ни то ни сё

Кароли Хопп-Халаш. «Open Geometry», 1989-1992 Год назад в сувенирной лавке музея Людвига в Будапеште я купил небольшой каталог работ незнакомого мне художника, в которых обнаружил что-то одновременно ясное и вместе с этим остающееся за границей моего понимания. В течение года я периодически возвращался к этой книжице, рассматривал работы и перечитывал тексты, охватывающие на паре страниц все этапы творчества художника. Но тем не менее мне чего-то не хватало, чтобы преодолеть этот барьер. Закрыть этот гештальт я решил, попросив у Дюлы Мусковича, куратора из Будапешта, чей подход мне близок, его эссе, посвященное Халашу. И пазл, наконец, сложился. Самостоятельная художественная практика Кароли Халаша (1946–2016) началась с неоконструктивистских работ, экспериментов с геометрическими формами и оп-артом, то есть экспериментов формалистических и аполитичных. С точки зрения Мусковича, знаковым событием в жизни и творчестве Халаша стало посещение Амстердама в 1978 году. Для человека, родившегося в сельской местности социалистической страны, месяц, проведённый там, позволил почувствовать вкус мира западной молодежной культуры и ночных клубов. Последующее исследование мужской телесности становится для художника способом изучения собственной гендерной идентичности. Один из венгерских арт-критиков описывает части мужского тела в серии «Open Geometry» как самые прекрасные феминные части, в нём присутствующие. Но при этом Халаш не оставляет привычные ему геометрические формы. И сам он объяснял их присутствие тем, что они держали в узде необузданные эксцессы жизни, а ему было необходимо нечто, помогающее сохранять контроль над собой. Поэтому геометрию вполне можно рассматривать как убежище или щит. Более того, абстрактные формы можно истолковать даже как атрибуты самоцензуры в драме тела, которое на миг замирает перед тем, как совершить акт освобождения от всех сдерживающих его оков. И вот получается, что в этих работах, на которые я смотрел и не понимал, что такого в них знакомого, всё это время была описанная мной недавно ситуация «застревания» между социальным пространством и чем-то за ним находящимся.

«Женские проблемы» (Female Trouble), 1974 Принятие решения заниматься современным искусством в России сегодня ощущается как-то так

В недавно вышедшей двойной биографии «The Wonderful World That Almost Was: A Life of Peter Hujar and Paul Thek» Эндрю Дурбин выдвигает предположение, что наряду с такими модернистами, как Матисс и Пикассо, на Пола Тека в период его учебы в Купер-Юнион колоссально…

Vella Amazarian. «The Jump», 2026 Есть вещи, о которых я думаю чаще, чем стоило бы. Например, сцена из фильма «Облако-рай» (1990, реж. Николай Досталь), в которой Коля включает радио и начинает наигрывать на гитаре, пока голос диктора рассказывает об иллюзии глобальности и серости пространства, которое никак не называется и ничего не обозначает. Погружаясь в полет грезы, Колька преодолевает серость бетонных стен, и потолок его тесной комнатки исчезает, открывая перед ним небесный свод. Думая об этой сцене, я всегда ставил рядом с ней «Человека, улетевшего в космос из своей комнаты» Кабакова и «Свободу» Булатова. Пусть это звучит наивно, но я всегда доверял словам Эрика Владимировича: «Для меня главная задача искусства — это свобода. А свобода — это всегда некий вектор, направленный за пределы социального пространства. Не потому, что там что-то есть, а потому что есть надежда, что там что-то есть. Если одна нога стоит за пределами, значит, ей есть куда встать. Вот это ощущение опоры вовне и есть искусство». Знаете, я все стою и нащупываю ногой эту опору. И вроде бы что-то есть, и хочется выйти туда дальше, вперед! А пока фокусируешься на одной ноге, не замечаешь, как вторую затянуло по щиколотку в социальное пространство. Остается только стоять, как дураку, ни туда ни сюда, застряв где-то между. Сегодня к сцене, где Колька преодолевает серость обветшалого потолка, добавилась еще и инсталляция Веллы Амазарян, состоящая из нижней части туловища, свисающей с потолка (видимо, принадлежащей тому, кто тоже застрял где-то между социальным и чем-то за ним находящимся), и одноканального видео, на котором медленно клубятся облака с сопровождающими этот процесс словами о желании взглянуть на небо и о прыжке, который будет совершен в любом случае. Хотелось бы выйти за пределы. Не случайно Булатов не говорит о выходе ни слова, только о надежде, что там что-то есть. И все же даже застрять на полпути — уже неплохо.

В недавно вышедшей двойной биографии «The Wonderful World That Almost Was: A Life of Peter Hujar and Paul Thek» Эндрю Дурбин выдвигает предположение, что наряду с такими модернистами, как Матисс и Пикассо, на Пола Тека в период его учебы в Купер-Юнион колоссально повлиял Аршил Горки. «Studying the painting and sculpture of these uncompromising greats taught him the complexity of perspective and subject matter, as well as experimental daring» Во время следующей поездки в Ереван планирую обязательно посетить Национальную галерею Армении, чтобы вживую оценить его «экспериментальную смелость», а пока подробно изучаем сайт The Arshile Gorky Foundation и работы Горки разных лет.