Слишком шумное одиночество

Роман чешской писательницы и переводчицы Алены Махониновой «Хелла» недавно вышел на русском языке в переводе Ольги Назаровой («Издательство Ивана Лимбаха»). Это история Елены (Хеллы) Фришер — узницы ГУЛАГа, пережившей сталинский террор, расстрел мужа, десять лет лагерей и ссылку. Через ее письма и воспоминания, а также собственный опыт жизни в современной России Алена Махонинова рассказывает о памяти, доме, языке и человеческом достоинстве. «Хелла» получила главную чешскую литературную премию Magnesia Litera (2024) и Премию Вышеградского фонда (2025). 📅 11 сентября на «Пражской книжной башне» Алена Махонинова, переводчик «Хеллы» Ольга Назарова и переводчица, авторка Telegram-канала о чешской литературе «Слишком шумное одиночество» Анна Агапова обсудят роман и поговорят о доме, переводе и памяти. А еще вас будет ждать сюрприз ✨️

К полноценной жизни канал вернется через неделю, а пока — объявление для тех, кто живет в Праге или собирается туда в сентябре. Через месяц я буду модерировать встречу с Аленой Махониновой и русской переводчицей ее романа «Хелла» Ольгой Назаровой. Приходите на «Пражскую книжную башню» 11 сентября в 15:15. И в другие дни тоже приходите!

Я уже упоминала про свою страсть к четным числам? В общем, люблю я их, и мне не дает покоя тот факт, что в подборке для проекта «Мне есть что сказать» оказалось всего 7 книг, помогающих понять современную Чехию. При составлении этой подборки нужно было придерживаться двух принципов: 1) это должны быть книги современных чешских авторов; 2) они должны быть переведены на русский или хотя бы на английский. Но я решила немного нарушить заданный формат и предложить бонус для тех, кто читает по-чешски. Вот еще три книги, которые помогают лучше понять Чехию: одна написана экономистом, две другие — журналистами, чехом и поляком. Вместе с бонусом в итоге получается красивый список из 10 книг. И заодно маленькое объявление. Я тут пропаду недели на три, так что пусть это будет ваше чтение на лето.

Вчера на «Месяце авторских чтений» прошла брненская презентация книги Ольги Павловой «Как это началось» (Jak to začalo). Эта книга — серия интервью с эмигрантами, уехавшими из СССР или России больше десяти лет тому назад. Идея книги возникла после того, как Павлова взяла для чешского литературного журнала «А2» интервью у Любы Юргенсон, писательницы, переводчицы и доцента кафедры русской литературы университета Сорбонны. Готовя интервью к публикации, Павлова поняла, что хотела бы свою собеседницу расспросить еще много о чем, и обратилась в издательство Akropolis с предложением выпустить о ней книгу. В «Акрополисе» ответили, что Люба Юргенсон неизвестная для чехов фигура и лучше бы сделать книгу интервью сразу с несколькими русскими эмигрантами. Так появился сборник «Как это началось», который, кроме интервью с Юргенсон (впрочем, самым объемным — на пятьдесят с лишним страниц), содержит беседы с Виктором Пивоваровым, Евгенией Шерменевой, Сергеем Кузнецовым, Александром Морозовым, Ефимом Фиштейном, Кириллом Кобриным, Машей Шмидт, Борисом Шуматским и Вацлавом Магидом. Помимо времени, прошедшего с момента эмиграции, Павлова при выборе собеседников руководствовалась еще одним критерием: для нее было важно, чтобы это были люди, которые до эмиграции и после нее участвовали в культурной или общественной жизни. Поскольку в интервью принимали участие не только те, кого эмиграция занесла в Чехию, разговоры велись на русском языке, а потом эти тексты были переведены на чешский. Идею книги ее автор объясняет так: Наверное, я просто пыталась лучше понять страну своего происхождения [Павлова уехала из России больше 20 лет назад в 20-летнем возрасте — А. А.]. Я искала не шокирующие свидетельства, а тихие переломы в сознании. Меня интересовал не столько сам момент отъезда, но и то, что происходит после. Мне было интересно понять, не теряешь ли ты часть себя, эмигрируя из страны. И получается ли переплавить внешнюю свободу в свободу внутреннюю. Мне не кажется, что книга Павловой дает внятные ответы на эти вопросы — она остается собранием разрозненных (но оттого не менее ценных per se) личных историй. Собственно, и сама Павлова, когда ее вчера спросили, что она вынесла для себя в результате работы над книгой, ответила: Я открыла для себя судьбы очень интересных людей. Точно так же она не смогла дать однозначного ответа на вопрос, для кого этот сборник предназначен. Ее реплику, в общем, можно свести к традиционной фразе из издательских аннотаций: «Эта книга предназначена не только для специалистов, но и для самого широкого круга читателей». Короче говоря, концепция книги мне показалась недостаточно продуманной. Впрочем, наверное, она не для меня и писалась. Немногочисленные пока отзывы чешских читателей на «Как это началось» в целом одобрительные: Фактически это такой тизер для тех, кто интересуется новейшей историей России. #MAČ2026

Как жить в абсурде? Как ребенок воспринимает детство в несвободном обществе? И почему почти у каждого чеха на участке бассейн? Разбираемся в чешской литературе с «Пражской книжной башней». В подборке, которую нам помогла составить переводчица Анна Агапова, вы найдете семейную сагу, автобиографичный роман о взрослении, любовную историю и нон-фикшн.

Розовое вино, которое я советовала давеча, было создано из красных сортов винограда, просто кожице ягод, содержащей пигмент, не дали долго контактировать с виноградным суслом. Но существуют и другие способы получения розового вина — например, можно смешать белый и красный виноград. Вино, произведенное таким способом, в Чехии называется «рышак» (ryšák). За чудным рышаком мы отправимся к границе Чехии и Словакии, в деревню Мутенице. Там находится семейная винодельня Dlúhé Grefty, где из бленда местных белых и красных сортов винограда делают вино под названием Rufus. Слегка охладив раздобытую бутылку, разольем вино по бокалам и будем наслаждаться клюквенно-черничными нотами, приправленными нотами сена и дыма. Так и вижу: летний вечерний сад, костер и холодный «Руфус» в бокале. Единственное, что нарушает эту идиллию, — сама бутылка: вино получило мужское имя, а на этикетке изображена женщина. Вряд ли это дань гендерной флюидности — скорее незнание латинских окончаний. #по_винной_чехии

Сегодня в Чехии государственный праздник — День равноапостольных Кирилла и Мефодия. По такому поводу выкладываю фрагмент из книги чешского историка Владимира Вавржинека «Кирилл и Мефодий между Константинополем и Римом» (Cyril a Metoděj mezi Konstantinopolí a Římem). По Вавржинеку, Кирилл и Мефодий были не просто импортерами византийской христианской традиции, но пытались создать ее функциональный синтез с местными обычаями. Приведенный фрагмент — про наследие Мефодия в правовой сфере. На русский язык его перевела моя студентка Дарья Панкова в рамках своего дипломного проекта. Скажите, она молодец?:)

Действительно ли «ада не существует»? На «Месяце авторских чтений» Яхим Топол рассказывал, что специально выбрал для своего романа лживое название. Ад существует: Время, которое описано в этой книге — конец пандемии и начало войны в Украине, — настолько меня потрясло, что я не мог не написать об этом. Провокационно не только название романа, но и его начало. Читатель, знакомый с творчеством Топола, ожидает, что уже на первых страницах окунется в гротескно-фантазийный мир, но перед ним — совершенно бытовая диспозиция, какая стала уже общим местом в современной чешской литературе. Главный герой Томаш, живущий в Праге и работающий журналистом, переживает кризис позднего среднего возраста: почти распавшийся брак, молодая любовница, сложные отношения с выросшим сыном, легкое отвращение к работе, легкое беспокойство по поводу общественно-политической ситуации… Топол осознанно выбирает самую заезженную рамку. Впрочем, в этой банальной экспозиции уже появляется нечто нетривиальное и шутовское. Топол, сам работавший журналистом и стоявший у истоков еженедельника Respekt, наряду с вымышленными героями вводит в текст реальных людей — кого-то под выдуманными, а кого-то под настоящими именами. В связи с этим литературовед Петр Билек говорит, что новый роман Топола вряд ли будет понятен читателям через тридцать лет, а сейчас вряд ли заинтересует иностранные издательства. Как бы то ни было, нынешний читатель уже в начале романа погружается в мир, который ему, в общем, знаком, но все-таки слегка отличается от — условно — реального мира. Как говорил покойный В. М. Маркович в связи с «Повестями Белкина» и их литературным контекстом, «то же, да не то». И когда через сто с лишним страниц сквозь эту легкую пелену странности начинает прорываться треш, гротеск и черный юмор, тем больший шок, по замыслу Топола, должен испытать читатель. Правда, читатель в моем лице испытал скорее облегчение: наконец всамделишный Топол. В кульминации роман окончательно сходит с реалистических рельсов. Томаш оказывается в замке где-то в Рудных горах и становится участником совершенно дикого перформанса. Гротескность и черный юмор этой и других сцен, по словам Топола, носит cпасительный характер. В этом смысле Топол наследует традиции Гашека и Грабала: Хочешь-не хочешь, а идешь по этой проторенной дорожке. Но, кажется, корни его книги уходят еще глубже — к «Кровавому роману» Йозефа Вахала, а может быть даже, и к любимому Тополом и Вахалом барокко. С одной стороны, в романе есть обширные рассуждения о барокко. С другой же стороны, в нем в полной мере проявляется барочная любовь к избыточности. Роман разрастается, жадно вбирая в себя почти все, что определяло начало двадцатых годов в Чехии: пандемию, войну в Украине, правый популизм. И даже для «китайской угрозы» место нашлось. И все же эта барочная перегруженность не перерастает в бесконечный кошмар. В финале за этим нагромождением следует то, что в классической трагедии называется катарсисом. Оказывается, что в мире, где ад вполне существует и к тому же расползается, даже у такого беспринципного, поглощенного собой скептика, как Томаш (Фома, Фома неверующий) остается возможность сделать выбор и хотя бы кого-то от этого ада уберечь.