs, indeed, is a dark lullaby based on that very slippage of meaning. Про поэзию во время войны — For Ukrainians, poetry isn’t a luxury, it’s a necessity during war

Я ставлю в вину газетам то, что они изо дня в день обращают наше внимание на разные мелочи, а книги, в которых говорится о важных вещах, мы читаем каких-нибудь три-четыре раза в жизни. Уж если мы с таким нетерпением разрываем каждое утро бандероль, в которую вложена газета, значит, нужно изменить положение вещей и печатать в газете… ну, скажем… «Мысли» Паскаля. Замените газеты на social media. И в чём Пруст был неправ?

«…А потому я точно знаю только одно – никогда раньше будущее не казалось мне таким непознанным: никогда я так остро не чувствовал утекающий песок в часах, быстрокрылую лихорадку времени. Неизвестную, нежеланную, не нами выбранную силу». (Донна Тартт, «Щегол») Дорогие переводчики и переводчицы, поздравляю вас с этим днем переводчика и желаю следующего.

Енню Вал «Девочки против бога»: Так начинается писательство, думаю я, не с документа, не с текста, не со слов, а с сияния и покалывания.

А лета не бывает. Я никогда не видел лета. За весной сразу наступает осень. Весной уже всё зелёное, осенью уже всё желтое, зимой уже всё белое. А летом что? Лета не бывает. Я не замечал лета. Или была ещё весна, или уже осень. Можно ли допустить, что лето есть, но я его не умею видеть? Можно. Другие говорят, что видят лето? Да, другие говорят, что видят лето. И слышат. Они даже умеют в нём жить. Я не умею жить в лете. Я или хочу быть с девочкой, как весной, или хочу умереть, как осенью, или ничего не хочу, как зимой. Я не знаю, что хотится при лете. Я никак не провёл лето. Лето опять провело меня. ——— Константин Рубинский Тринадцать вздохов о лете

«Берегите ваши лица», последний спектакль, поставленный в Гоголь-центре — театре Кирилла Серебренникова, Алексея Аграновича, Ани Шалашовой, Никиты Кукушкина, Александра Горчилина и прочих, кому хочется сегодня сказать спасибо, всех не перечислить — начинался со стихотворения Андрея Вознесенского «Плач по двум нерожденным поэмам». Аминь. Убил я поэму. Убил, не родивши. К Харонам! Хороним. Хороним поэмы. Вход всем посторонним. Хороним. На черной Вселенной любовниками отравленными лежат две поэмы, как белый бинокль театральный. Две жизни прижались судьбой половинной — две самых поэмы моих соловьиных! Вы, люди, вы, звери, пруды, где они зарождались в Останкине,— встаньте! Вы, липы ночные, как лапы в ветвях хиромантии,— встаньте, дороги, убитые горем, довольно валяться в асфальте, как волосы дыбом над городом, вы встаньте. Раскройтесь, гробы, как складные ножи гиганта, вы встаньте — Сервантес, Борис Леонидович, Браманте, вы б их полюбили, теперь они тоже останки, встаньте. И Вы, Член Президиума Верховного Совета товарищ Гамзатов, встаньте, погибло искусство, незаменимо это, и это не менее важно, чем речь на торжественной дате, встаньте. Их гибель — судилище. Мы — арестанты. Встаньте. О, как ты хотела, чтоб сын твой шел чисто и прямо, встань, мама. Вы встаньте в Сибири, в Москве, в городишках, мы столько убили в себе, не родивши, встаньте, Ландау, погибший в косом лаборанте, встаньте, Коперник, погибший в Ландау галантном, встаньте, вы, девка в джаз-банде, вы помните школьные банты? встаньте, геройские мальчики вышли в герои, но в анти, встаньте, (я не о кастратах — о самоубийцах, кто саморастратил святые крупицы), встаньте. Погибли поэмы. Друзья мои в радостной панике — «Вечная память!» Министр, вы мечтали, чтоб юнгой в Атлантике плавать, Вечная память, громовый Ливанов, ну, где ваш несыгранный Гамлет? вечная память, где принц ваш, бабуся? А девственность можно хоть в рамку обрамить, вечная память, зеленые замыслы, встаньте как пламень, вечная память, мечта и надежда, ты вышла на паперть? вечная память!.. Аминь. Минута молчанья. Минута — как годы. Себя промолчали — все ждали погоды. Сегодня не скажешь, а завтра уже не поправить. Вечная память. И памяти нашей, ушедшей как мамонт, вечная память. Аминь. Тому же, кто вынес огонь сквозь потраву,— Вечная слава! Вечная слава!

100 лет назад, 28 июня 1922 года, в доме художника Петра Митурича в деревне Санталово умер Велимир Хлебников — самый радикальный новатор русского поэтического языка, Король времени и Председатель земного шара. «Полка» вспоминает 10 важных книг о Хлебникове, вышедших в постсоветское время.

прошлая осень была очень хлебниковской. со степью — высохшим дном каспийского моря, кузнечиками и стаями легких времирей, перекати-польками, камышами, ржавым простором, полынью и верблюжим молоком последние дни тоже хлебниковские. замелькала степь, прошло сто лет и кроме наволочки с рукописями, в общем, тоже ничего не осталась. а еще, говорят, если продолжить доски судьбы, в октябре 2025 года можно будет дышать свободно