insomnia

Фото: Жду тебя здесь (надпись на кладбищенских воротах в Португалии).

От человека исходит особенный запах. Он один из всех животных пахнет трупом.

Жизнь — это каторга, от начала до конца. Стоит тебе хоть ненадолго расслабиться… и раз! — всё начинается снова… Всё забывается, всё проходит, время делает своё дело, но вот что касается каторжных работ, пардон, мадам, от них вам никуда не деться!.. Они опять с вами! И ещё более изнурительные!.. Вы уже почти без сил, но они всё равно вас настигают, наваливаются на вас, пригибают к земле, преследуют, давят всей своей тяжестью…

Я сижу на скамейке, думаю обо всём этом, и мне очень грустно. Я противен себе; даже руки мои кажутся мне омерзительными. Эти слабые, до непристойности немощные руки вызывают у меня досаду; я сержусь, глядя на свои тонкие пальцы, ненавижу своё хилое тело, содрогаюсь при мысли, что должен влачить, ощущать эту бренную оболочку. Господи, хоть бы всё это скорей кончилось!

Проклят день, в который я родился! День, в который родила меня мать моя, да не будет благословен! Проклят человек, который принёс весть отцу моему и сказал: «У тебя родился сын», и тем очень обрадовал его. И да будет с тем человеком, что с городами, которые разрушил Господь и не пожалел; да слышит он утром вопль и в полдень рыдание за то, что он не убил меня в самой утробе — так, чтобы мать моя была мне гробом, и чрево её оставалось вечно беременным. Для чего вышел я из утробы, чтобы видеть труды и скорби, и чтобы дни мои исчезали в бесславии? Иеремия 20:14–18 После того открыл Иов уста свои и проклял день свой. И начал Иов и сказал: погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: «Зачался человек»! День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет! Ночь та — да обладает ею мрак; да не сочтётся она в днях года, да не войдёт в число месяцев… за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих! Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева? …Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно… или, как выкидыш сокрытый, я не существовал бы, как младенцы, не увидевшие света. Иов 3:2–4, 6, 10, 11, 13, 16.

Упразднить публику, обходиться без собеседников, ни на кого не рассчитывать, вобрать весь мир в себя одного.

Отрицание приобрело надо мной такую власть, что, лишив всего остального, сделало меня человеком узким, непокладистым, больным. Как бывают люди, зачарованные Прогрессом, так я зачарован Неприятием. Тем не менее я понимаю: можно согласиться, можно принять всё существующее, но этот подвиг, охотно признаю, посильный для других, требует от меня такого рывка, на который я уже просто неспособен. Неприятие, сначала искалечившее мой ум, теперь отравило мне кровь.

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно? Я совсем остываю к мечте. Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна, Я застыл на последней черте. Только шаг остаётся, только миг быстрокрылый, И уйду я от бледных людей. Для чего же я медлю пред раскрытой могилой? Не спешу в неизвестность скорей? Я не прежний весёлый, полубог вдохновенный, Я не гений певучей мечты. Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный, Я стою у последней черты. Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом, Унесётся к неведомой мгле. Я устал приближаться от вопросов к вопросам, Я жалею, что жил на Земле.

Если вам сложно соотнести желание завести детей с суровыми реалиями мира, попробуйте взглянуть на него по‑новому. Представьте, что ваш будущий ребёнок столкнётся с утратой работы. Вспомните о разрушительных последствиях разводов, омрачающих жизнь не только супругов, но и их детей. Чьё‑то дитя, о котором с болью вещает репортаж, может стать как безвинной жертвой, так и жестоким преступником. Ребёнок в проехавшей мимо машине, уборщик, едва сводящий концы с концами, человек в больничной палате, отчаянно борющийся за жизнь с раком, или опускаемый в землю гроб — всё это может стать частью жизни вашего ребёнка. Полный список бед был бы удручающе обширен, поэтому предлагаю вам самим поразмышлять над этим. Попробуйте мысленно прожить эту «игру» хотя бы неделю, и розовые очки сменятся реалистичным взглядом на мир. Это не принесёт сиюминутной радости, но поможет принять взвешенное и осознанное решение.

Привнося в мир новую жизнь, мы неизбежно подвергаем её человека всем невзгодам и страданиям, которые он может встретить на своём пути. Рано или поздно люди будут испытывать боль, и нередко эта боль будет очень сильной. Мне кажется, единственная причина заводить детей — это удовлетворить психологические (а иногда и материальные) потребности родителей (и, в какой‑то степени, родственников). Чтобы перечислить все возможные несчастья, которые могут произойти с человеком, начиная с генетических ошибок при зачатии и заканчивая мучениями перед смертью, потребовались бы целые библиотеки. Мы склонны отгораживаться от этой истины защитными механизмами, но на подсознательном уровне многие из нас её признают. Вопреки общественным нормам, рождение ребёнка должно быть поводом для серьёзных размышлений, а не празднований. Я не буду поздравлять людей, которые ставят на кон чьё‑то благополучие в надежде улучшить свою собственную жизнь. Подозреваю, что многие люди считают свои потребности достаточным основанием для рождения детей. Если это так, я прошу вас хотя бы честно признать эгоистичную природу этого выбора. Возможно, когда ваши дети вырастут, вы сможете объяснить им, почему решили рискнуть, поставив их жизнь на «колесо рулетки».

Люди просаживают деньги в казино и играют в гольф, возятся в саду, покупают акции и занимаются сексом, меняют машины и ходят на йогу, работают, молятся, затевают ремонт, расстраиваются из‑за новостей по телику, трясутся над детьми, сплетничают про соседей, выискивают отзывы о ресторанах, основывают благотворительные фонды, голосуют за политиков, следят за «Ю‑Эс Оупен», обедают, путешествуют, занимают себя кучей гаджетов и приспособлений, захлёбываются в потоке информации, эсэмэсок, общения и развлечений, которые валятся на них отовсюду, и всё это только чтобы забыть, где мы, кто мы. Но под ярким светом ты это уж никак не замажешь. Всё — гнильё, сверху донизу. Отсиживаешься в офисе, рожаешь по статистике двух с половиной детей, вежливо улыбаешься на своих проводах на пенсию, потом закусываешь простыню и давишься консервированными персиками в доме престарелых. Уж лучше никогда бы и не рождаться — никогда ничего не желать, никогда ни на что не надеяться. Потому что плевать я хотел, что там говорят люди и как часто и как уверенно они это повторяют: никто, никто и никогда не убедит меня в том, что жизнь — это главный приз, величайший дар. Потому что вот вам правда: жизнь — это катастрофа. Сама суть нашего существования, когда мы мечемся туда‑сюда, пытаясь себя прокормить, обрести друзей и сделать что‑то там ещё по списку, — есть катастрофа. Забудьте вы все эти глупости в духе «Нашего городка», которые только и слышишь отовсюду: про то, какое это чудо — новорождённый младенчик, про то, сколько радости сокрыто в одном‑единственном цветке, про то, как неисповедимы пути, и т. д., и т. п. Как по мне — и я упорно буду твердить это, пока не умру, пока не рухну в грязь своей неблагодарной нигилистичной рожей, пока не ослабею настолько, что не смогу и ни слова выговорить: уж лучше не рождаться вовсе, чем появиться на свет в этой сточной канаве. В этой выгребной яме больничных кроватей, гробов и разбитых сердец. Ни выйти на свободу, ни подать апелляцию, ни «начать всё заново»… Путь вперёд только один — к старости и утратам, и только один выход — смерть. И — может, конечно, глупо и дальше распространяться на эту тему, хотя какая разница, всё равно этого никто не прочтёт, — но есть ли смысл в том, чтоб знать, что для всех, даже для самых счастливейших из нас, всё окончится плохо, что в конце концов мы потеряем всё, что имело для нас хоть какое‑то значение.

Эти приступы бешенства, желание лопнуть от злости, растоптать весь мир, отхлестать вселенную — как их унять? Сию же минуту отправиться на кладбище — на прогулку, а лучше насовсем...

Никто не может прийти в себя от несчастья быть рождённым — это зияющая рана всех живущих. И всё же надежда, что она когда‑нибудь затянется, позволяет нам принимать жизнь и сносить все испытания. Но годы проходят, а рана не заживает.

Жизнь пустышки, фитюльки, потаскушки, с приступами бесполезной, изнуряющей тоски, бессодержательной, замкнувшейся в себе ностальгии; жизнь сущего нуля, едва передвигающего ноги, погрязшего в болезнях и зубоскальстве… Если бы я мог подняться до своей истинной сути! Но вдруг и она поражена распадом? Да, я иссушаю себя сам, и всё вокруг меня иссушает. Это уже не я. Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаём существовать сами для себя.

Проснитесь и взгляните правде в глаза! В этом проклятом мире никогда ничего не идёт как надо. Чем дольше вы живёте, тем больше осознаёте, что единственное, что действительно существует в этой реальности, — это лишь боль, страдание и тщетность. Послушайте... куда бы вы ни посмотрели в этом мире, везде, где есть свет, найдутся и тени. Пока существуют победители, будут и проигравшие. Эгоистичное стремление сохранить мир порождает войны, а ненависть рождается, чтобы защитить любовь. Есть нексусы — причинно-следственные связи, которые невозможно разделить. Я хочу разорвать судьбу этого мира. Ибо, поистине, эта реальность... ад.

Ни рая, ни счастья не существует. Это способ твоих родителей оправдать преступление, заключающееся в том, что они привели тебя в этот мир. То, что существует, — это реальность, суровая реальность, эта бойня, на которую мы пришли умирать, если не убивать и не есть животных, наших собратьев. Поэтому не воспроизводитесь, не повторяйте преступление, совершённое против вас, не возвращайте то же самое — зло, оплаченное злом, поскольку навязывание жизни — это величайшее преступление. Не тревожьте нерождённых, позвольте им пребывать в покое небытия. В любом случае мы все рано или поздно вернёмся туда, так зачем ходить вокруг да около?

Самые жестокие боли и самые свирепые галлюцинации ужаса не оставляли во мне отвращения, сравнимого с тем, какое следует за расставанием с группой людей — тех, кого ненавидишь или любишь. Был ли ты блистателен или нет, восхищались тобой или презирали — когда уходишь от них, любое самоубийство кажется слишком мягким. Каждое слово, которое ты произнёс, словно обратилось в грязь и где‑то прячется на дне твоего одиночества, чтобы запятнать тебя перед самим собой. Слова превращаются в яд, и после того, как ты исповедовался часами, тебя дурманит пустота людей — и твоя собственная. Всё, что не одиноко, гниёт, и никогда я не был одинок до распускания почек. После всякого разговора ты более покинут, чем в могиле. Ты облегчил дух и сгноил сердце. Слова улетели по ветру, а вместе с ними — субстанция твоего одиночества.

Carl Gustav Jung

«Мне пришло раз на мысль, что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы». Вот такой бесполезностью отмечено едва ли не все, чем я пытаюсь зарабатывать на жизнь. То, что меня ни капли не интересует, кажется мне никчемным и становится истинной пыткой. Бывает, я чувствую в себе беспредельную силу. Но, увы, не знаю, к чему ее приложить. Я ни во что не верю, а ведь чтобы действовать, нужна вера, вера, вера… Я убиваю себя день за днем, губя целый мир, который в себе ношу. При всей безумной гордыне прозябать в этом ничтожестве, в бесплодном отчаянии, в бессилии и немоте.