мятые бумажки

ГРИГОРИЙ ДАШЕВСКИЙ SUNT ALIQUID MANES Из Проперция Маны не ноль; смерть щадит кое-что. Бледно-больной призрак-беглец перехитрит крематорскую печь. Вот что я видел: ко мне на кровать Цинтия прилегла – Цинтию похоронили на днях за оживленным шоссе. Я думал о похоронах подруги, я засыпал, я жалел, что настала зима в стране постели моей. Те же волосы, с какими ушла, те же глаза; платье прожжено на боку; огонь объел любимое кольцо с бериллом; жидкостью Леты трачено лицо. Вздохнула, заговорила, ломая слабые руки: "Сволочь ты... жалко ту, кто тебе поверит. Быстро же ты уснул. Быстро же ты забыл номера в Субурском квартале, мой подоконник забыл: подоконник веревкой истерт. По этой, помнишь, веревке я съезжала тебе на плечи. Помнишь, гостил наш роман на обочинах, в парках. Клетки грудные сплетя, мы грели дорогу сквозь плащ. Клятвам безмолвным хана: сырой невнимательный норд наше вранье разорвал. Я закрывала глаза: никто мне очей не окликнул. Раздайся твое погоди, я бы помедлила день. Ладно. Но разве потом видел кто, что ты скорчен от горя? Что сыра от теплых от слез траурная пола? Лень было загород? Так приказал бы потише мой тащить катафалк. Вот чего даже не смог: грошовых купить гиацинтов, кинуть ко мне на золу. Лакею – лицо подпали! Кухарке – утюг на живот! Поздно я поняла, что вино бледно-мутно от яда. Утюг раскали добела – расколется хитрая Нома, про гнусную химию скажет. А нынешняя твоя: только что за гроши давала ночные уроки анатомии собственной – нынче золотой бахромой балахона штрихует себе тротуар. Горничная сболтнет, что я-то была покрасивей, или сходит ко мне на могилу, положит букет – за волосы к потолку, и секут – молодую, старуху. Ладно, хоть ты заслужил, больше не буду ругать. Все-таки долго царицей я была в стране твоих книг. Песней Рока клянусь, у которой не сменишь мотива! Пусть облает меня наш загробный трехглавый урод, пусть гадюка засвищет над косточками над моими, если сейчас я вру: я любила только тебя. Послушай: там сделано так: мерзкая наша река поделена пополам: берег гулящих один, у честных – берег другой, и на лодках катают – на разных. В одной – Клитеместра-дрянь и эта, которая с Крита, с дощатой куклой коровы. Так вот: я в лодке другой – для честных. Теперь ты мне веришь? А лодка в гирляндах, в цветах. Там блаженная гладит прохлада, Елисейские гладит розы. Нас там много, мы не скучаем: танцуем в тюрбанах, трещотки, смычки. Знаешь, я познакомилась с Андромедой и Гиперместрой, они ведь с мужьями по совести жили. Рассказывают про себя. Андромеда, бедная, говорит: видите синяки на руках? Это от маминых наручников. А скала была прямо лед. А Гиперместра говорит: сестры ужас на что решились, а у меня духу не хватило – не могу, и всё. Так мы и лечим посмертным плачем прижизненную любовь. А я молчу о твоих изменах. Скоро пора уходить. Вот тебе порученья, если ты не совсем от новой своей ошалел. Первое: обеспечь мою дряхлую сводню (она, между прочим, могла тебя разорить – пожалела). Дальше: пусть этой твоей моя фаворитка не держит зеркала, чтоб не пришлось ахать: как хороша! Главное: те, что мне, ты стихи уничтожь: хватит мной щеголять. И наконец: на кладбище, где Анио волной деревьям ветви моет, где светла слоновья кость в часовне Геркулеса (да, прежде выполи плющ: скрученной, жесткой лозой он связал мои нежные кости) – итак, ты на надгробьи выбей надпись, достойную, но краткую – такую, чтобы с шоссе ездок успел прочесть: Цинтии златой здесь схоронен прах, Анио-река, у тебя в гостях. И не смейся над сном, с того света сквозь честную дверь прилетевшим. Сон, который сквозь честную, точен. Ночью мы бродим кто где, ночью – отпуск теням-арестанткам, даже трехглавый урод спущен с загробной цепи. А рассветет – и пора обратно к летейским болотам. Такой распорядок у нас. И паромщик сверяет по списку поголовье лодки своей. Будь покуда чей хочешь: скоро достанешься мне, только мне. И тогда тесно кости с костями сплетем". После этих обид и упреков сквозь объятья мои вырвалась тень.

КОНСТАНТИНОС КАВАФИС В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ (перевод Михаила Гаспарова) - Отчего народ в перепуге? - Идут варвары, скоро будут здесь. - Отчего сенаторы не у дела? - Идут варвары, их и будет власть. - Отчего император застыл на троне? - Идут варвары, он воздаст им честь. - Отчего вся знать в золоте и каменьях? - Идут варвары, они любят блеск. - Отчего ораторы онемели? - Идут варвары, они не любят слов. - Отчего не работают водопроводы? - Идут варвары, спрашивайте их. - Отчего все кричат и разбегаются? Весть с границы: варвары не пришли, Варваров вовсе и не было. Что теперь будет? С варварами была хоть какая-то ясность.

*** никакого ковида не существует пока ты сам от него не умираешь точно так же не существует никаких бомбардировок и вообще смерти нет 23.08.22 Герман Лукомников

асе анистратенко слышу голос из далёкого оттуда, электрички пересвист одноколейный. это пенье беззаботного катулла, за каким-то чёртом взятого в никнеймы. никого ещё он сипло не оплакал, не изведал дно покорного фалерна. всех и слов на языке - "надысь", "однако" и "намедни". это образность, наверно. весь и гнев - о том, что фурий и аврелий не ему, красавцу - цезарю давали. всех и песен - что вчера под утро пели в тибуртинском дымоблёваном подвале. лет - за тридцать, а прописка - под ливорно, стих - язвительный, стремительно-короткий, и судьбы слепой насмешливое порно не закончилось кинжалом в подворотне. заспивай мени про образ острой брамы, про кровавый лепесток монте-кассино. все потомки незамеченного клана у тебя благословенья попросили. стебель розы навсегда зубами стиснут. перекушен провод смертного накала. а последнее - про лесбию и птичку - не надейся, не поделка никакая.

Семен Кирсанов «Смерти больше нет» Смерти больше нет. Смерти больше нет. Больше нет. Больше нет. Нет. Нет. Нет. Смерти больше нет. Есть рассветный воздух. Узкая заря. Есть роса на розах. Струйки янтаря на коре сосновой. Камень на песке. Есть начало новой клетки в лепестке. Смерти больше нет. Смерти больше нет. Будет жарким полдень, сено — чтоб уснуть. Солнцем будет пройден половинный путь. Будет из волокон скручен узелок, – лопнет белый кокон, вспыхнет василек. Смерти больше нет. Смерти больше нет! Родился кузнечик пять минут назад – странный человечек, зелен и носат: У него, как зуммер, песенка своя, оттого что я пять минут как умер… Смерти больше нет! Смерти больше нет! Больше нет! Нет. 1966

ХАЙНЕР МЮЛЛЕР (Перевод Владимира Колязина) *** в зерцале моего распаханного тела до самой середины Перед операцией что жизнь мою спасла Но для чего ребенка супруги ради Позднего произведенья с мотором в полмашины учиться жить дышать Жевать Не задавать вопроса висящего на кончике языка К чему Смерть это самое простое Умереть способен каждый идиот

*** Наконец-то я привыкла жить с войной как некоторые привыкают жить с мужем-алкоголиком или сестрой-наркоманкой утром первая мысль как обычно больно кольнет в сердце но потом идешь умываться и тебе нравится запах мыла рыхлый радостный запах лаванды неизвестно как до сих пор существующей в нашем мире вместе с солнечными затмениями подросшими птенцами чаек все еще плывущими в небе облаками все еще плывущими какое счастье.

Фиделио Заседание начинается, всё шуршит, Свидетелей выводят и вводят новых, Второпях выносится приговор, Обвиняемый превращается в осужденного. Приговор приводится в исполнение, Обычно при этом врач и начальник тюрьмы. Родственников сюда не пускают. Журналистов тоже сюда не пускают. Сюда запускают осужденных, по одному, Фиксируют плечи, щиколотки и запястья, Дают покурить в последний, Дают укол, дают переменный ток, Осужденный превращается в медведя. Родственники их обычно не забирают, Хотя я знаю один исключительный случай: Держат на даче, с охраной, там лес до краев. Невостребованные расходятся по зоопаркам, Цирковым коллективам, частным живым уголкам: Неагрессивны, хорошо обучаются, Ходят на задних, "мама" порой говорят. (Женщину, переодетую в шкуру охранника, вежливо усаживают в воронок.) #мария_степанова

ПЛОХОЙ жил я в ленинграде городе большом в городе-герое рос я плохишом не любил я родину не любил людей я ловил по крышам сизых голубей не для голубятни не для разных дел я живьем их жарил и без соли ел мясо голубиное жженых перьев вонь я любил оранжевый медленный огонь умер я подростком утонул в неве стал дурацкой песенкой в чьей-то голове 3.10.2017

ЛЕОНИД ШВАБ * * * За домом, за крыжовником любым Белел макет Европы дымчатого целлулоида, Как памятник разделу Польши. Играла музыка из-под земли На случай расставания, друзья, И тополь напоминал садовника, И яблоко напоминало зеленщика. В траве водились горностаи, На глинистых террасах блестели золотые монеты. Живая изгородь стояла насмерть, Как перед войной. Мы и сами едва дышали, Мы ели сливы, как картофель, Прямая речь сводилась к псалмопению, Верхний слой почвы оставался прозрачным, ей-Богу. На наших мускулах блестела роса, Земля была Месопотамией, Мы были один человек — очевидно, прославленный военлётчик — Без возраста, без предчувствий.

АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ НА СМЕРТЬ ТЕОСОФКИ Я приходил к тебе река. Прощай река. Дрожит рука. Ты вся блестела, вся текла, и я стоял перед тобой, в кафтан одетый из стекла, и слушал твой речной прибой. Как сладко было мне входить в тебя, и снова выходить. Как сладко было мне входить в себя, и снова выходить, где как чижи дубы шумели, дубы безумные умели дубы шуметь лишь еле–еле.

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ Я мечтал подружиться с совой, но, увы, Никогда я на воле не видел совы, Не сходя с городской карусели. И хоть память моя оплыла, как свеча, Я запомнил, что ходики в виде сыча Над столом моим в детстве висели. Я пытался мышам навязаться в друзья, Я к ним в гости, как равный, ходил без ружья, Но хозяева были в отъезде, И, когда я в ангине лежал, не дыша, Мне совали в постель надувного мыша Со свистком в неожиданном месте. Я ходил в зоопарк посмотреть на зверей, Застывал истуканом у дачных дверей, Где сороки в потёмках трещали, Но из летнего леса мне хмурилась вновь Деревянная жизнь, порошковая кровь, Бесполезная дружба с вещами. Отвинчу я усталую голову прочь, Побросаю колёсики в дачную ночь И свистульку из задницы выну, Чтоб шептали мне мыши живые слова, Чтоб военную песню мне пела сова, Как большому, но глупому сыну.

Эдуард Багрицкий, «Последняя ночь» (фрагмент), 1932 Весна еще в намеке Холодноватых звезд. На явор кривобокий Взлетает черный дрозд. Фазан взорвался, как фейерверк. Дробь вырвала хвою. Он Пернатой кометой рванулся вниз, В сумятицу вешних трав. Эрцгерцог вернулся к себе домой. Разделся. Выпил вина. И шелковый сеттер у ног его Расположился, как сфинкс. Револьвер, которым он был убит (Системы не вспомнить мне), В охотничьей лавке еще лежал Меж спиннингом и ножом. Грядущий убийца дремал пока, Голову положив На юношески твердый кулак В коричневых волосках. ............ В Одессе каштаны оделись в дым И море по вечерам, Хрипя, поворачивалось на оси, Подобное колесу. Мое окно выходило в сад, И в сумерки, сквозь листву, Синели газовые рожки Над вывесками пивных. И вот на этот шипучий свет, Гремя миллионом крыл, Летели скворцы, расшибаясь вдрызг О стекла и провода. Весна их гнала из-за черных скал Бичами морских ветров. Я вышел… За мной затворилась дверь… И ночь, окружив меня Движеньем крыльев, цветов и звезд, Возникла на всех углах. Еврейские домики я прошел. Я слышал свирепый храп Биндюжников, спавших на биндюгах. И в окнах была видна Суббота в пурпуровом парике, Идущая со свечой. Еврейские домики я прошел. Я вышел к сиянью рельс. На трамвайной станции млел фонарь, Окруженный большой весной. Мне было только семнадцать лет, Поэтому эта ночь Клубилась во мне и дышала мной, Шагала плечом к плечу. Я был ее зеркалом, двойником, Второю вселенной был. Планеты пронизывали меня Насквозь, как стакан воды, И мне казалось, что легкий свет Сочится из пор, как пот. Трамвайную станцию я прошел, За ней невесом, как дым, Асфальтовый путь улетал, клубясь, На запад — к морским волнам. И вдруг я услышал протяжный звук: Над миром плыла труба, Изнывая от страсти. И я сказал: — Вот первые журавли. Над пылью, над молодостью моей Раскатывалась труба, И звезды шарахались, трепеща, От взмаха широких крыл. Еще один крутой поворот — И море пошло ко мне, Неся на себе обломки планет И тени пролетных птиц. Была такая голубизна, Такая прозрачность шла, Что повториться в мире опять Не может такая ночь. Она поселилась в каждом кремне Гнездом голубых лучей; Она превратила сухой бурьян В студеные хрустали; Она постаралась вложить себя В травинку, в песок, во все — От самой отдаленной звезды До бутылки на берегу. За неводом, у зеленых свай, Где днем рыбаки сидят, Я человека увидел вдруг Недвижного, как валун. Он молод был, этот человек, Он юношей был еще, — В гимназической шапке с большим гербом, В тужурке, сшитой на рост. Я пригляделся: Мне странен был Этот человек: Старчески согнутая спина И молодое лицо. Лоб, придавивший собой глаза, Был не по-детски груб, И подбородок торчал вперед, Сработанный из кремня. Вот тут я понял, что это он И есть душа тишины, Что тяжестью погасших звезд Согнуты плечи его, Что, сам не сознавая того, Он совместил в себе Крик журавлей и цветенье трав В последнюю ночь весны. Вот тут я понял: Погибнет ночь И вместе с ней отпадет Обломок мира, в котором он Родился, ходил, дышал. И только пузырик взовьется вверх, Взовьется и пропадет.

ВИСЛАВА ШИМБОРСКАЯ (Перевод Н. Астафьевой) Фотография 11 сентября Прыгнули вниз из горящего зданья — один, два, несколько человек выше, ниже. Фотография их задержала при жизни, а теперь сохраняет над землею к земле. Каждый из них еще цел, со своим лицом и кровью хорошо укрытой. Времени еще хватает, чтобы волосы растрепались, а из карманов повыпадали ключи, мелкие деньги. Они еще витают в воздухе, в пределах этого пространства, которое как раз открылось. Только две вещи я могу для них сделать — описать их полет и не добавлять последней фразы.

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН КРАСНАЯ ПАСХА Зимою вдоль дорог валялись трупы Людей и лошадей. И стаи псов Въедались им в живот и рвали мясо. Восточный ветер выл в разбитых окнах. А по ночам стучали пулеметы, Свистя, как бич, по мясу обнаженных Мужских и женских тел. Весна пришла Зловещая, голодная, больная. Глядело солнце в мир незрячим оком. Из сжатых чресл рождались недоноски Безрукие, безглазые… Не грязь, А сукровица поползла по скатам. Под талым снегом обнажались кости. Подснежники мерцали точно свечи. Фиалки пахли гнилью. Ландыш — тленьем. Стволы дерев, обглоданных конями Голодными, торчали непристойно, Как ноги трупов. Листья и трава Казались красными. А зелень злаков Была опалена огнем и гноем. Лицо природы искажалось гневом И ужасом. А души вырванных Насильственно из жизни вились в ветре, Носились по дорогам в пыльных вихрях, Безумили живых могильным хмелем Неизжитых страстей, неутоленной жизни, Плодили мщенье, панику, заразу… Зима в тот год была Страстной неделей, И красный май сплелся с кровавой Пасхой, Но в ту весну Христос не воскресал.

мир - большой разрушенный нотр дам, убранный строительными лесами. сколько б ни отмерили по весам, бед, справляться с ними мы будем сами. сколько б ты ни припас нам - на час, на век, на четыре пачки, на гроб, на литр. так устроен, господи, человек - он привязан к быту. вместо всадников к нам приходят из тьмы веков беспощадные съёмки новостников. * человек так устроен - всегда цепляется к быту. к зимним курткам, накинутым на убитых, к дырке в стенке возле календаря, к направлению для военного корабля. вместо гордого спича - now, говорим вам, watch - на запястьях беженцев жёсткий прозрачный скотч или бинт нестерильный фасованный 7х10 - мелочь, весь смысл которой лежит в контексте. в мудрости трещин расползшихся вдоль стены: каждая смерть важнее причин войны. даже вон тот мужчина на дне колодца. люди ушли. что теперь ему остаётся? кто-то запомнит слово, а кто-то следом велосипеды, много велосипедов. краску слегка потёртую на руле. господи, как ты носишь нас на земле? нас, молодых, не умеющих говорить, не угодивших в строй, не попавших в ритм, чувствующих, как прочно обречены. нас, ничего не сделавших для войны. сердце моё пустое, и кровь - смородина. я нелюбимый пасынок страшной родины. сердце моё пустое, давно разбито. значит - цепляйся к быту. цепляйся к быту. * помню, как солнце всходило над горловкой по весне, неповторимо южное и слепое. помню, как мы твердили, мол "нет войне", веря что наши мысли чего-то стоят, что то, что мы делаем, не напрасно. нам уже запретили любить, но мы ещё могли перевозить лекарства. помню, как сложно было соотносить себя с этим "мы". до сих пор мне гораздо проще лишить себя права голоса. с частью из этих "нас" мы навечно два разных полюса, разведённые в стороны, разделённые по экватору, тем, о чём спорили двадцать третьего, плакали двадцать пятого, тем чего перестали бояться, потому что не остаётся сил. господи, мы паяцы. мир для этого нас носил? для того, чтобы каждый дурак твой, господи, ничего не боящийся в жизни, боящийся недостаточно, вышел на площадь, попался на этой площади, кровью умылся, но всё ещё незапятнанным вышел на площадь снова? не в такт, не в ритм, повторяя всего два слова, простеньких, как единственное, что стоило повторить. я паяц, я шут, я дурак твой, господи, все слова мои - слёзы, вся кровь - вода. у любого мёртвого пальцы острые. на любых развалинах лебеда. не молчи, не прощай меня и не злобствуй. и не возвращайся к нам никогда.

ИГОРЬ МЕЛАМЕД Еще никто не должен умирать. И бабочка, вплывая в палисадник, на темную твою садится прядь - божественный и мимолетный всадник. И пахнет мятой мокрая скамья. И снег летит над Средиземным морем. И проступает из небытия ее пыльца, захватанная горем. И жизнь твоя стремится напролом вот в эту ночь с бездонною зимою, шуршащая папирусным крылом, оранжевая, с траурной каймою.

ИЯ КИВА говорят надежда умирает последней ей делают множество операций выносят вперед ногами из реанимаций и она каждый раз приходит в себя в белых одеждах мы спляшем лучшие танцы в белых перчатках сыграем вещую музыку но сегодня в ботаническом саду магнолии распускаются и тут же оказываются сморщенными лицами младенцев и в туалете городской клинической больницы № 18 пациент-смертник обнаруживает в мусорнике «Новый завет» плывет вдоль легких чернобыльская тоска плывет вдоль лодки треска о тринадцати плавниках черные маки на губах расцветают (2018)

МИХАИЛ КУЗМИН ПОРУЧЕНИЕ Если будешь, странник, в Берлине, у дорогих моему сердцу немцев, где были Гофман, Моцарт и Ходовецкий (и Гете, Гете, конечно), - кланяйся домам и прохожим, и старым, чопорным липкам, и окрестным плоским равнинам. Там, наверно, все по-другому, - не узнал бы, если б поехал, но я знаю, что в Шарлоттенбурге, на какой-то, какой-то штрассе, живет белокурая Тамара с мамой, сестрой и братом. Позвони не очень громко, чтоб она к тебе навстречу вышла и состроила милую гримаску. Расскажи ей, что мы живы, здоровы, часто ее вспоминаем, не умерли, а даже закалились, скоро совсем попадем в святые, что не пили, не ели, не обувались, духовными словесами питались, что бедны мы (но это не новость: какое же у воробьев именье?), занялись замечательной торговлей: все продаем и ничего не покупаем, смотрим на весеннее небо и думаем о друзьях далеких. Устало ли наше сердце, ослабели ли наши руки, пусть судят по новым книгам, которые когда-нибудь выйдут. Говори не очень пространно, чтобы, слушая, она не заскучала. Но если ты поедешь дальше и встретишь другую Тамару - вздрогни, вздрогни, странник, и закрой лицо свое руками, чтобы тебе не умереть на месте, слыша голос незабываемо крылатый, следя за движеньями вещей Жар-Птицы, смотря на темное, летучее солнце.

АСЯ ШЕВЦОВА *** Сутінковий звір не виходить з своєї печери. Сутінковий зір. У пітьмі свіжий біль на вечерю в час, коли могла б милуватися місяцем повним. Чути шурхіт лап. Небо скидує сяючу вовну. Всюду вороги, і новин зазміїлася стрічка. Лиже береги посивіла від відчаю річка. Це — сліди війни, і тьмянішає лютого хутро. Нікуди від них ні втекти, ні сховатися хутко. Тягнуться хвости із минулого — годі і бігти. Хто там ще не встиг відточити затуплені кігті? Ніж ніжніший, ніж сьогодення тваринного ікла. Де та тиха ніч, до гарчання якої ми звикли?