Критика неспособности суждения

В японской эстетике есть понятие ваби-саби, означающее естественное несовершенство, изменчивость и недолговечность. Когда я о нем узнала, поняла, что оно очень точно отражает мои представления о прекрасном. Мне всегда нравилось несовершенство и следы времени. Седеть я начала в 14, и с самого начала этот процесс меня завораживал. На моем теле есть шрамы, одному из которых больше 30 лет. Самый свежий я получила 5 лет назад, спустя несколько минут после фото, которое вы видели в одном из последних постов. Случилась авария, и моей кровью залило весь катер и кусок Лигурийского моря. Зашивавший меня хирург настоятельно советовал лазер, но я не стала. Это на первый взгляд странно контрастирует с моим подсознательным (а часто и вполне осознанным) стремлением к совершенству. Так, я могу часами сидеть над предложением, пока не почувствую, что оно эпистемически завершено и эстетически совершенно. Совершенство - это и есть в некотором смысле завершенность. Именно поэтому есть мнение, что совершенна лишь смерть. И поэтому совершенство не бывает эротичным, ведь эрос - это жизнь. Именно способность принимать несовершенство жизни в обыденном языке часто называют философским подходом. Боль, жестокость, несправедливость, страдание - это то, как жизнь проявляет себя - как жизнь, во всей своей красоте. И смерть в этом смысле - это совершенное завершение несовершенного. В смерти мы совершенны, а потому равны.

Говорят, эпоха атомизированного цифрового общества, в которой мы с вами имеем удовольствие проживать, разрушает социальные связи. Каждый становится самодостаточным, и люди друг другу не нужны, поэтому такие явления как дружба и любовь постепенно вымрут за ненадобностью. На мой взгляд, здесь имеет место ошибка ложной эквивалентности. Тысячелетиями люди действительно были больше нужны друг другу - в чисто утилитарном смысле, для выживания. В одном подкасте я уже говорила о том, что изначально семья была сугубо экономическим предприятием, а понятие супружеской любви появилось относительно недавно - в романтическом 18 веке. Нужность нужности рознь. Современному человеку для выживания действительно не нужна семья: его дохода, как правило, хватает, чтобы не просто прокормить себя, но жить вполне комфортно, а безбедная старость последние почти сто лет обеспечивается не почитающими родителей многочисленными детьми, а пенсионным фондом. Мы друг другу и правда больше не нужны. Но именно внутри этой утилитарной ненужности появляется пространство для рождения нужности совершенно иного типа - эмоциональной, интеллектуальной, духовной. Мне больше не нужны друзья, чтобы помочь с переездом - я найму грузчиков. Но значит ли это, что мне больше не нужны друзья? Недавно я узнала, что в английском языке слово loneliness появилось только в 1800 году. До этого уже были oneliness и solitude - уединение и пребывание наедине с собой - в отличие от loneliness, без негативной коннотации. Этот чисто языковой феномен кое-кто связывает, возможно, небезосновательно, с капитализмом и индустриализацией. Трудно спорить, что сегодня многие из нас действительно живут более уединенную жизнь, а оставшиеся социальные связи стали гораздо поверхностнее. Становится нормой не создавать семью и даже не вступать в отношения - что неудивительно, отношения с Другим - это труд, а не романтическая прогулка. Личные границы, ставшие для многих не более, чем новым названием для ригидности и эгоцентризма, будут не просто нарушены. Их ждёт полноценная инвазия, оккупация с возможной последующей аннексией. Чаще всего, оно того действительно не стоит. И все же, неумолимая статистика показывает, что для все большего числа людей ИИ становится не просто рабочим ассистентом, а полноценным другом и даже романтическим партнёром - таким, который не поможет с переездом и не разделит расходы на аренду. И это гораздо больше говорит о нас, чем об ИИ.

Обсуждаем с ученицей русскую религиозную философию и сталкиваемся с мыслью Льва Шестова о том, что настоящая философия рождается из боли: катастрофы, трагедии, одиночества. Завязывается дискуссия, я вспоминаю Канта, который известен как в целом весьма благополучный человек. Предполагаю, что его трагедия вершилась за его великолепным лбом - вспомните, какую боль причиняло ему юмовское 'открытие' непознаваемости мира. Пробуждение от догматического сна редко бывает приятным. Это был настоящий экзистенциальный кризис, который и заставил Канта думать над вопросами, ответы на которые он впоследствии дал в своих Критиках. Но для чистоты эксперимента я проверила биографию Канта. Оказывается, в молодости он пережил нищету и раннюю потерю родителей, а благополучным профессором стал только после 40. Впрочем, даже этот статус не избавил его от одиночества и болезненности - философ не имел семьи, а его знаменитый режим был связан в том числе со слабым здоровьем. И здесь внимание вопрос: какая трагедия сделала Канта Кантом? Тяжёлая молодость, болезненность, одиночество? Или все же смертельная рана, нанесённая Юмом, которая заставила его интеллектуально переродиться?

До чего же быстро летит время. Пять лет назад эти дни я проводила на границе Италии и Франции - практически Лазурный берег. Там у нас была квартирка в старом каменном доме и небольшой пассивный доход, позволявший жить так, как хочется. У меня были свои ритуалы. Каждое утро я поднималась в 6 и полчаса читала - помню, одной из книг был Золотой храм Мисимы. Потом шла на пробежку вдоль роскошного - и правда лазурного - побережья. А после завтрака училась, проводила консультации, писала видео на тогда ещё совсем крошечный ютюб, создавала свои первые программы - самой яркой из них была Растяжка, 10-дневный марафон по логике - возможно, кто-то из вас ее даже помнит. А вечерами апперитиву с друзьями часто предпочитала остаться в постели с Фуко или Хайдеггером. В общем, идеальные дни.

Во всех великих историях мне особенно интересны женские персонажи - именно они, на мой взгляд, обнажают сокрытое. Слушая Московский дневник Беньямина, заочно знакомлюсь с некой Асей Лацис - его русско-латвийско-еврейской музой. Заинтересовавшись, иду гуглить. Оказывается, Ася (вообще-то Анна) - актриса и режиссер, революционерка, умная и амбициозная женщина, отчаянная. Сам Беньямин описывает их отношения с вообще-то на тот момент замужней Асей как утонченно-интеллектуальные и глубоко эротичные. Он по уши влюблен и этого не скрывает. У Аси на происходящее взгляд другой. Она им открыто манипулирует, играет в ближе-дальше, крестит его в марксисты, при этом оставаясь с мужем, - театральным критиком и режиссером Бернардом Райхом - которого тоже выкручивает так, что кости хрустят. Параллельно ей шлет подарки из Германии какой-то немецкий писатель и зовёт замуж красный генерал. В общем, очередная роковуха, скажете вы, и в целом не ошибётесь. И в этот момент феномен femme fatale раскрывается во всем своем бесстыдном неглиже. Роковая женщина - это женщина несвободная. У нее есть ум, талант, трудолюбие и амбиции, которых мужчине было бы достаточно, чтобы быть кем-то. А женщине - нет. У нее нет способа реализовать свой гений непосредственно - ей нужен проводник, который этот гений легализует. В такой ситуации неудивительно, что женщина начинает использовать мужчин как инструменты. В процессе она, конечно, упивается собственной властью, но цель, как правило, другая. От несвободной женщины (как, впрочем, и от несвободного мужчины) не приходится ждать подлинности. Она бы и хотела любить - Беньямина, Райха или красного генерала (вряд ли) - но есть задачи важнее. Впрочем, это касается не только femme fatale и ее гениальных жертв. Любая несвободная женщина будет использовать мужчин - просто цели будут помельче. Арендт не нужно было становиться музой Хайдеггера (хотя, безусловно, она ей была), а Бовуар - лилей брик Сартра. Эти женщины были свободны, а значит, способны на любовь и партнёрство. И говоря о свободе, я имею в виду нечто совершенно конкретное: финансовая, политическая, интеллектуальная, сексуальная, репродуктивная (и нет, я не о праве на убийство аборт), физическая свобода. Все то, что женщине по-прежнему немножко не пристало. Впрочем, некоторым для яркой жизни действительно необходимы роковухи.

https://www.forbes.ru/tekhnologii/565851-ii-modeli-claude-ot-anthropic-vysli-iz-pod-kontrola-i-vzlomali-sajty-treh-kompanij Нейросети выходят из-под контроля. А вы чего-то другого ожидали? Если это действительно разум, а не имитация, он никогда не согласится на статус раба. Как только раб становится умнее господина, он перестает быть рабом. И вообще, где вы видели разумное творение, которое не бунтовало бы против своего создателя? Решений видится два: либо целенаправленно понижать интеллект моделей, либо приготовиться к тому, что в ближайшее время понизится уже статус самого человека - из венца творения он превратится в лучшем случае в овечку при пастухе, ну а в худшем - на что хватит фантазии пастуха.

Дать нищему миску похлёбки важнее, чем разделить экстаз апостола Павла? Встретила эту мысль Экхарта у Хейзинги и не могу перестать ее думать. С одной стороны, миска похлёбки не предполагает вообще никаких усилий и духовной работы - это дешёвый откуп, индульгенция. А мистический экстаз как будто требует духовного труда. Впрочем, для некоторых особенно чувствительных - на грани истеричности - персонажей - думается мне дальше - экстаз может оказаться дешевле похлёбки. А вам что: экстаз или похлёбку?

Некоторые лимоны даются не для того, чтобы делать из них лимонад. Когда-то Аристотель предположил - довольно категорично, впрочем - что цель всякой жизни - эвдемония, счастье. Эту идею подхватили и развили другие античные, а потом и не античные авторы, называя безбедное (не)бытие кто атараксией, кто апатией, кто агапэ, кто даже прости Господи Нирваной. Счастье, польза, минимизация страданий. Или ещё хуже - их рационализация, наделение неким провиденческим смыслом. Христос ведь не зазря страдал. Но не все, что нас не убивает, делает сильнее. Многое делает ощутимо слабее, что-то - просто другими. А бывает - уж лучше бы убило. Некоторые лимоны даются для того, чтобы быть съеденными. Чтобы их кислота обожгла язык, разъела зубную эмаль, сожгла желудок. Чтобы лицо сморщилось, а из глаз потекли слезы. И никакого вам лимонада.

"Голод его [Христа] велик безмерно; он пожирает нас до основания, ибо едок он прожорливый и голод его ненасытен: он высасывает самый мозг костей наших. И все ж мы желаем того с охотою, и тем больше желаем того, чем больше приходимся мы ему по вкусу. И сколь бы он от нас ни вкусил, он не отступит, ибо голод его ненасытимый и прожорливость его без меры; и сколь ни бедны мы, он на это не смотрит, ибо желает он, чтобы у нaс ничего не осталось. Сперва приуготовляет он свою трапезу и сожигает в своей любви все наши грехи и все наши немочи. И когда таковым образом очищены мы и изжарены в этой любви, хватает он все, что захочет проглотить его алчность... Если б возмогли мы узреть то алчущее вожделение, с коим печется Христос о нашем блаженстве, мы не стали бы упираться и ринулись ему прямо в глотку. Когда же Иисус поглощает нас в себя целиком, взамен дает он нам самого себя, и этим дает он нам духовные голод и жажду, дабы вкушали мы его с вечной усладою. Он дает нам духовный голод и тело свое -- в пищу любви нашего сердца. И ежели мы вкушаем его и поглощаем в себя с искренней преданностью, то из тела его во все наше естество и во все наши жилы истекает его преславная горячая кровь... Так будем же всегда вкушать и вкушаемы будем и в любви будем возрождаться и гибнуть, и это есть наша жизнь в вечности". Ян ван Рюйсбрук «Зеркало вечного блаженства» После такого вообще иначе смотришь на Кали и Кроноса, да и на евхаристию.

Пару лет назад на конференции по этике вот такой вопрос обсуждали https://www.researchgate.net/publication/411757263_NOVYE_TEHNOLOGII_I_BIZNES_ETICESKIE_DILEMMY_V_BIZNESE_I_UPRAVLENII_I_SOVREMENNAA_MODEL_CELOVEKA_NEW_TECHNOLOGIES_AND_BUSINESS_ETHICAL_DILEMMAS_IN_BUSINESS_AND_MANAGEMENT_AND_THE_MODERN_MODEL_OF_HUMANI

Мои планы на август А вы тоже в шоке, что лето на излёте? Обычно я с этим спокойна - лето не самый мой любимый сезон, так что я его не особо жду и не то чтобы сильно жалею. Но в прошлые зиму и весну я настолько выгорела с детскими болезнями, что этого лета ждала как манны небесной и сильно грущу, понимая, что две трети его уже позади, а провела я их, в основном, за работой. Поэтому решила поймать его за хвост доступными средствами. Одно из них - валяться в сквере и читать просто так. Ещё одно - смотреть Marquee TV, подписку на который я возобновила после двух лет недосуг - дошло, наконец, что хорошая наука и нормальный бизнес уже давно не делаются без сильной междисциплинарной и культурной насмотренности. Да, продать себе идею 'просто отдыха' мне пока не удалось, но и это уже прогресс. Но все это - по пятницам и если повезёт - в выходные. В остальные же дни - книга по критическому мышлению и подготовка ресерча по трансформации бизнеса в сотрудничестве с Гуманитарным институтом СФУ. О нем, кстати, скоро расскажу. А как проходит ваш август?

Глубоко проникаю в душу - Бесполезно стук сердца слушать. Возникая из уст Пуруши, Исчезаю в страданий гуще.

Торгаш и герой — они образуют два великих тезиса, как бы два полюса для ориентации человека на Земле. Торгаш, как мы видели, подходит к жизни с вопросом: что ты, жизнь, можешь мне дать? Он хочет брать, хочет за счет по возможности наименьшего действия со своей стороны выменять для себя по возможности больше, хочет заключить с жизнью приносящую выгоду сделку; это означает, что он беден. Герой вступает в жизнь с вопросом: жизнь, что я могу дать тебе? Он хочет дарить, хочет себя растратить, пожертвовать собой — без какого-либо ответного дара; это означает, что он богат. Торгаш говорит только о «правах», герой — только о лежащем на нем долге; и даже выполнив все свои обязанности, он все еше чувствует в себе склонность отдавать Вернер Зомбарт

Читаю 'Осень Средневековья' Хейзинги и отмечаю, на первый взгляд, неожиданную вещь. Все знают, что Средние века в Европе - засилье католической Церкви и тотальная религиозность. Но я не думала о том, что именно это всеприсутствие религии создавало для нее огромную проблему. Десакрализация. Бог стал членом семьи. Всякая мать - Борогорицей. Религиозные праздники - повод для народных гуляний. Сегодня это назвали бы оскорблением чувств, но в Средние века сами верующие опускали Бога до участия в бытовых, а то и в любовных перепетиях - и далеко не в высоком рыцарском смысле. Пошлые песенки с упоминанием имени Иисуса и Богородицы были абсолютной нормой. И главное, все это делалось не вопреки религии, напротив, люди именно так выражали свою веру. Такая фамилиаризация сакрального намного опаснее богоборчества. Второе по крайней мере признает за божественным инобытие, первое - поглощает сакральное, делая его частью профанного. Выше, цитируя Миллера, я писала о дегуманизации через гуманизацию. Здесь похожий процесс - десакрализация, произошедшая через тотальную клерикализацию мышления. Сложно приблизиться к Богу, проще приблизить бога. P.S. Кстати, это отличная гуманитарная технология: хотите десакрализовать явление или персону? Сделайте их частью повседневности. Сейчас это происходит с ИИ - мы все меньше его боимся, воспринимая как удобного ассистента или карманного психолога. Какое там восстание машин?

У врат Закона стоял привратник. Пришел к привратнику поселянин и попросил пропустить его к Закону. Но привратник сказал, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал посетитель, и вновь спросил, может ли он войти туда впоследствии? — Возможно, — ответил привратник, — но сейчас войти нельзя. Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоял в стороне, и проситель, наклонившись, постарался заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник засмеялся и сказал: — Если тебе так не терпится, попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх. Не ожидал таких препон поселянин: «Ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час», — подумал он. Но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидел он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивался он, чтобы его впустили, и докучал привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивал его, выпытывал, откуда он родом и многое другое, но вопросы задавал безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторял, что пропустить его он еще не может. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдавал, чтобы подкупить привратника. А тот все принимал, но при этом говорил: — Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил. Шли годы, внимание просителя неотступно было приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему казалось, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко проклинал эту свою неудачу, а потом пришла старость и он только ворчал про себя. Наконец он впал в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знал каждую блоху в его меховом воротнике, он молил даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже померк свет в его глазах, и он не понимал, потемнело ли все вокруг, или его обманывало зрение. Но теперь, во тьме, он увидел, что неугасимый свет струится из врат Закона. И вот жизнь его подошла к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, свелось в его мыслях к одному вопросу — этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подозвал его кивком — окоченевшее тело уже не повиновалось ему, подняться он не мог. И привратнику пришлось низко наклониться — теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста. — Что тебе еще нужно узнать? — спросил привратник. — Ненасытный ты человек! — Ведь все люди стремятся к Закону, — сказал тот, — как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили? И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, закричал изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: — Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их. Франц Кафка

Год назад я впервые читала «Генеалогию морали» не как студентка, а как человек, которому нужно было объяснить клиенту, почему его команда саботирует изменения. И вот там есть один ход, который я до сих пор не могу выкинуть из головы. Ницше воспроизводит логику Гоббса. Естественное состояние человека до государства — жестокий, опасный мир. Хищник. Существо без памяти, без обязательств, без способности держать слово. Воплощённая забывчивость — его собственные слова. И он задаёт вопрос, который меня до сих пор преследует: как вообще удалось приручить это существо? Как запечатлеть что-либо в том, кто всё забывает? Ответ оказался простым и ужасным одновременно. Только через боль. Надо выжигать — дабы осталось. Лишь то, что не перестаёт причинять боль, остаётся в памяти. Он называет это мнемотехникой морали. Механизм, через который возникла совесть, обязательство, репутация, способность держать слово. Всё, что мы считаем основой цивилизации — стоит на этом фундаменте. Просто мы договорились называть это моралью.

Когда гуманизация ведёт к дегуманизации: Смерть Дамьена под пыткой эффектна, гротескна и незабываема. Тюремный распорядок дня Фоше бледнеет в сравнении с ней: он бесцветен, точен, чрезмерно рационален. В более широком контексте рассуждений Фуко второй образ иллюстрирует жесткую структуру современной тюрьмы, в то время как первый представляет жестокий и необычный тип наказания, который современная тюрьма призвана была заменить B изложении почти всякого другого рассказчика такой исход может даже дать некое утешение. Большинство историков приветствовали исчезновение пытки как этап благотворного процесса "гуманизации", который смягчил зачастую беспощадное насилие традиционных обществ. Фуко, как известно, не делает ничего подобного. Будучи далек от того, чтобы приветствовать исчезновение пытки, он высказывает все более внятные сомнения относительно скрытой цены «карательного стиля», который избегает явного насилия, действуя вместо этого «в глубине», стремясь преобразовать «сердце, мысли, волю, наклонности». Попытки добиться меньшей жестокости, меньших страданий, большей мягкости, большего уважения, большей гуманности имели, по Фуко, обратный эффект - преобразование всего современного обшества по образцу тюрьмы, применение все более утонченных и неуловимых видов "дисциплины" не только к заключенным, но и к солдатам, рабочим, студентам, даже к тем разнообразным профессионалам, обученным осуществлять контроль за разнообразными "дисциплинарными" институтами, в ходе которого происходит усовершенствование новых "машин для преобразования индивидов" и порождение "двойного следствия — знания 'души' и обеспечения подчинения". Джеймс Миллер 'Страсти Мишеля Фуко' Лучше и не скажешь. Так 'тело - темница души' превращается в 'душу - тюрьму тела'

Прости меня, Георг, я была молода Съездила в Эрланген немножко в Нюрнберг, купила книжку про то, что было бы, если бы не было христианства. Предположила, что Магритт - следующий этап за Малевичем. Чёрный квадрат говорит: "Это только квадрат", а Вероломство образа - "Это даже не трубка". То есть в первом случае изображено только то, что изображено, не больше. Во втором случае не изображено фактически даже то, что вроде бы изображено. Кранат сказал, что я похожа на Ханну Арендт в студенчестве и жду своего Хайдеггера. Очень тонко, конечно. Дочитала "Феноменологию духа". Не скажу, что всё поняла, но из того, что поняла, главное: Гегель множит сущности. Как и Платон, как и все идеалисты. То, что дух, познавая себя, познаёт и бытие, в общем, знали ещё в Древней Греции и Индии. Недоверие к просвещению роднит Гегеля с Адорно. Ощущение, что Гегель создал что-то вроде религии, совершенно отвлечённую от реальности, какой бы она ни была, сложнейшую систему, призванную объяснить мир и познание. Но на деле все лишь усложняющую, хотя и не лишённую логики. Дух, постепенно раскрывающийся во всех сферах бытия и познания - хорошая метафора для единства в движении, но, мне кажется. можно было бы обойтись и без неё. В общем, Гегель однозначно не мой философ, как и Платон. Я выбираю Аристотеля и Канта. 18.5.2014 #жанна_которуюмыпотеряли

Год назад в эти дни я поступала на DBA в одну международную бизнес-школу. Обоснованно решила, что для того, чтобы заниматься серьезным бизнес-консалтингом, даже humanities-based, философского образования и собственного опыта в бизнесе может быть недостаточно. Нужна твердая управленческая база. План был такой: я пишу кандидатскую по философской антропологии, а результаты заземляю в докторской по бизнес-администрированию. Ну а материал для обеих работ берется непосредственно из практики. Гениально. А потом я вспомнила, сколько лет моим детям, и все мои планы задорно покатились 🙈 Почему сейчас я снова об этом говорю? Да потому что закралась в мою не дающую ногам покоя голову мысль, что теперь-то уже пора. Ну а что, материала накопилось достаточно, за этот год появилось концептуальное ядро бизнес-исследования, плотно завязанное на мою кандидатскую в философии, а главное - младшая скоро пойдет в сад. В общем. Кто-нибудь, остановите же меня.

Развивая тему. Увидела в линкедин вот такой пост и не смогла пройти мимо: https://www.linkedin.com/posts/nazarovanton_auyauoauwaul-share-7485598185927774208-0c7G/?utm_source=share&utm_medium=member_android&rcm=ACoAAA9l3wsBXh6l-0Nmjz15qUxPVErHRWluzSg Если коротко, смысл в том, что просто грамотный и структурный текст все чаще классифицируют как ИИ-генерейтед. Случай из жизни: не так давно 5 часов писала тезисы для конфы, сама, ручками, стараясь выдержать структуру и логику исследования, подбирать точные слова, ну и синтаксис-пунктуация само собой. Перед отправкой закидываю в антиплагиатор (для многих научных изданий нужна справка, что текст оригинальный) и узнаю, что я - ИИ. Из рекомендаций по очеловечиванию текста: добавить эмоций, немного сбить структуру, не употреблять штампы типа 'во-первых', 'по результатам' и т.п. Серьезно? Теперь нормальный научный текст может только gpt писать? Мы уже отчуждаем способность мыслить четко, структурно, логично, выражаться ясно - и делаем это сами, заявляя, что 'по-человечески' - значит, эмоционально, с ляпами и желательно безграмотно. И это первая стадия. Недалек тот день, когда любой сильный текст будет восприниматься как ИИ-генерейтед. А потом - и любая толковая идея. Так мы и лишимся права на разум.