| П | O | Б | E | Г |

Какое имеет значение, уверены мы или нет в завтрашнем дне? Какое имеет значение, принадлежит нам или нет будущее? Разве истина от этого менее прекрасна, а Бог менее велик? Мир рушится, чтобы была нужна философия. Renan, “Réflexions sur l'état des esprits,” (1849) (Цит. по Ж. Бенда. Конец вечности)

GESTALTWANDEL Где отсутствуют боги, там царствуют призраки. (Novalis). Разрушенные алтари населены демонами. (Ernst Jünger). Там, где нет богов, там есть титаны. (Friedrich Georg Jünger).

Вот один из первых фрагментов Principia Hostoriae Фронтона: Vagi palantes nullo itineris destinato fine non ad locum sed ad vesperum contenditur. (Бродячие, неприкаянные, не знающие цели своих скитаний, они идут - не для того, чтобы прийти в какое-то место, но просто идут в ночь.) Non ad locum: не в определенное место. Логово людей - их запад. Мир усопших - таково их жилье, куда каждый вечер ведет людей солнце, умирающее у них на глазах. (П. Киньяр. Ненависть к музыке)

Каждый мужчина частью - глина, частью - демон и ни одна женщина не в силах вынести и то и другое сразу. ( Л. Даррелл. Жюстин)

Боги являются именно так - в легких дуновениях ветерка, среди звезд, неразличимых в дневном небе, в ночных отзвуках снов, если от них сохранилось хоть смутное воспоминание. (П. Киньяр. Лестницы Шамбора)

...она же видела перед собой мужчину, поверяющего ей те вещи, что заведомо ей были недоступны, сокровища загадочной мужской вселенной, мерцавшей неизменно промеж слюнтявой сентиментальностью и скотской волей к насилию. (Л. Даррелл. Маунтолив)

ВЕЛИКАЯ ТЯЖЕСТЬ Я прикрываю глаза. В навалившейся тьме мне слышится немолчная жалоба. Это Дальний. Он проповедует пришествие мрачных веков. Он творит мантру тяжести. И сам он – тяжесть, и стремится быть ей в своем бегстве. Всё, что он ценит - пульсирующая рана. Мы стали слишком ранимыми. Слишком сентиментальными и оттого - жестокими. Мы пестуем раны, как нищий на паперти лелеет свое увечье. Мы готовы разорвать за эту боль любого, кто в ней усомнится. Внимание к ранам рождается культом счастья. Мы не обуздали счастье и не присвоили его себе. Оно лишь стало естественным требованием, универсальной мерой ценности жизни. Но быть мерой и служить основанием – не одной и тоже. Быть подлинно счастливым – это подвергать горний мир угрозе. Требовать же счастья как обыденности – подвергать угрозе само счастье. Из этого нового культа родилась наша форма жизни - плач, и наша внутренняя этика мучеников великой тяжести. Этика возросла, но ушло священное. Мы слишком доверились этике, сведя ее к благодушному обещанию абсолютной правоты, которую узнали из крика угнетенных, почерпнули из их ресентимента. Но кого мы послушали? Кто эти люди, что пестуют свои раны? Что мы по-настоящему знаем о человеке? Ведь боги ушли, и потому мы больше не видим человека. Не стоит ценить раны, выставленные напоказ. Некто однажды сказал: "Не произноси имен тех, кого любишь. Ибо сказать вслух - значит утратить". Так и жалоба, будучи однажды облеченной в слова, теряет свое достоинство. Боль становится предметом, брошенным под колеса грохочущих колесниц. Я помню время, когда искусство изображало предметы, учило нас видеть предметы. В этом его роль, ибо предмет - это всегда нечто внеположенное, брошенное пред нашим глазом. В наш век изобразительное искусство посягнуло на души и эмоции. Оно бросило их перед нами, как предмет. Литература сделала это еще раньше. Теперь спроси себя, любишь ли ты? Или воспроизводишь любовь, припоминая увиденное, прочитанное? Так глубины внутренней реальности обратились нитями покрывала Майи. И мы ощутили утрату. Не так ли мы обращаем женщину в литературу, а боль - в поэзию? Мы исторгаем из себя внутреннюю тьму, чтобы мог жить наш ангел. Мы уносим огонь из горящего дома. Здесь мы балансируем на грани бездны, играем со смертью. Ибо женщина уходит из нас только вместе с жизнью, что подарила. Женщина дарит нам жизнь не только в момент родов, но и каждый раз, когда приходит и влюбляет в себя. Однако, утешься, ибо вечен говорливый родник, утолявший жажду праотцов, вечны сияние глаз улыбнувшейся тебе возлюбленной и ночная свежесть. Не слушай речей. Вглядывайся в молчаливые шрамы уставших лиц. Ночи реют над ними, как быстрые взмахи ресниц. Во мраке их молчания скрывается ангел, которого они поклялись хранить. В них пылает огонь, что они унесли из сожжённых убежищ. Вот что такое плоть - обнаженная душа, в необратимом порыве приносящая себя в жертву. Ноябрь. 2022 г.

У Латура боги лишены нимбов, ангелы бескрылы, призраки не отбрасывают тени....Любая женщина, что склоняется над новорожденным - Мария, бодрствующая над сыном, который умрет. (П. Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур)

По несчастью или к счастью... По несчастью или к счастью, Истина проста: Никогда не возвращайся В прежние места. Даже если пепелище Выглядит вполне, Не найти того, что ищем, Ни тебе, ни мне. Путешествие в обратно Я бы запретил, Я прошу тебя, как брата, Душу не мути. А не то рвану по следу — Кто меня вернёт? — И на валенках уеду В сорок пятый год. В сорок пятом угадаю, Там, где — боже мой! — Будет мама молодая И отец живой. (Г. Шпаликов)

ТАНЕЦ Адам уснул. Он сладостно храпит. Бог извлечет ребро и изваяет Еву. А мне любить отныне Змеедеву, Что я познал под именем Лилит. Я кольцами ее так сладостно обвит, Приник к ее пылающему чреву. Я плотью истомлен. Уже готов к посеву, Что память древнюю о Пламени хранит. Изящен танец наш. Над областью земель Мы вдаль проносимся подобьем метеора. Адепты, видя нас, не отрывают взора. Для нас звучит нездешняя свирель. Танцуем мы в бескрайности простора, Чета единая – Лилит и Самаэль. Сергей ЯШИН

Приглашаем на Большую Читку:  Открытый диалог  20 июня (в субботу) мы приглашаем вас на уникальный формат читки — когда писатель сам становится книгой! Наш первый гость — Андрей Аствацатуров, писатель, филолог, декан факультета Свободных Искусств СПбГУ, автор книг "Люди в голом", "Скунскамера", "Осень в карманах", "Не кормите и не трогайте пеликанов", "Зеркала и паутина". Честный, открытый разговор, чтение текстов самим автором, публичное интервью, ответы на вопросы — о литературе, о жизненном пути, перипетиях. Послушаем тексты автора, поговорим про университеты, про науку в 90-ые и тяжелую судьбу интеллектуала в эпоху изменений, про современную литературу, про философию жизни и многое другое. В перерыве — это уже традиция! — литературный квиз, где каждый может выиграть интересную книгу. 20 июня в 17:00 Музей В.В. Набокова СПбГУ Санкт-Петербург, Большая Морская улица, 47 Внимание: вход в музей платный. На всякий, чтобы понимать, сколько ставить стульчиков: https://bolshaya-chitka.timepad.ru/event/4031547/

Большая Морская 47. 20 июня в Музее В. В. Набокова СПбГУ состоится очередная встреча «Большая читка: Открытый диалог». Мы приглашаем вас на уникальный формат читки — когда писатель сам становится книгой! Честный, открытый разговор, публичное интервью, ответы на вопросы — о литературе, о жизненном пути, перипетиях. Наш гость — Андрей Аствацатуров, писатель, филолог, директор музея Набокова, декан факультета Свободных Искусств СПбГУ. Поговорим про университеты, про науку в 90-е и тяжелую судьбу интеллектуала в эпоху изменений, про современную литературу, про философию жизни и многое другое.

14 июня в воскресенье в 18:00 презентация нового романа Андрея Аствацатурова «Зеркала и паутина» и паблик-ток об университете #презентация → зарегистрироваться Что будет Петербургские писатели, преподаватели, Андрей Аствацатуров и Владимир Коваленко обсудят проблемы, связанные с проблематикой нового романа «Зеркала и паутина». Разговор коснется взаимоотношения литературы и идеологии и проблем современного гуманитарного образования. Также в рамках диалога обсудят проблемы университетского романа, его этических и эстетических задач. О книге Роман «Зеркала и паутина» живо и остроумно соединяет в себе лучшие традиции «университетского», городского и психологического романа. Автор ведет своего героя, а вместе с ним и читателя, сквозь сетку институтских будней, любовных интриг и интриг коллег на работе, сквозь нравственные искушения, сквозь детективные загадки и комичные истории в полузабытое, сданное в архив советское зазеркалье. Именно там он находит разгадку событий настоящего, разгадку собственной личности и человеческой природы. Кто будет • Андрей Аствацатуров — автор романа, писатель, филолог, декан факультета свободных искусств и наук СПбГУ. • Владимир Коваленко — писатель, автор романов «Ах Куй», «Вторгается ночь», эксперт кластера Таврида.Арт, лауреат премии «Гипертекст», админ тг-канала «Мирко Влади». → Вход свободный, но надо зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/4026910/

Из всех моих друзей, которые по природе своей весьма готичные, инфернальные, мортуозные и поэтиконекрофильские... пожалуй, самым большим поклонником эстетики Танатоса был Николай Ночейский, он же Останин, он же Носов... И почему-то именно в его смерть так сложно поверить! Он словно постоянно жил одной своей половиной где-то за границей жизни, и вот теперь, кажется, ушёл туда весь, оставив нам свои стихи, переводы, научные труды.. и воспитания. RIP, дорогой друг! Это невосполнимо!

Ушел дорогой друг Да будут легки его шаги

https://youtu.be/dzhR383ut6U

«Единственный способ справиться с чарами русалки — загипнотизировать её в ответ». Алехандро Ходоровски Essentia Feminae: Undina Nomine Luciana Подобно кобре в пальцах змеелова, Пространство, околдованное словом, Сжимается вокруг моих зрачков, Трепещет как накрытая сачком Павлиноглазка; Я теперь один Освободитель, раб и господин, И косточки дрожат от эйфории, Я близко слышу пение турии, Но в этот миг распознаю ундин. Смотрящая из глаз моих, послушай, Я голос твой бессовестно пастуший, И ты меняешь форму вслед за мной: Сперва осознаëшь себя волной, Потом уходишь в тартар океана, Затем в себе находишь тайный лаз, И вот я сам смотрю из твоих глаз — Ну здравствуй, дорогая Лючиана. Я словом был в причинной немоте, Я был хамелеоном в пустоте, Теперь я из твоих глядельцев соткан, Моя бездноподобная красотка, Смотри очами цвета чабреца Как я творю сознание творца — Любви щепотка, радости щепотка, Переборщил, Теперь твоя любовь Опасная и жгучая как водка, Ты слушаешь гнуснейшего лжеца, Я целым морем, целым миром лгу, Вот иволгу налгал я на лугу, Потом я изолгал тебя, ундина, Болот твоих удушливую гать, Ты сделалась с умом моим едина, Настало время это разолгать. Вообрази туманный сонный луг И стебли трав, сминаемые в круг, Представь, что ты есть центр в этом круге, Прошу, не останавливайся, тки Своё дыханье, шëрстку, коготки, Пылинки глаз и жаберные дуги, Затем тычинки, рыльце, лепестки И две зеркально чистые реки, Взаимоотражëнные друг в друге; Меняй на волны или халцедон Телесную податливую мякоть, Позволь себе кончаться или плакать, Соединяй молекулы в кодон И тут же распадайся, говори Китовыми камланьями, и пеной Вскипай, пузырься, дальше постепенно Замедлись, и, счастливая, умри; Ты коридор, сужающийся в точку, Квадриллионы ярких лоскуточков Латают образ вакуума рваный, Познай себя как тление нирваны, Как то, что не вовне и не внутри, Орлиным криком выпорхни из зоба, Теперь ты семя, праматериал, Императрица, шут, эскориал, Зачни себя, войди в мою утробу. Субтильный ток в грибнице кровеносной, Здесь оленята прячутся за сосны, А где-то там туманный сонный луг, И стебли трав, сминаемые в круг, Скажи мне, что я центр в этом круге...

Я лëг в тени и стал считать ворон, Они меня клюют со всех сторон, Пернатые погостные блудницы. Мои пустые чëрные глазницы Смешливы даже после похорон — Пошëл ты в зад, проклятый дед Харон, Тащи обратно грëбаную лодку. Я лью портвейн не в рот, а сразу в глотку, И продолжаю пересчёт ворон. Одна урчит, в кишках моих блудя, Другая клювом щиплет мне мудя, Четыре оприходовали печень, Я вусмерть пьян, бесстыден и беспечен, И лишь Господь душе моей судья. Черту барзаха плотью перейдя, Я кладбище считаю своим домом, Мне хорошо быть вечностью ведомым, Среди могил гуляя и блудя. Привет, красотка! Ветхий твой скелет Сыпучим стал от долгих нудных лет, А ведь когда-то здесь была вагина И пара грудок цвета георгина... Теперь ты суше воблы и галет. Как хорошо, что я урвал билет На шоу, где все женщины доступны, Ах, разве мои помыслы преступны? Ведь ты скелет и я почти скелет. Как много побрякушечек в гробах, Как много платьев, туфель и рубах, Покойникам без надобности платья, Поэтому простите меня, братья, Мне нужно чем-то прикрывать мой пах. Я падалью и семенем пропах, И кость моя уже белее мела, Вдруг песня Исрафила прогремела И мертвые шевелятся в гробах.

Дорогие друзья! В "Редакции Елены Шубиной" (АСТ) выходит мой новый роман. https://ast.ru/book/zerkala-i-pautina-889852/

БУК Бук говорит: листва — мой герб и знак; Мне не сродни прямой характер сосен, Хорал моих ветвей многоголосен, Я — кроны знак, над пылью — листьев флаг. Я всей душой люблю весны призыв, Тогда блажен мой изумрудный лепет, Но каждый день меня на лад свой лепит... Ты изумлен? Я стал как кровь красив! Я летом рад раскрыть ветвей шатер, Я жду, когда на них туманы лягут, Я — дождь листвы, я обожаю влагу. Меня не жжет зеленый мой костер! Я зимний строго выполняю долг, Но прежде осени прах отряхну в долину, Ей без меня не довершить картину, Я — палых листьев желто-алый шелк. (Theodor Däubler) Пер. Игорь Белавин Иллюстрация: Paul Sandby. An Ancient Beech Tree, 1794