easnaichean an fhigheadair

мысли вообще непонятно где

🌊 Ковчег прибыл к берегу и разломался пополам. Ты менял в нем по доске каждый час, каждый день, на протяжении многих лет подряд — менял с душой, не сомневаюсь, но морю не нужны наши души, для него есть логика, для него существует только страх. Поэтому мои доски держались так долго — даже самая последняя доска была полна такой дикости, была сделана на взводе, состояла целиком из тоски, она затмевала сотню тысяч досок, наполненных надеждой, твоих. Морю неважна любовь, ему нужна гибель — и если мои доски пропитаны памятью о погибших, если мои доски говорили слишком много обо мне, как о личности, они всегда брали верх. Для моря воодушевление — мнимо, по его мнению мечтать — богохульно, и если ты проваливаешься, копаешь в пучину цунами или шторма, ты понимаешь и слышишь мою правоту звоном в ушах и треском дощечек под твоими ногами. Надежда тебя спасет на суше — любовь поможет на работе или в семейной жизни, но для моря? Для глубоких вод ты бездарен, и, боюсь, останешься таким навсегда. А меня море любило… Для меня море выбрасывало со дна безделушки из звездной пыли, море было получше вороны, дарящей монетки — море мне дарило жемчуг и золотые чужие сердца… Потому что я состоял исключительно из отчаяния, потому что твоя — и любая другая — надежда во мне давно растаяла, потому что я жил в бесконечном трауре, потому что существовали только слезы, наполняющие море, по которому плыл мой ковчег — мой ковчег назывался «Деспайт», твой ковчег назывался «Берег». Мои доски не пропускали воду, их держали не гвозди, а мои волосы, потому что волосы хранят воспоминания, а воспоминания существуют для всех, кроме меня. И раз уж я могу выбрать — то пускай вместо меня помнит ковчег и бескрайняя, ледяная вода, а не люди, которые перевирают мои воспоминания и то, что я называю терзаниями личности, ведь от личности у меня — траурные сны, белая фата, которую я уже никогда не надену, и кольца на чужой руке… Да, твой ковчег сломался по вине моря, но ты хотя бы на суше живешь. Мне же — быть маяком и общаться только с сиренами, потому что я не предназначен для жизни людской, к берегу приближенной, для меня в целом мире — одно только море.

ma leigeas mi dheth a bhith a’ bruidhinn san ruis agus sa bheurla gu tur, an lean thu ort gam leughadh? co-dhiù gu h-intuitive 🥺

hanotter, did you just stab me?

я, конечно, писатель, но в первую очередь я кельт…

сегодня патриотично

🏴󠁧󠁢󠁳󠁣󠁴󠁿 Год восемьсот сорок три, год восемьдесят четыре: в моей памяти — восходящие пикты, в моей памяти римляне как враги. Когда северные земли заливались кровью, в каждом из нас бушевал огонь — и, может, викинги были в нашем сословии, но нам никогда к ним не примкнуть… …потому что пока существует июнь, двадцать третий, пока шестое апреля несут сердца — в наших душах — наша независимость. Эта независимость про меня, anam na h-Alba, и про ирландца-тебя. Фактически — Уоллес и де Морей на страницах детских дневников, фактически — некогда король в лице Брюса. Но на деле среди нас — души воинов и моряков, которые в клетках сидят, как забитые птицы. Эти птицы ненавидят первое мая, эти птицы лелеют Марию Стюарт. Эти воспоминания — жгучие, но приятные, эти воспоминания в наших песнях льются, и через облака дыма от дорогого перегара к вересковым полям — волынка донесет нашу память, донесет через наши сердца. Обезглавленные лица, расчлененные, несчастные — «Bidh Alba saor», убеждение на каждого одно. Среди кельтских вязей и запутанных языков — есть нечто, что мы помним тысяча триста двадцать восьмым, есть что-то, о чем нам рассказывали деды и о чем мы будем рассказывать внукам своим. Как с кем-то танцевали фейри, как восстал из утерянных Финфолкахим, потому что маяки, воодушевленные чайками — это то, что останется с нами, останется только для своих, и если нечто англичане забрать не в силах — то это память об умерших, о тех, кто за нашу страну ушел. В волосах ленточки чертополоха и от тебя пахнет морем — также, детка, пахло от твоего отца, когда он кричал о том, что нам принадлежит свобода, что мы сражались за нее с тысяча триста семьдесят первого года, тогда твоего отца связали и увели куда-то… Куда? Наверное, это были Финфолки, милый. Помнишь сказки, которые тебе читал твой дядя — папа наверняка сейчас живет в доме из кристалла, из золота, ему помогли найти его пропавшую брошку, которая прошла войну, и еще не одну пройдет — ведь теперь он может путешествовать по стране на лодке без парусов, ты главное не бойся, крошка, папа не покинет наши границы — если папа выживет, то он обязательно вернется, и если то, за что мы с тысяча триста четырнадцатого года боролись — оправдается, то он вернется не один, вернется и расскажет все Финфолкахима тайны.

бесят меня уже лесенки, скоро будет что-нибудь стоящее

годами мне нормально жить / но иногда уж стоит слить / этот гнев, или бессилие / извиниться или кануть вниз / я есть р’льех, я — подобие ктулху / каждый звук, каждый шорох, каждый шаг / наполняет чужие мне переулки / но в переулках стихи читают на знакомых языках / и каждая нота, казалось, закончена / хотя в случайный вечер сыграет еще / и каждый слог, каждый звон, будь он проклят / в переулках — наследие времен / времена, как мы знаем, изменчивы / сегодня время есть, а завтра его нет / и если господь в один случайный вечер / забудет зажечь в своей квартире свет / будет ли это значить, что мы все погибнем? / исчезнут ли тогда переулки и стихи? / …нет, переулки и стихи — вне времени / возьми листок из моего блокнота / и еще напиши /

и когда небо окрасит в кроваво-багровый заря главное сделать правильный выбор не выбирай меня