Магия порядка слов

Когда же он лег в постель, только начали мысли укладываться на ночь и сердце погружаться в снег сна (он всегда испытывал перебои, засыпая), Федор Константинович рискнул повторить про себя недосочиненные стихи, — просто чтобы еще раз порадоваться им перед сонной разлукой; но он был слаб, а они дергались жадной жизнью, так что через минуту завладели им, мурашками побежали по коже, заполнили голову божественным жужжанием, и тогда он опять зажег свет, закурил и, лежа навзничь, — натянув до подбородка простыню, а ступни выпростав, как Сократ Антокольского, — предался всем требованиям вдохновения. Это был разговор с тысячью собеседников, из которых лишь один настоящий, и этого настоящего надо было ловить и не упускать из слуха. Как мне трудно, и как хорошо… И в разговоре татой ночи сама душа нетататот… безу безумие безочит, тому тамузыка татот… Спустя три часа опасного для жизни воодушевления и вслушивания, он наконец выяснил все, до последнего слова, завтра можно будет записать. На прощание попробовал вполголоса эти хорошие, теплые, парные стихи. Благодарю тебя, отчизна, за злую даль благодарю! Тобою полн, тобой не признан, и сам с собою говорю. И в разговоре каждой ночи сама душа не разберет, мое ль безумие бормочет, твоя ли музыка растет… — и только теперь поняв, что в них есть какой-то смысл, с интересом его проследил — и одобрил. ©  Владимир Набоков, «Дар» (1935–1937) #набоков

*** Кто-то плачет всю ночь. Кто-то плачет у нас за стеною. Я и рад бы помочь — Не пошлет тот, кто плачет, за мною. Вот затих. Вот опять. «Спи, — ты мне говоришь, — показалось». Надо спать, надо спать. Если б сердце во тьме не сжималось! Разве плачут в наш век? Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал? Суше не было век. Под бесслезным мы выросли флагом. Только дети — и те, Услыхав: «Как не стыдно?» — смолкают. Так лежим в темноте. Лишь часы на столе подтекают. Кто-то плачет вблизи. «Спи, — ты мне говоришь, — я не слышу». У кого ни спроси — Это дождь задевает за крышу. Вот затих. Вот опять. Словно глубже беду свою прячет. А начну засыпать — «Подожди, — говоришь, — кто-то плачет!» 1972 © Александр Кушнер #кушнер #стихи

Ведь что такое одушевленность? Прежде всего, например, способность рождать другое. Мертвое отличается от живого хотя бы тем, что от мертвого ничего не рождается. Живое отличается от мертвого еще и тем, что живое всегда может быть другим. Мертвое уже не может быть иным, чем оно есть, а живое, по определению, есть то, что может быть другим. Я как-то приводил пример с историей русской литературы, в которой есть закон: мы любим только мертвых, — например, Пушкина любим. Пушкин, кстати, понимал, что в России любят только мертвых. Живые нам невмоготу из-за того, что всегда могут выкинуть что-нибудь другое, не то, что в нашей собственности. Я приводил, может быть, любезный вашему сердцу пример Шукшина, которого полюбили в той мере, в какой он умер; он уже не может сопротивляться нашему отношению к нему и не может сделать другое, отличное от того, что мы себе присвоили. © Мераб Мамардашвили, «Лекции по античной философии» (1979–1980) #мамардашвили

Густота виолончельного тембра лучше всего приспособлена для передачи ожидания и мучительного нетерпения. В мире не существует силы, которая могла бы ускорить движение меда, текущего из наклоненной склянки. Поэтому виолончель могла сложиться и оформиться только тогда, когда европейский анализ времени достиг достаточных успехов, когда были преодолены бездумные солнечные часы и бывший наблюдатель теневой палочки, передвигающейся по римским цифрам на песке, превратился в страстного соучастника дифференциальной муки и в страстотерпца бесконечно малых. Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила. Спросите у Брамса — он это знает. Спросите у Данта — он это слышал. © Осип Мандельштам, «Разговор о Данте» (1933) #мандельштам

Пруст часто употребляет в разных случаях одно и то же слово— «впечатление», l'impression, или импрессия. Тут нужно вглядываться или вслушиваться в слова. Они, к сожалению, теряют свой метафизический заряд. Впечатление. То есть то, что запечатлено. То, что запечатлелось. Мы же обычно, употребляя слово «впечатление», имеем в виду какое-то ментальное содержание. И теряется полуфизический, чувственный оттенок запечатления. Импрессия, запечатление, то есть не просто наши представления, — что-то особое. И вот когда Пруст употребляет это слово, он всегда говорит, что такого рода впечатления (пока мы не знаем — какого; какая-то особая категория вещей, называемых в-печатлениями) были как бы залогами, или заложениями, фундамента действительной жизни. Непонятная фраза. Но если метафорически себе представить, то... как бы шепот или шелест какой-то ткани, или слышимый нами шелест ткани действительного строения жизни. Повторяю: представьте себе, что есть какое-то действительное строение жизни, отличное от того, что мы видим. Обычно мы его не видим: мы глухие и слепые по отношению к действительному строению нашей жизни. Или к жизни вообще. Мы видим все остальное и слышим все остальное, но действительного строения, или ткани, жизни, мы не слышим и не видим. Есть какие-то привилегированные моменты, называемые впечатлениями, которые доступны нам, слышимы нами — шелест этой ткани. Вот она шелестит, и шелестит этими впечатлениями. Это может быть пирожным «медлен», может быть колокольней, деревьями. Все это это — будь то цветок боярышника, три колокольни, пирожное «мадлен» — есть нечто, что под видом колокольни, под видом пирожного, под видом боярышника что-то говорило мне. То есть это не есть впечатление от колокольни самой по себе, не есть впечатление от цветка самого по себе, а какой-то цветок и — впечатление от него, какая-то колокольня и — впечатление от нее, такое, что нечто под видом цветка, колокольни нам предстает. Это «нечто» есть разбросанные там и сям, по ходу всей жизни, куски фундамента настоящей жизни. Или услышанный нами шелест действительного строения жизни. Вот коротко, пока метафорически, вся прустовская тема. © Мераб Мамардашвили, «Психологическая топология пути (М. Пруст. "В поисках утраченного времени")» (1984) — лекция 8 #топология_пути #мамардашвили

Предлагаемые тексты, писавшиеся из месяца в месяц, не претендуют на органическую логику развития: их связывает идея настоятельности, повторяемости. Не знаю, верно ли, что повторение, как утверждает послови­ца, — мать учения, однако полагаю, что в любом случае…

Значение, или смысл <...> не есть качество, внутренне присущее переживаниям, возникающим в нашем потоке сознания; это результат интерпретации прошлого опыта, видимого из нынешнего Сейчас в рефлексивной установке. До тех пор, пока я живу в своих актах, направленных…

Значение, или смысл <...> не есть качество, внутренне присущее переживаниям, возникающим в нашем потоке сознания; это результат интерпретации прошлого опыта, видимого из нынешнего Сейчас в рефлексивной установке. До тех пор, пока я живу в своих актах, направленных на соответствующие объекты, эти акты лишены какого бы то ни было значения. Они становятся значимыми, когда я схватываю их как хорошо очерченные переживания прошлого и, стало быть, в ретроспекции. А следовательно, субъективно значимы только те переживания, которые могут быть вспомнены за пределами их актуальности и о конституировании которых может быть поставлен вопрос. © Альфред Шюц, «О множественных реальностях» (1945). Пер. В.Г. Николаева

Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произнося «солнце», мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить — значит всегда находиться в дороге. © Осип Мандельштам, «Разговор о Данте» (1933) #мандельштам

<...> совершенно неверным оказывается обычный порядок рассмотрения, в соответствии с которым нечто сначала возникает, а потом «начинает длиться». Или не длиться. Дело в том, что возникающее возникает из длящегося, как бы выпадая в осадок. Выражаясь несколько искусственно, но зато точно, скажем так: по мере того, как нечто длится, выясняется, что и это есть, и то теперь возникло. Богу приходится ждать, когда растает сахар, поскольку это кратчайший, да и единственно возможный путь к производству/творению созидаемого в данном случае мира — полноценного чаепития, неспешного разговора, пожалуй что, и самой мысли. Как бы Господь мог сотворить чаепитие, если бы он был столь нетерпелив, что ограничился бы одной только идеей о растворимости сахара в воде, одной лишь схемой? То, что действительно стоит сотворения, стоит тех великих и все еще не окончившихся шести дней, творится через имманентность длительности (или «дления», durite), не раз воспетую Мандельштамом и другими поэтами; об этом же и знаменитые парадоксы Витгенштейна насчет терпеливой преданности, продолжительностью в пять минут, и мгновенной нежной ласки… © Александр Секацкий, «Пока растает сахар» (2016) #секацкий

Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает. Эрудиция далеко не тождественна упоминательной клавиатуре, которая и составляет самую сущность образования. © Осип Мандельштам, «Разговор о Данте» (1933) #мандельштам

Врата выбирают входящего. Не человек.

Традиционный человек привносит порядок в мир путем воспроизведения некоей архетипической модели, в результате чего естественные, неупорядоченные события приобщаются к изначальному архетипическому порядку. Это приобщение естественного хода событий к изначальному архетипическому порядку осуществляется путем совершения ритуала, и поэтому ритуал можно рассматривать как основополагающую стратегию, используемую традиционным человеком для наведения порядка в мире, страдающем от дефицита порядка. Человек исторически ориентированный привносит порядок в мир путем совершения некоего небывалого, «из ряда вон выходящего» события, изменяющего дальнейший ход событий и подчиняющего этот ход новому порядку. Совершение этого «из ряда вон выходящего» события есть не что иное, как революция, и поэтому революцию можно рассматривать как основополагающую стратегию, используемую историческим человеком для наведения порядка в мире. Таким образом, ритуал и революция есть различные стратегии приведения мира в порядок, а также различные способы существования человека в мире. Традиционный человек осуществляет себя в мире путем ритуала, человек исторический утверждает себя путем революции. <...> Музицирование, понимаемое как ритуальное повторение, обеспечиваемое методом канона, может быть представлено в виде некоего потока, образуемого множественностью мелодических вариантов, восходящих к архетипической модели, и внеположного личности музыканта. Акт музицирования в данном случае будет подобен вхождению или погружению в поток, в результате чего человек делается причастным к высшему архетипическому порядку. Музицирование, понимаемое как революционная новация, обеспечиваемая методом произвола, представляет собой произведение или вещь, создаваемую человеком на основе его желаний и представлений. Акт музицирования в этом случае будет подобен именно процессу создания вещи, в результате чего музыкант — создатель вещи — воплощает свои творческие замыслы. При вступлении в поток личные особенности вступающего не имеют решающего значения, ибо кто бы ни вступал в поток — поток всегда остается одним и тем же, а потому вступление в поток требует от человека только одного, а именно: навыка максимального погружения в поток и слияния с ним. Напротив того, при создании вещи личные особенности ее создателя начинают играть первостепенную роль, ибо смысл вещи заключается именно в ее уникальности и неповторимости, а неповторимость вещи в конечном итоге обеспечивается только неповторимостью создающей ее личности. Из сказанного можно заключить, что существует два типа творчества: творчество внеличное и творчество личное, или творчество, тяготеющее к анонимности, и творчество, тяготеющее к авторству. Канон, воплощающий стратегию ритуальности, порождает анонимное творчество, произвол же, воплощающий стратегию революционности, порождает творчество авторское. © Владимир Мартынов, «Конец времени композиторов» (2002)

Врата выбирают входящего. Не человек. La puerta es la que elige, no el hombre. © Хорхе Луис Борхес, «Фрагменты апокрифического Евангелия» (1969). Пер. В. Алексеева #борхес

Язык делает человека абсолютом, отвязывая его от монотонии природных форм. Скорость оборота генов и скорость оборота знаков несопоставимы. Биологическая эволюция выступает с требованием проноса генов, но если удержание себя во времени сопоставимо с требованием проноса своей индивидуальности (то есть признания), совершенно ясным становится, что антропогенез обращает эту ситуацию. Христос очень точно разобрался в вопросе: творить нужно духовных детей, иначе будешь известен разве что книге рекордов Гиннеса. © Николай Грякалов, «Жребии человеческого: очерк тотальной антропологии» (2014) #грякалов

Вопрос остаётся <...>, втягивая в себя и самого спрашивающего. Он провоцирует речь — ведь мы говорим не потому, что нам известны все вещи, но, напротив, потому, что есть вещи, нам неизвестные. © Николай Грякалов, «Жребии человеческого: очерк тотальной антропологии» (2014) #грякалов

Ничто не строится на камне, все на песке, но долг человеческий строить, как если бы камнем был песок… Nada se edifica sobre la piedra, todo sobre la arena, pero nuestro deber es edificar como si fuera piedra la arena... © Хорхе Луис Борхес, «Фрагменты апокрифического Евангелия» (1969). Пер. В. Алексеева #борхес

Пока мы не вникнем мыслью в то, что есть, мы никогда не сможем принадлежать тому, что будет. © Мартин Хайдеггер, доклад «Поворот» (1949). Пер. В. Бибихина #хайдеггер

Инопланетная оптика и такой же вайб. Пунктуацию сверил по трёхтомнику 1983 года. Осень Когда минует день и освещение Природа выбирает не сама, Осенних рощ большие помещения Стоят на воздухе, как чистые дома. В них ястребы живут, вороны в них ночуют, И облака вверху, как призраки, кочуют. Осенних листьев ссохлось вещество И землю всю устлало. В отдалении На четырех ногах большое существо Идет, мыча, в туманное селение. Бык, бык! Ужели больше ты не царь? Кленовый лист напоминает нам янтарь. Дух Осени, дай силу мне владеть пером! В строенье воздуха — присутствие алмаза. Бык скрылся за углом, И солнечная масса Туманным шаром над землей висит, И край земли, мерцая, кровенит. Вращая круглым глазом из-под век, Летит внизу большая птица. В ее движенье чувствуется человек. По крайней мере, он таится В своем зародыше меж двух широких крыл. Жук домик между листьев приоткрыл. Архитектура Осени. Расположенье в ней Воздушного пространства, рощи, речки, Расположение животных и людей, Когда летят по воздуху колечки И завитушки листьев, и особый свет — Вот то, что выберем среди других примет. Жук домик между листьев приоткрыл И рожки выставив, выглядывает, Жук разных корешков себе нарыл И в кучку складывает, Потом трубит в свой маленький рожок И вновь скрывается, как маленький божок. Но вот приходит вечер. Все, что было чистым, Пространственным, светящимся, сухим, — Все стало серым, неприятным, мглистым, Неразличимым. Ветер гонит дым, Вращает воздух, листья валит ворохом И верх земли взрывает порохом. И вся природа начинает леденеть. Лист клена, словно медь, Звенит, ударившись о маленький сучок. И мы должны понять, что это есть значок, Который посылает нам природа, Вступившая в другое время года. 1932 © Николай Заболоцкий #заболоцкий #стихи

*** Сентябрь выметает широкой метлой Жучков, паучков с паутиной сквозной, Истерзанных бабочек, ссохшихся ос, На сломанных крыльях разбитых стрекоз, Их круглые линзы, бинокли, очки, Чешуйки, распорки, густую пыльцу, Их усики, лапки, зацепки, крючки, Оборки, которые были к лицу. Сентябрь выметает широкой метлой Хитиновый мусор, наряд кружевной, Как если б директор балетных теплиц Очнулся — и сдунул своих танцовщиц. Сентябрь выметает метлой со двора За поле, за речку и дальше, во тьму, Манжеты, застежки, плащи, веера, Надежды на счастье, батист, бахрому. Прощай, моя радость! До кладбища ос, До свалки жуков, до погоста слепней, До царства Плутона, до высохших слез, До блёклых, в цветах, элизийских полей! 1977 © Александр Кушнер #кушнер #стихи