Vera Zubareva

А до конца всего лишь пара дней, Как пара строчек никому не нужных. Где было лето – только листик в луже. Но не о ней, конечно, не о ней. Хотя, как знать? Сказалось на авось, Вдруг, невзначай, пришлось как будто к слову, Но в нём уж столько смыслов развелось!.. Их всех возьмёт природа за основу Недель так через пару, чтоб сошлись Те пару строчек вянущего лета, И чтоб увидел – в этом был свой смысл. Хоть спорь, хоть нет – всё дело только в этом. Словцо, как лихо. Спит – не трожь его, А тронешь, значит быть тебе в ответе. Всё для словца, всё только для него. (Чёрт с нею, с этой рифмой! Кто заметит!) А на словцо уж и перо бежит. Кто на сосну там облако набросил? Смекнёшь и сам, коли не лыком шит. Вот так и подступает к дому осень.

Отряд капитана госбезопасности Владимира Молодцова (оперативный псевдоним — Бадаев) действовал в катакомбах села Нерубайское. Это была профессионально подготовленная диверсионно-разведывательная группа НКВД. Партизаны жили в условиях полной темноты, высокой влажности и при постоянной температуре около +14°C. Свет давали только керосиновые лампы и свечи. Воду собирали по каплям со стен в специальные резервуары. Из-за сырости одежда не высыхала, а хлеб быстро покрывался плесенью. Румынская сигуранца (секретная служба) долго не могла выйти на след отряда. Роковую роль сыграл внутренний раскол и предательство. Член отряда Антон Федорович (Бойко), закупщик, связывавший подземную базу с городом, был арестован и согласился сотрудничать со следствием. Он выдал связных и конспиративные квартиры. 9 февраля 1942 года на конспиративной квартире в городе были арестованы сам Владимир Молодцов и его главные помощники (Тамара Межигурская, Яков Гордиенко и другие). Молодцов вел себя на допросах исключительно мужественно. На предложение румынского генерала просить о помиловании он ответил: «Я чекист и у врагов помилования не прошу». В июле 1942 года он был расстрелян. Одесса была полностью освобождена от немецко-румынских оккупантов 10 апреля 1944 года в ходе Одесской наступательной операции. Город находился под вражеской оккупацией долгих 907 дней (с 16 октября 1941 года). За это время захватчики уничтожили десятки тысяч мирных граждан и угнали на принудительные работы более 78 тысяч человек. Освобождение города осуществляли войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала армии Родиона Малиновского (уроженца Одессы) при поддержке Черноморского флота. В конце марта 1944 года советские войска форсировали реки Южный Буг и Тилигул. Они стремительно продвигались к Одессе, несмотря на тяжелейшую весеннюю распутицу, которая буквально парализовала колесную технику. Ключевую роль в этих условиях сыграли конно-механизированные группы и танки. К 9 апреля советские войска вышли к ближним подступам к городу и охватили Одессу с севера и северо-запада, отрезав немецко-румынским войскам пути к отступлению за реку Днестр. Вечером 9 апреля начался решительный штурм города с суши. Бои продолжались всю ночь. Советские пехотные части и кавалерия продвигались через рабочие окраины (Пересыпь, Слободку) к центру города. К 10:00 утра 10 апреля Одесса была полностью очищена от противника. Символом освобождения стало Красное знамя, поднятое над куполом знаменитого Одесского театра оперы и балета.

Одесса находилась под вражеской оккупацией более двух лет. 10 апреля 1944 г. советские войска освободили город. Оборона Одессы стала важным событием начального этапа Великой Отечественной войны, продемонстрировав высокий уровень героизма и стойкости советских военнослужащих и гражданского населения. Подземные каменоломни стали базой для партизанских отрядов, которые вели разведывательную и диверсионную работу в тылу врага. Около 160 тысяч солдат и офицеров противника были убиты и ранены.Оборона надолго сковали силы противника на южном направлении. В октябре 1941 года войска были вывезены на кораблях Черноморского флота в Крым, сохранив боеспособность для дальнейших сражений. После того как советские войска оставили Одессу, борьба не прекратилась. В сентябре 1941 года положение осажденного города стало критическим. Румынская артиллерия подошла близко к Одессе и начала прямой обстрел порта, через который шло всё снабжение. Чтобы спасти ситуацию, советское командование провело блестящую комбинированную операцию 22 сентября 1941 года. Это был первый крупный совместный морской и воздушный десант Черноморского флота в Великой Отечественной войне. В районе деревни Григорьевка с кораблей высадился полк морской пехоты (около 2000 человек). Одновременно в тылу врага высадился небольшой парашютный десант, который нарушил связь и управление противника. Советские войска нанесли мощный встречный удар из города и соединились с десантом. Враг был отброшен на 5–8 километров, артиллерийский обстрел порта прекратился, а две румынские дивизии были полностью разгромлены. Это позволило Одессе продержаться еще почти месяц. После эвакуации регулярной армии 16 октября 1941 года Одесса была оккупирована. Однако под городом и его окрестностями осталась огромная сеть подземных лабиринтов — бывших каменоломен. Они стали базой для партизанского сопротивления. Катакомбы Одессы — это тысячи километров абсолютной темноты со стабильной температурой около +14°C и высокой влажностью. Партизаны строили под землей целые городки: с казармами, госпиталями, штабами, мастерскими по ремонту оружия и даже типографиями. Партизанские отряды (самым известным был отряд чекиста Владимира Молодцова-Бадаева) совершали дерзкие вылазки. Они взрывали эшелоны с войсками, уничтожали комендатуры, совершали диверсии на дорогах и передавали ценные разведданные в Москву. Немецкие и румынские войска панически боялись катакомб. Они пытались замуровывать выходы, пускали под землю ядовитые газы, травили колодцы, но так и не смогли полностью подавить подземное сопротивление за все годы оккупации (до апреля 1944 года). В истории обороны и оккупации Одессы есть два поразительных примера человеческой стойкости: техническая смекалка рабочих в осажденном городе и трагическая судьба подземного гарнизона. В августе 1941 года защитникам Одессы катастрофически не хватало бронетехники. Тогда главный инженер Одесского машиностроительного завода им. Январского восстания П. К. Романов предложил строить танки из того, что было под рукой. За основу взяли обычный гусеничный трактор СТЗ-5. Его обшили листами корабельной броневой стали (а иногда просто листами котельного железа с прослойкой из досок или резины), которые сняли с ремонтируемых в порту кораблей. На танк устанавливали легкие пушки или пулеметы в башни, снятые с подбитых танков Т-26 или БТ-7. Свое название «На испуг» танк получил в ночь на 20 сентября 1941 года. 20 таких машин с включенными фарами и ревущими сиренами пошли в атаку на румынские позиции без артиллерийской поддержки. Враг, не ожидавший появления «танковой армады», в панике оставил свои окопы. Всего в Одессе было выпущено около 50–60 таких суррогатных танков.

5 августа 1941 началась героическая 73-дневная оборона Одессы. Силы Отдельной Приморской армии, Черноморского флота и народного ополчения сдерживали натиск превосходящих немецко-румынских войск, сковав до 18 дивизий противника и нанеся ему серьезный урон, прежде чем организованно эвакуироваться по приказу командования. "Одесса героически сопротивлялась натиску превосходящих сил немецко-румынских войск. Советские защитники, в том числе бойцы Отдельной Приморской армии, моряки Черноморского флота и горожане, смогли нанести противнику существенный урон и сковать значительные его силы, несмотря на окружение. В конечном итоге, войска были успешно эвакуированы морем, сохранив боевой дух и готовность к дальнейшим действиям.

Это август. Бабочек ворожба, В штопках паутин - просветы полдня, Дерева чуть накренившаяся изба С налётом иконки Преображения Господня. Это август. Замиранье реки, Подставившей лицо, будто пляжница, солнцу. Бликами быстрых снов мальки В зазеркалье вод разомлевших носятся. Это август. Воздуха волокно Из предлетних чаяний, золотистой пыли. Вот и ты укололся о его веретено, Вот и ты разглядел над собою крылья…

ТОЛЬКО ИМЯ Сердце Лермонтова перестало биться вечером 27 июля 1841 г., 185 лет назад. Следствие открыли на следующий день, 28-го. А 29-го тело поэта предали земле. «Погребение пето не было», - это запись в метрической церковной книге. Дуэлянтов приравнивали к самоубийцам. На первой могиле Лермонтова не было и фамилии - только имя: Михаил. Гроза разразилась. Остынув от зноя, Машук и Бештау склонились над юношей, Одели его ледяной сединою, Дыханьем свободы на мёртвого дунувши: «Спи, милый товарищ! Окончилось горе. Сто лет миновало, – мы снега белей. Но мы, старики, – да и всё в Пятигорье, – Отпразднуем грозами твой юбилей». И небо грозовым наполнится ропотом. И гром-агитатор уснувших разбудит. А время? А смерть? – Пропади они пропадом! Их не было с нами. И нет. И не будет. Павел Антокольский

«И завладеют ею кеат (пеликан) и еж, и сова, и ворон поселятся в ней...» Книга пророка Исаии (34:11)   Мир запаян со всех концов. Куда ни пойдёшь, натыкаешься на стену Железобетонных праотцов, Со всех сторон раскачивавших вселенную. Тетрадь – единственное окно, Хоть там лишь вопросы и ни одного ответа, И от чернил темным-темно. А в зачернилье вообще беспросветно – Нет вопросов, табуны словес, Выпущенных соглядатаями поразмяться, Несутся друг другу наперерез, Поднимая столбы пертурбаций. И владеют миром кеат-пеликан, И ёж, и сова, и ворон, и крылатый Змей, облетающий океан, Как лютый соглядатай. Всё это длится с незапамятных пор. Воды утекло! Дно вышло наружу. А ты не верил, думал – фольклор. Оказалось, хуже.

Цветок раскрылся удивлённо. Плыл мир вокруг его оси. Дождь методичней почтальона Вестями с неба моросил О том, о сём. Стучал по крышам. Затихли улица и дом. Все думали, что он о высшем, А он о сером, о земном… И это вскоре надоело. Он небо разочаровал. Оно вздохнуло, обмелело, И туча встала на причал. И смолкли все её регистры И дивные колокола. Но рассекая капель искры, К цветку направилась пчела, Всё набирая обороты. Росы магический кристалл Открыл ей в нём такое что-то, О чём с утра мечтали соты, О чём он сам ещё не знал.

https://lgz.ru/article/za-oknom-uzhe-drugaya-era/ Пару часов назад на сайте ЛГ с эпическим по духу предисловием Ирины Роднянской вышел полностью мой цикл "Тяжёлые сны", частично опубликованный в ДН несколько лет назад (эту публикацию я недавно выставляла). Цикл имеет длинную историю создания, и наконец-то оформился в большое высказывание (как сказал бы Бахтин). Кто хотел бы увидеть, в какую полифонию это развернулось, может читать полностью по ссылке в первом комменте. Добавлю только, что предисловие удивительно точно обозначило тот угол прочтения, под которым я и желала бы, чтобы этот цикл читался. Иллюстрации - наши с Иван Иванычем, другом сердешным. Благодарю редакцию ЛГ и Анастасию Ермакову, чутко отреагировавшую на присланный текст.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Не надо бредить славой, мальчик, когда стихи несёшь в журнальчик или героем стать готов. Ты поберёг бы шею, право... Я знаю, что такое слава: она - ошейник из цветов. ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО

Зачем так мчится этот поезд, И время-импрессионист На холст окна мазки наносит, На скорости вращая кисть? И хлещут по окну пейзажи, Как будто жизнь наотмашь бьёт, Как будто прошлое неважно, А важен только мимолёт. И мы летим ему навстречу, И только свищет кисти плеть. И чаще думаешь о вечном И как в нём миг запечатлеть, Хоть эти вещи несовместны, Как звёзд сакральный свет и блик. А поезд мчит по краю бездны, И ощутимее конфликт. И остаётся только малость – Найти связующую нить, Понять всё то, что понял Фауст, И выбрать. И остановить.

Рыбы режутся о каменистое дно, в царапинах море. Зонтик с книгой в обнимку дремлют на скамейке влажной. Ялта в дымке историй выходит на берег Истории. Дама с собачкой неспешно гуляет по набережной. Впереди у неё душная комната, крах седьмой заповеди, Покаянье, зевок любовника: - Да о чём ты? После – море, как вечный сон, в Ореанде, А напротив – церковь в сумерках, белая в чёрном. Он вернётся в Москву. Будут улиц метаморфозы, Колокольный звон, осетрина с душком, смятенье, Город С., и серое платье, и слёзы, И гостиничный номер с окошком, в котором темень. А потом метель, февраль, словно мир распятый, А потом июль, подвал, разложенье веры, Нарушенье заповеди – шестой и пятой, А потом четвёртой, третьей… Наконец – первой. А страницы бегут, бегут. Всё опаснее угол крена. Пароход судьбы опять возвращается в Ялту. - Пусть простит меня Бог! – восклицает Анна Сергевна. И идёт на набережную к Пилату.

Став любовниками, герои перемещаются в поле несвободы с последующей сумятицей и бесперспективностью. В конце рассказа мелькает следующая фраза: «…им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках». Здесь прежде всего интересно восприятие героями своего положения, будто навязанного им извне. Они словно забыли, что сами сделали однажды выбор, решив связать себя узами брака с нелюбыми людьми. И хотя о Гурове говорится, что «его женили», это скорее ирония по поводу его инертности, нежели намек на безысходность. Никто из них не любил своего будущего спутника жизни, но это не стало помехой для их бракосочетания. Точно так же никто из них не был влюблен, вступая в интимную связь в Ялте. Был обычный, тривиальный интерес, подогреваемый внешней симпатией, влечением. Любовь пришла позже, но это не облагораживает начального решения Анны Сергеевны разделить ложе с незнакомцем. Сравнение с птицами в клетках звучало бы банальностью, шаблоном, несвойственным Чехову, если бы не уточнение «самец и самка», на первый взгляд излишнее для лаконичного Чехова (из контекста более чем ясно, что речь не об однополых птицах). Красивость сравнения с птицами разбивается об это ироничное уточнение, которое снижает образ любящих до самки и самца. И в этом есть смысл: отдаляясь от заповедей и отдаваясь на волю инстинкта, человек теряет своё особое положение в мире. В контексте этой любовной истории, основанной не только на глубокой симпатии, но и на взаимонепонимании, проступает Россия на переломе православного мироощущения. Мораль естественников подготавливает новую прогрессивную идеологию, отраженную в речах вульгарного дарвиниста фон Корена из «Дуэли», написанной семью годами раньше, революционно настроенного Пети Трофимова из «Вишнёвого сада», последнего произведения Чехова, и других чеховских героев, для которых не только супружеская измена, но и убийство инакомыслящих сограждан становится идеологически оправданным. В «Даме с собачкой» Чехов создаёт ситуацию, когда любящие исповедуют  в корне разные ценности, но любовь заставляет их примириться друг с другом. Однако простого примирения недостаточно для того, чтобы развивать полноценные отношения. Будущее Анны Сергеевны и Гурова будет зависеть не от формальностей, а от того, придут ли они к духовному единению, как приходят к нему герои «Дуэли». Образ «собачки», казалось бы, закреплён за Анной Сергеевной, но ассоциируется он больше с Гуровым по нескольким причинам. Во-первых, пол собачки – мужской, а не женский (шпиц – кобель). Во-вторых, интересна этимология фамилия Гурова, которая, по мнению языковедов, происходит от древнееврейского слова «гур», означающего «молодой лев, львенок» [Тихонов А. Н. Словарь русских личных имен. Мичиган, 1995, с. 130]. Здесь вырисовывается общий знаменатель для существительных «собачка» и «львёнок»: оба соотносятся с животным миром и оба уменьшительные. В-третьих, значима порода собачки. Чехов не случайно уточняет, что это был белый шпиц. Для тех, кто не помнит, как выглядит шпиц, советую взглянуть на изображения этой интересной породы. У шпица есть одна специфическая особенность: вокруг шеи у него «воротник, похожий на львиную гриву» [Собаки. Иллюстрированная энциклопедия. Электронная книга, 2012]. Эта деталь является отличительной для шпицев. В рассказе шпиц предан своей хозяйке, любит её, но печали её понять не может. В этом смысле, Гуров, любящий свою даму на протяжении многих лет, может пожать лапу её шпицу.

Эта часть ее мира Гурову недоступна. Поначалу он полагает, что его спутница притворяется, но после того, как убеждается в ее искреннем раскаянии, начинает испытывать скуку. Для него нарушение седьмой заповеди ничего не значит. Но не потому, что он богохульник или атеист, а потому что всё это для него и людей его круга не более чем условность. Он не любит свою жену и знает, что и Анна Сергеевна не любит своего мужа, поэтому он не видит ничего зазорного в супружеской измене – она естественна для него. И наоборот, сохранять верность нелюбимому супругу расценивается им как ханжество. Для Гурова «личное существование держится на тайне», вносящей элемент приключения в его жизнь, а для Анны Сергеевны — на таинстве, вере. Чехов говорит о тенденции смены ценностей в обществе, когда мир естественных отношений, вторгаясь в сакраментальную сферу, объявляет её мораль неестественной, нелепой и даже вредной. Гуров не может понять покаяния Анны Сергеевны, потому что он тяготеет к прогрессивному полюсу. Институт брака для него не является священным, и, как для многих его современников, венчание в церкви это лишь красивый ритуал. Для верующего же это одно из наиболее значимых событий в жизни, поскольку клятва во время венчания приносится Богу. Однако в продвинутом обществе формулировка измены несколько меняется. «Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь, — это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость и живое чувство — это не безнравственно», - иронизирует Войницкий в «Дяде Ване». Гуров стоит на позициях Войницкого, не видя большого греха в том, чтобы изменять жене, которая к тому же «казалась в полтора раза старше его». Он — человек модерновых тенденций. Бог для него — понятие абстрактное, мифическое, умозрительное, философское – какое угодно, только не сущностное и неприложимое к его собственной жизни, текущей по законам светского общества. Звон колоколов, которым он наслаждается в субботу вечером по приезде в Москву, никак не связан с верой. Это декоративный атрибут его московской жизни, делающий её комфортной и ублажающий его слух. Только дальше колорита дело не идёт. Неслучайно в описании возвращения звон колоколов поставлен в один ряд с газетами и ресторанами, тёплыми перчатками, отменным аппетитом и «хорошим морозным днём». Гуров исповедует светскую мораль, а Анна Сергеевна – христианскую. В этой связи по-новому читается метафора дамы с собачкой как сочетание животного (собачка) с возвышенным (дама). Животное отличает естественность, идущая от инстинкта, и отсутствие стыдливости: Гуров «ласково поманил к себе шпица», и «тот подошел». Дама же «взглянула на него и тотчас же опустила глаза». Она могла бы рассмеяться, пошутить, и тогда ее поведение соответствовало бы поведению идущей навстречу знакомству собачки. Анна Сергеевна тоже делает шаг навстречу, сказав свою робкую и в чем-то двусмысленную фразу «он не кусается», но делает это с ощущением стыда. Как открывается позднее, стыд ее проистекает из осознания греховности, которое всегда будет мучить её. Гуров так и не найдет слов утешения для Анны Сергеевны. Спустя годы он будет сидеть в кресле и пить чай в «Славянском базаре» как некогда ел арбуз в Ялте, пережидая, пока она закончит плакать. В финальной сцене Чехов бегло передает их разговор от третьего лица: «Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу». Читателю остается лишь догадываться о том, кто из героев сокрушался больше по поводу необходимости «прятаться» и «обманывать», а кто — по поводу жизни в разных городах и невозможности часто встречаться.

И снова «Дама с собачкой»…   Притягательность этого рассказа таинственна. Простая история, которую знают наизусть не только русские читатели, не перестаёт привлекать, заставляя перечитывать и передумывать происходящее в ней. И всякий раз остаётся ощущение, что до дна всё-таки не достал, что осталось что-то ещё там, в глубине этого ялтинского моря и неба, этой опадающей в снеге Москвы… И это больше, шире истории двух влюблённых, встретившихся на границе тепла и холодов, на границе эпох. Да, да, именно эпох, потому что рассказ не только об истории Гурова и Анны Сергеевны, но и о переломе в сознании и душе россиян, о подспудных чеховских размышлениях о грядущем. Историческое пространство рассказа складывается, как мозаика, из крупных и мелких деталей, которые так сплетены с сюжетом, что, кажется, только в нём и существуют и для него выписаны. Но стоит чуть отойти от сюжета, абстрагируясь на мгновенье от происходящего, как проясняется полотно отнюдь не пейзажного значения. В центре его располагается эпизод в Ореанде, куда ночью, после первой интимной близости в гостиничном номере, отравляются Анна Сергеевна и Гуров. Этот эпизод ключевой для понимания всего дальнейшего. В Ореанде чеховские герои сидят на скамейке неподалеку от церкви и созерцают море, плещущееся внизу. Пространственное расположение деталей может раскрыть многое в художественном замысле, который у Чехова никогда не выражается вербально, напрямую. Его авторская позиция сказывается не в словах, а в способе компоновки материала и отборе («Художник наблюдает, выбирает, догадывается, компонует — уж одни эти действия предполагают в своем начале вопрос» - А. П. Чехов. Письма, т. III, с. 45*). В упомянутом эпизоде природная стихия и храм являются двумя полюсами, между которыми Анна Сергеевна и Гуров предаются размышлениям. Вот как это описано у Чехова:   В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви смотрели вниз на море и молчали.   Итак, Чехов располагает своих героев между стихией вод и церковью. При взгляде на море у Гурова рождаются мысли о вечности как механическом движении жизни, лишенной высшего смысла. Это мир, где отсутствует Творец, где немыслящая природа равнодушна к своим существам и где связь всего со всем чисто механическая.   Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства.   Интересно, что мысли о спасении возникают у Гурова при взгляде на стихию вод, хотя по идее эта концепция закреплена за церковью. Как человек светский, впитавший в себя мировоззрение естественников, столь популярное в пору расцвета естественных наук, Гуров не ищет ответов в религии. Он словно переписывает идею спасения на язык «естественного человека», и картина получается механистически унылой. Отсутствие Творца лишает вселенную высшего участия, сострадания и всепрощения. Вместо этого — равнодушие и непрерывное совершенствование. Взгляд на вселенную, как на механизм, Чехов высмеивал в письмах к Суворину. Совершенно иное мировосприятие у Анны Сергеевны. Родом из Петербурга, она, тем не менее, несет в себе целомудренность нетронутого столицей мира. Она именно целомудренна, а не провинциальна. В ее манере держаться и говорить проглядывает стыдливость почти библейская, свидетельствующая о внутренней чистоте. И грехопадение ее описано как любопытство Евы, вкусившей запретный плод («…меня томило любопытство <…> Любопытство меня жгло...»), и живет она на Старо-Гончарной улице (ассоциация с Ветхим Заветом и Гончаром). Она внутренне связана с Творцом и поэтому оценивает происшедшее в терминах грехопадения, искренне раскаиваясь в содеянном.

Памяти Чехова. ПИСЬМО Милый Антон Павлович! Помните Ялту? Она, как тогда. Не волнуйтесь, не переехала. Я проверяла, читала, сличала карту. Всё хорошо и спокойно в домике Чехова. Ялта мне снится. Как ангел всего полуострова, «Белая дача» его от падений хранила. Я разделяю о ней слова Паустовского: Место «в России огромной лирической силы». Впрочем, кто я! Ванька Жуков в семье сапожников. Стукнут, чуть что, молотком за моё недомыслие. Так что письмо – между нами, пускай, если можно. Главное – это свобода обмена письмами. Главное – чтоб адресат на земле своей значился. Главное – чтоб не сносили его как помеху. Главное – чтоб почтальон доносил по адресу Ныне и присно: «Крым. На деревню Чехову».

Это детство. Ещё ничего неизвестно. Пароход везёт меня в Крым из Одессы. Мой отец на корме, И корма на волне, И прекрасны время и место. Это лето. Ещё не наложено вето На избыток солнценебесного цвета. И, нацелен на даль, Разгоняет кефаль, Мой трубастый белый корабль. Это полдень. Ещё рыбий мир полноводен, И смешенье стихий, как смешение родин. И не ждёшь перемен, Когда даст это крен Расколовшись в морском небосводе.

Лунный свет бродил по берегу, Гребни тёплых волн очерчивал. По утёсу крутоверхому Рисовал прибой подсвеченный. Спали дети в дальних странствиях, Покрывалось небо звёздами, И в его безбрежном царствии Только боги были взрослыми. То и снится, что аукнется В памяти, где мы — вчерашние, Где уводит к морю улица Чуть запавшей чёрной клавишей. Там сидим на побережье мы, Временем не опечалены, И следы детей по-прежнему Скачут буквами печатными.