Храм вечных снов

От игривых порывов прохладного ветра тончайшие тюли мерно покачиваются, пропуская сквозь себя запах лета, а пылинки хаотично танцуют в ярком дневном свете. Чудится, что воздух пронизан золотом, иначе как объяснить мерцание чужой кожи? — У нас фамилии одинаковые — значит мы женаты, — Донхва поправляет очки, сползающие на пологую переносицу и щуриться, когда солнечные лучи отражаются обрывками созвездий в светлых глазах напротив. Он ерзает, путаясь в ворохе скомкавшихся мягких одеял и в чужих конечностях. Две пары побитых конверсов валяются где-то рядом на пыльном коврике — одни синие, другие красные. Донхва жмется ближе, серебристыми кольцами залезает под полупрозрачную рубашку, обжигает теплую кожу прохладой, лишь бы посмеяться. Он иногда ощущает себя химерой, которая наблюдает за бабочкой, присевшей на цветок. Уж если не юлить, он никогда не скрывал, что ему нравится смотреть на Гехуна, как на все прекрасное, точно нечеловеческое, потому что от людей так сильно не пахнет морем и полевыми цветами. От них не сыпется сахарная пудра, когда они моргают, у них щеки не со вкусом виноградного желе и волосы совсем не пахнут рассветной росой вперемешку с морским бормотанием волн. Таких людей не существует, Донхва в этом уверен железно и точно, поэтому продолжает лилейно липнуть, оставлять гранатовые ожоги прикосновений на чувственной коже. Дразнить. Ему это, очень нравится. Особенно когда игриво, елейно, любовно, обязательно с томным придыханием. У Гехуна в ответ на это уши под темными волосами краснеют невообразимо сильно, будто краской обмазали или прикусили пару раз — возможно, какой-то лис, возможно, даже не совсем случайно. Губы расплываются в апельсиновой улыбке. Кожу щиплет от сладкой глазировки. Ему хочется дать попробовать Гехуну, спросить, нравится ли ему такая или, может быть, лучше будет другой вкус? Донхва на все согласен, лишь бы вязкими прикосновениями прильнуть к мягкой коже, скрепить их пальцы и остаться на подкорке цветастым воспоминанием: прямо как если упасть с велосипеда и шикать на разбитые коленки; прямо как целоваться, зарывшись с головой в колючую траву. — Ты мне рубашку замарал, — Гехун фырчит, недовольно морщит нос и совсем немного напрягается, когда на него самовольно укладываются, мягкими, как шелк губами припечатываются к ступеньке выступающей тазовой косточки. Уши рдеют еще сильнее, а в голове пустеет. Где-то из под подушки приглушено играет кассета. Ее без всяких извинений перебивают поцелуями мокрых губ, что ложатся друг на друга эфемерным благословением да невинной причастностью. — Может тогда снимешь? — Донхва бесстыдно лукавит, шутливо задирает рубашку, пока ему по пшеничной голове не прилетает кулаком, а очки не отскакивают попрыгунчиком — только тогда успокаивается и хнычет, пока его безобразие на голове приглаживают, да извиняются смущенным полушепотом. И мороженое, которое он, вообще-то, проиграл Гехуну, припадает прохладой на макушку, тает прямо в упаковке — если Донхва еще пуще его разозлит, то ему ее точно под шиворот выльют, чтобы тот запищал и завертелся, обязательно заодно бы облапал все вокруг неряшливыми движениями. Но он сидит тихо, дует шелковые губы, липнет теперь не к сияющей коже, а к шершавому экрану телефона, водит там пальцем, специально стучит по клавиатуре как можно громче — точно жалуется уже кому-то, преуменьшая свою наглость и преувеличивая тяготы своей безгрешной натуры. — Так нечестно, — Гехун говорит журчанием ручья, причесывает парное молоко волос сандаловым гребнем, когда тот все же укладывается ему на колени. — А нечего меня бить, я хрупкий — обиженно отвечает, но все же жмется ближе, оставаясь мыльными пузырями на меридианах ладоней. Неизвестно, когда он успел измазаться в них, но сделал Донхва это очень качественно, явно щепетильно. — Скорее вредный, — улыбка на лице Гехуна расцветает душистой сиренью, хотя на него еще пуще злятся, да брезгливо перестают даваться гладиться. Приходится идти на отчаянные меры: на заляпанном экране Донхва писать «давай целоваться?», пока тот с криками пытается отобрать телефон. И все равно целует. #черкаю #кихва

Он бежит ягненком по заснеженным тропам, теряется в бесконечном блеске ярких огней, стреляющих всевозможными цветами из каждого угла. Щеки обдувает холодный ветер, царапает поднадоевшую родинку под глазом. Где-то меж украшений будто кто-то шепчет его имя и Хенджин подворачивает лодыжку, замирая с замерзшими руками и сердцем, точно к позвонкам приложили горячую кочергу. По-своему нежно. До криков и слез, до красных следов и колючих волдырей. Он сглатывает, медленно моргает и прячет нос в бархате шарфа. Хочет заткнуть уши шапкой, но Феликс ее шалости ради распустил по ниточкам, обещая связать намного лучше. От одной мысли о нем Хенджин хмуриться, поджимает побледневшие сухие губы, украшенные сдернутой острыми клыками кожей. Думать о нем невыносимо, точно вредно для здоровья, особенно не спав уже третью ночь подряд. Это вообще, на его вкус, странно — спать ночью. Ночь слишком хороша, чтобы перематывать. Спокойная, тихая, пахнущая. День либо не пахнет ничем, либо жутко смрадит ответственностью, и хочется закрыть нос, а ночь всегда пахнет одинаково хорошо: так, что меха легких раздуваются до трещин. Хенджин, кажется, только ночами и дышит на самом деле, а в остальное время лишь неумело имитирует. Он в последнее время многое вынужденно имитирует: улыбки, интерес, аппетит, хорошее настроение. Никто пока не заметил, так что, вероятно, весьма неплохо выходит, но, справедливости ради, замечать особенно и некому. А возможно Феликс и заметил. Может поэтому и подарил взамен умерщвленной шапке шарф-удавку, когда Хенджин вверил ему свое диковинное сердце — свинцовое, грузное, бьющееся колоколами, едва ли в набухшие глаза попадал белобрысый образ. Хромой он перешел весь город поперек на ледяных ногах, споткнулся еще пару раз, отвлекаясь на нежный звон голоса, обволакивающий его трясущееся тело, спасающееся от голодного волка, что гнался за ним легкой поступью. Надавив на глаза как можно сильнее покрасневшими пальцами, Хенджин опасливо открыл скрипучую дверь дома. Лицо сразу же одарило жаром каминного огня, а с ботинок на колючий ковер упало пару горок серебряного снега. Охладевшее на улице свинцовое сердце запотело от тепла и глаза-щелочки сузились от приятного жжения. С конца сизого коридора послышался ворох быстрых движений. Хенджин не успел снять удушливый шарф, как на него набросились и прижали к хрустящему под тяжестью тела полу. Феликс впился намертво, облизал зубы и посиневшую кромку губ, начал кусать кожу до крови сразу же, языком ловя багряную росу, прижимая Хенджина все сильнее, пока тот жертвенным агнцем лежал под ним и мычал что-то нечленораздельное то ли упиваясь его объятиями, то ли не в силах вздохнуть молил о пощаде. И Хенджин не просто любит, от чего у него веточки бронхов лопаются карамелью монпансье на зубах, — он любит то, что грозится его убить. Искренне так любит, отчаянно, самоотверженно — странно, что все еще живой. Носит удавку на шее и блаженные поцелуи горячей стали на спине, но живой. Голова вмиг стала тяжелой, когда Феликс нажимал на нее упругими пальцами, тянул запутавшиеся волосы на себя. Сердце кольнуло. Теперь похолодели и ноги. Прерывисто Хенджин вздохнул, и что-то влажное спустилось вниз по обеим щекам. Картинка перед глазами поплыла. — Тш-ш-ш… Пришлось поднять влажные ресницы и взглянуть на сумбурно разбросанные веснушки напротив. Тело откровенно потряхивало, органы тянуло вниз. На удивление, внутри плоть начали щекотать бабочки. В зимнюю пору это звучало как бред душевно больного. Хенджин прохрипел нечто нечленораздельное, когда теплые фаланги коснулись шеи и повторили контур колец Венеры. По жилам растекся зяблый холод , зуд распирал грудь. Он думал, как легкие его прорвутся, и сотни и тысячи пылающих бабочек вырвутся наружу, ощущая такую близость к краю, что едва ли получалось осознавать самого себя. Мир замедлился и схлопнулся, потемнел в одночасье, когда глазные яблоки вываливались от напряжения из лунок черепа. Феликс на это хмыкнул, оставляя под челюстью легкий поцелуй. — И вот мы вновь вместе, дорогой. Кашель разодрал горло, жадно глотавшее кислород. #черкаю #хенли