Флуераш

И тут гораздо интереснее другое. Впервые на достаточно высоком политическом уровне формируется альтернативный сценарий: план А — Республика Молдова самостоятельно вступает в ЕС; план Б — если этот путь блокируется, возвращается вопрос объединения с Румынией. И это уже серьёзный политический сдвиг. Потому что если раньше униря воспринималась преимущественно как «историко-идеологический проект», теперь её начинают обсуждать как прагматический запасной маршрут европейской интеграции. Но тогда власти должны быть готовы ответить на вопросы, которые гораздо сложнее красивой фразы «план Б». Что будет с Приднестровьем? Что будет с Гагаузией? Как будут решаться вопросы гражданства, собственности, долгов, бюджета и государственных институтов? Какова позиция самой Румынии? И главное — готово ли к этому молдавское общество? Поэтому Брюсселю действительно посылают интересный сигнал. Но ещё более серьёзный сигнал получает сама Молдова. Мы начинали европейскую интеграцию с вопроса: «Когда Республика Молдова вступит в ЕС?» А теперь постепенно появляется совершенно другой: «Останется ли Республика Молдова отдельным государством, если этот процесс затянется?» И вот этот вопрос уже невозможно решать ни в Брюсселе, ни в президентуре, ни в правительственном кабинете. Ответ на него могут дать исключительно граждане Молдовы.

«План Б» — объединение с Румынией: страховка для Молдовы или сигнал Брюсселю? Тема объединения Молдовы с Румынией неожиданно перестаёт быть исключительно разговором унионистов. The Economist пишет, что если перспектива членства Молдовы в ЕС будет отложена или размыта, идея «плана Б» — объединения с Румынией — станет значительно более реальной. Именно такую формулировку издание сейчас публично продвигает. Причём разговор возник не на пустом месте. Майя Санду несколько месяцев назад заявила, что лично проголосовала бы за объединение с Румынией, если бы соответствующий вопрос был вынесен на референдум. При этом она подчёркивала, что сейчас такой политической повестки нет и решение невозможно без поддержки большинства граждан. А в июне тогдашний вице-премьер Еуджен Осмокеску уже прямо назвал возможное объединение с Румынией «планом Б», если европейская интеграция Молдовы после 2028 года окажется заблокирована. И вот здесь начинается самое интересное. Это действительно «план Б» или способ давления на ЕС? С точки зрения переговорной тактики сигнал Брюсселю получается достаточно сильным: если вы годами будете держать Молдову в прихожей Евросоюза, страна теоретически может попасть туда другим путём — через объединение с уже являющейся членом ЕС Румынией. Нынешнее правительство также декларирует цель подписать соглашение о вступлении к концу 2028 года и подготовить страну к членству к 2030-му. Однако проблема существует. Европейское расширение в принципе идёт тяжело. Financial Times на прошлой неделе писал о разрыве между громкой риторикой о необходимости расширения ЕС и реальной готовностью всех 27 государств принимать новых членов. Внутри Союза обсуждаются даже варианты постепенной интеграции вместо немедленного полноценного членства. И Кишинёв это прекрасно понимает. Поэтому появление «плана Б» можно воспринимать и как предупреждение: не превращайте европейскую перспективу Молдовы в бесконечный процесс без понятного финала. Но есть одна огромная проблема: Молдова — не собственность политической элиты Именно здесь необходимо провести красную линию. Ни президент, ни правительство, ни парламентское большинство не могут просто решить: «ЕС нас долго не принимает — тогда объединяемся с Румынией». Речь идёт фактически о прекращении существования Республики Молдова как отдельного государства. Такое решение может принадлежать только гражданам страны. Сама Санду это признаёт: объединение возможно лишь при поддержке большинства населения. Поэтому формулировки вроде «Кишинёв готов объединиться с Румынией» необходимо воспринимать осторожно. Кишинёв может обсуждать. Политики могут выступать за. Эксперты могут моделировать сценарии. Но окончательное решение принадлежит обществу. И возникает ещё один неудобный вопрос Если объединение с Румынией действительно рассматривается властью как реальный резервный сценарий, почему гражданам об этом начинают рассказывать только сейчас? На референдуме 2024 года людям предлагали определить европейский курс Республики Молдова. Поправка прошла с минимальным перевесом — 50,35%. Люди голосовали за вступление Республики Молдова в Европейский союз. Это не совсем то же самое, что ликвидация отдельной государственности и вхождение территории страны в состав Румынии, которая уже находится в ЕС. Это два принципиально разных политических проекта. И если второй действительно становится серьёзным государственным сценарием, общество имеет право на отдельную дискуссию. А для Брюсселя такой разговор тоже создаёт проблему ЕС годами убеждает страны-кандидаты: выполняйте реформы, соответствуйте критериям — и перспектива членства существует. Если государство проведёт необходимые реформы, а затем процесс остановится исключительно из-за внутренних политических проблем самого Евросоюза, доверие к политике расширения действительно начнёт разрушаться. И тогда «план Б» становится не столько угрозой, сколько следствием. Молдавскому обществу невозможно бесконечно говорить: «ещё немного реформ — и мы почти в ЕС». В какой-то момент понадобится конкретный ответ: когда?

Энергетическая независимость имеет смысл тогда, когда она одновременно обеспечивает безопасность и приемлемую цену. Если ради снижения зависимости государство выбирает более дорогую модель, оно обязано честно сказать обществу: сколько именно эта независимость стоит каждому домохозяйству. Потому что сейчас потребителю всё чаще предлагают довольно странную конструкцию. Газ закупили — тариф может вырасти. Электроэнергию импортируем — она дороже прежних поставок. МГРЭС — «однозначно нет». А затем гражданину приходит платёжка, в которой уже материализовались все эти политические и экономические решения. И человеку совершенно неважно, насколько идеологически правильной была схема закупки. Ему важно, сколько леев необходимо заплатить до конца месяца. Именно поэтому властям стоило бы перестать доказывать, почему покупать дешёвую энергию там, где её покупали раньше, плохо, и начать публично доказывать другое: что выбранная сегодня модель действительно является наиболее дешёвой из всех реально доступных и безопасных вариантов. Если это так — покажите расчёты. Если нет — значит за политические и экономические решения власти снова переплачивает тот, кто меньше всего на них влияет. Потребитель.

«Однозначно нет»: почему принципиальность властей в вопросе МГРЭС в конечном итоге оплачивает потребитель. Министр энергетики Дорин Жунгиету фактически исключил возвращение Молдовы к закупкам электроэнергии у Молдавской ГРЭС. Его аргументы сводятся к трём вещам: дефициту газа на левом берегу, высокой стоимости газа при биржевых закупках и санкционным ограничениям. Но есть другой вопрос, который для потребителя гораздо важнее: власть ищет самый дешёвый доступный вариант электроэнергии или объясняет, почему определённые варианты она больше даже не собирается рассматривать? Жунгиету приводит следующий расчёт. Если МГРЭС покупать газ по цене около 60 евро за МВт·ч, а для производства 1 МВт·ч электричества требуется около 3 МВт·ч газа, то только газ обойдётся примерно в 180 евро. Ещё около 15 евро — транспортировка. Итого порядка 195 евро ещё до остальных затрат станции. При такой модели электричество МГРЭС действительно перестаёт быть дешёвым. Но здесь есть важнейшее «если»: если покупать газ именно по такой цене. Именно поэтому спор должен идти не только о том, выгодно ли производить электроэнергию из дорогого биржевого газа, а о том, можно ли вообще получить газ дешевле на основании долгосрочных контрактов или других коммерческих механизмов. В энергетике долгосрочные контракты существуют именно потому, что постоянная зависимость от спотового рынка делает потребителя заложником текущей конъюнктуры. И государство обязано рассматривать и сравнивать все юридически и технически доступные варианты, если они способны снизить конечную стоимость энергии. И вот здесь начинается главный вопрос. Кто оплачивает энергетическую принципиальность? Не министр. Не Energocom. Не НАРЭ. В конечном итоге практически все дополнительные расходы энергетической системы попадают в тариф. А тариф оплачивает гражданин. Если Молдова покупает электроэнергию дороже — население получает более высокие счета. Бизнес получает более высокую себестоимость. Магазин перекладывает расходы в цены. Производитель повышает стоимость продукции. И в итоге один и тот же человек платит дважды: сначала — больше за электричество, затем — больше за товары и услуги. Поэтому энергетическая политика должна оцениваться не количеством громких заявлений о независимости, а стоимостью одного киловатт-часа для конечного потребителя при сохранении безопасности поставок. Аргумент с газом действительно существует Жунгиету говорит, что раньше левый берег получал около 5,7 млн кубометров газа в сутки, тогда как сейчас речь идёт примерно о 2,5–3 млн. Если этих объёмов объективно недостаточно одновременно для внутренних потребностей Приднестровья и масштабного производства электричества для правого берега, это серьёзное техническое ограничение. Но тогда обществу стоит показать расчёт. Сколько газа необходимо МГРЭС для производства, например, 30%, 50% или 70% потребностей правого берега? Какой объём потенциально доступен? Какой могла бы быть цена электроэнергии при различных ценах газа? И как эти варианты выглядят в сравнении с импортом электроэнергии из Румынии? Тогда разговор будет экономическим, а не политическим. Есть ещё санкционный фактор После введения ЕС ограничительных мер в отношении контролирующей МГРЭС российской структуры ситуация действительно стала юридически сложнее. Но необходимо понимать, допускаются ли соответствующие операции санкционным режимом, существуют ли исключения для энергетической безопасности, возможны ли лицензии и какие юридические риски возникают у молдавских компаний. Но опять же обществу нужен не только ответ «нет». Нужен ответ: «Мы сравнили варианты А, Б и В. Первый невозможен юридически, второй технически, третий стоит столько-то. Поэтому выбран четвёртый — он обходится потребителю дешевле всего». Вот так должна выглядеть нормальная энергетическая политика. Потому что конечный критерий — счёт гражданина Молдова действительно должна диверсифицировать энергетику и не зависеть критически от одного поставщика. Но диверсификация не означает обязанность всегда покупать самое дорогое.

Газ на зиму закупили. Теперь главный вопрос — сколько заплатит население. Energocom сообщил, что полностью обеспечил прогнозируемую потребность Молдовы в природном газе на отопительный сезон 2026–2027 годов. Но тариф для бытовых потребителей может вырасти примерно на 41% и превысить 20 леев за кубометр. И тогда возникает закономерный вопрос: если газ закупался заранее и государство получило возможность диверсифицировать поставки, почему потребителю снова предлагают готовиться к резкому росту счетов? Для семьи, которая зимой расходует 150–200 кубометров в месяц, разница даже в 5–6 леев за кубометр — это дополнительные 750-1200 леев ежемесячно. Для пенсионеров и семей с небольшими доходами это уже не статистика, а серьёзная нагрузка на бюджет. Но проблема гораздо шире коммунальной платёжки. Дорогой газ означает рост расходов предприятий, производителей продуктов, пекарен, заведений общепита и других потребителей. Бизнес неизбежно попытается переложить хотя бы часть дополнительных затрат в конечную цену. Получаем цепочку: дороже газ → выше себестоимость → дороже товары и услуги → дополнительное давление на инфляцию. При этом остаётся главный вопрос — по какой средней закупочной цене Energocom приобрёл газ? Без этой цифры невозможно объективно оценить, насколько потенциальный тариф выше 20 леев экономически обоснован. Обществу необходимо видеть структуру будущей цены: стоимость самого газа, транспортировку, распределение, регулируемые расходы, маржу и другие составляющие. Особенно после нескольких лет, когда энергетические тарифы стали одной из самых болезненных тем для населения. Власти снова заговорили о компенсациях. Но здесь возникает старый парадокс: сначала гражданину выставляют высокий тариф, а затем из того же государственного бюджета частично компенсируют его стоимость. Гораздо важнее понять, можно ли изначально сформировать более низкий тариф. В итоге новость о том, что газ на зиму уже закуплен, закрывает только один вопрос — будет ли необходимый объём. Теперь необходимо получить ответ на второй, куда более важный для населения: по какой цене его купили и почему после закупки газа тариф для людей может взлететь сразу более чем на 40%? Потому что энергетическая безопасность — это не только наличие газа в трубе. Это ещё и возможность граждан этот газ оплачивать.

50% скидки украинскому зерну: а что получает Молдова? Депутат и фермер Серджиу Стефанко раскритиковал решение предоставить 50%-ную скидку на железнодорожный транзит украинского зерна через Молдову в направлении порта Констанца. И тут возникает вполне рациональный вопрос: в чём экономическая выгода этого решения для самой Молдовы? Стефанко формулирует ещё жёстче: «Что мы имеем с этого?» И именно на этот вопрос власти должны были бы ответить цифрами. И если груз проходит через территорию страны и действительно отправляется дальше в Румынию, Молдова может на этом зарабатывать. Дополнительные объёмы перевозок нужны и «Железной дороге Молдовы», финансовое положение которой остаётся сложным. Но тогда возникает следующий вопрос: почему скидка составляет сразу 50%? Обществу необходимо показать расчёт: сколько тонн планируется перевезти, какую выручку получит железная дорога, сколько она заработала бы без скидки и почему именно 50% являются оптимальным тарифом. Пока без этих цифр всё выглядит иначе: государственная инфраструктура предоставляет очень существенную льготу иностранному грузопотоку, в то время как собственные аграрии годами жалуются на дорогую логистику, топливо, кредиты и проблемы со сбытом. И здесь появляется наиболее неудобный вопрос: а молдавским фермерам дадут такую же скидку? Если молдавский производитель отправляет собственное зерно на экспорт через ту же железнодорожную инфраструктуру, почему он должен платить больше? Если условия одинаковые — власти должны это прямо сказать. Если разные — объяснить почему. Есть и ещё одна проблема, о которой говорят аграрии. В публичном пространстве появились опасения, что часть украинского зерна может в итоге остаться в Молдове. Но если хотя бы часть заявленного транзита действительно попадёт на внутренний рынок, ситуация меняется принципиально. Дополнительное предложение зерна способно давить на закупочные цены. А значит, молдавскому фермеру становится ещё сложнее продать собственный урожай по цене, которая покрывает его расходы. Именно подобные опасения ранее становились причиной серьёзных конфликтов между украинскими экспортёрами и фермерами в ряде стран Восточной Европы. Поэтому государству недостаточно просто сказать: «это транзит». Нужен прозрачный механизм контроля: вошёл вагон с зерном в Молдову → прошёл территорию страны → покинул Молдову. Молдова может помогать соседней стране экспортировать продукцию и одновременно защищать собственные экономические интересы. Более того, географическое положение страны позволяет превратить транзит в источник дохода. Но тогда государственная политика должна отвечать трём условиям: Молдова должна на этом зарабатывать. Молдавские фермеры не должны получать худшие условия. Транзитное зерно должно оставаться транзитным. Именно поэтому заявление Стефанко стоит воспринимать не только как политическую критику. За ним находится вполне конкретная проблема молдавского сельского хозяйства. Фермеры несколько лет работают в условиях засухи, дорогого дизеля, кредитов, высокой себестоимости и нестабильных закупочных цен. И на этом фоне государство находит возможность предоставить 50%-ную скидку для перевозки иностранного зерна. Поэтому вопрос «что мы имеем с этого?» совершенно закономерен. Если ответ — дополнительные миллионы для железной дороги, новые рабочие места и доходы для экономики, покажите цифры. Если молдавские аграрии получают такие же льготные тарифы — скажите об этом. Если существует стопроцентный контроль транзита — покажите статистику. Солидарность с соседями не должна означать отказ от собственных экономических интересов. И государству сейчас гораздо полезнее не спорить с возмущёнными фермерами, а публично доказать, что эта 50%-ная скидка действительно выгодна Молдове. Потому что пока главный вопрос Стефанко остаётся без полноценного ответа: что конкретно получает от этой сделки молдавский фермер и сама Молдова?

Например, общество должно понимать: почему руководитель конкретного учреждения получает именно такую сумму; к каким показателям привязано его вознаграждение; какова доля премий и дополнительных выплат; кто принимает решение об их начислении; существует ли разумное соотношение между зарплатами руководства и средней зарплатой по стране или государственному сектору; и главное — соответствует ли результат работы учреждения уровню вознаграждения его руководителей. Есть ещё один неудобный вопрос. Если президент страны ещё осенью 2025 года публично признала, что некоторые зарплаты в государственных учреждениях слишком высоки и нуждаются в корректировке, общество вправе спросить: что конкретно было сделано после этого заявления? Какие изменения подготовлены? Какие зарплаты пересмотрены? Какие законодательные предложения появились? Какие ограничения или новые критерии введены? И если ничего принципиально не изменилось, то необходимо честно объяснить почему. Потому что иначе получается очень удобная политическая схема: во время скандала власть соглашается с обществом, что проблема существует, а спустя время объясняет, что решить её практически невозможно. Вопрос не только в зарплатах. На самом деле спор вокруг зарплат НБМ, НАРЭ и других учреждений давно вышел за пределы обсуждения конкретных сумм. Это вопрос о том, одинаково ли государство понимает ответственность граждан и собственную ответственность. Если населению говорят, что стране необходимы дополнительные доходы, что приходится принимать сложные налоговые решения и что экономическая ситуация требует дисциплины, государство должно демонстрировать такую же дисциплину в отношении собственных расходов. И общество вправе требовать, чтобы высокие зарплаты были обоснованными, прозрачными и соразмерными ответственности и результатам работы. Поэтому после заявления Виктории Белоус главный вопрос остаётся прежним: если власть сама признала проблему чрезмерно высоких зарплат ещё в 2025 году, но сегодня говорит, что вмешиваться не может, то каким именно способом она собиралась их «пересматривать и корректировать»? Или заявление президента тогда было лишь реакцией на общественное возмущение, после которой тема должна была постепенно забыться?

«Мы не можем вмешиваться»: почему вопрос высоких зарплат в госструктурах снова возвращается к власти. Министр финансов Виктория Белоус заявила, что власти не могут вмешиваться в уровень зарплат в Национальном банке, НАРЭ и других автономных или саморегулируемых органах, чтобы административно установить для них ограничения. Формально объяснение понятно: такие учреждения обладают определённой финансовой и институциональной независимостью, а их зарплатная политика не должна определяться телефонным звонком из правительства. Но политически возникает гораздо более интересный вопрос. Если государство «не может вмешиваться», то что именно имела в виду президент Майя Санду, когда после скандала вокруг высоких зарплат в государственных учреждениях в октябре 2025 года говорила, что некоторые зарплаты слишком высоки и их необходимо пересмотреть и скорректировать? Получается странная конструкция. Когда общественное недовольство высокими зарплатами достигло серьёзного уровня, прозвучало обещание проблему пересмотреть. Теперь, когда необходимо объяснить механизм такого пересмотра, выясняется: вмешиваться нельзя. Независимость не означает отсутствие правил. НБМ и НАРЭ действительно должны обладать институциональной независимостью. Особенно это важно для Национального банка: политическое вмешательство в его оперативные решения может иметь серьёзные последствия. Но независимость учреждения и отсутствие любых ограничений на вознаграждение его руководства — совершенно разные вещи. Парламент не обязан вручную определять зарплату конкретного чиновника. Однако законодатель может устанавливать общие правила, принципы прозрачности, порядок определения вознаграждения, требования к публичному раскрытию доходов и механизмы контроля. И здесь возникает главный вопрос: если действующие правила позволяют руководителям отдельных государственных институтов получать суммы, которые власть сама ранее называла чрезмерными, почему нельзя изменить сами правила? Особенно когда парламентское большинство располагает достаточным количеством голосов для изменения законодательства. «Не можем» или «не хотим»? Именно поэтому фраза «мы не можем вмешиваться» требует уточнения. Если речь идёт о том, что министр финансов лично не имеет права определить зарплату руководителя НБМ или НАРЭ, — это действительно так и должно быть. Но если утверждается, что государство вообще не располагает никакими инструментами для изменения системы, это уже совсем другой тезис. Парламент принимает законы. Парламент определяет правовую модель деятельности государственных учреждений. Парламент может вводить дополнительные требования к прозрачности. Парламент может пересматривать принципы формирования вознаграждения там, где это допускает законодательство и не нарушает необходимую независимость регуляторов. Поэтому обществу необходимо объяснить не то, почему министр не может взять и уменьшить кому-то зарплату, а почему за прошедшее время не был предложен системный механизм решения проблемы, которую сама власть признала существующей. Особенно на фоне разговоров о новых налогах. И эта история становится ещё чувствительнее именно сейчас. Государство обсуждает налоговую политику, повышение отдельных акцизов, ищет дополнительные доходы бюджета и одновременно предупреждает население о рисках роста инфляции. Гражданам объясняют необходимость экономить, платить налоги, принимать непопулярные решения ради финансовой устойчивости страны. На этом фоне неизбежно появляется вопрос справедливости. Почему, когда речь идёт о дополнительных поступлениях от населения и бизнеса, государство способно менять ставки, акцизы и правила достаточно быстро, а когда речь заходит о чрезвычайно высоких зарплатах в отдельных государственных структурах, внезапно выясняется, что возможности власти крайне ограничены? Это уже не только экономический вопрос. Это вопрос доверия. Речь должна идти о понятной системе.

€43 миллиона и подрядчик под санкциями ЕБРР: вопросы к тендеру на объездную Чимишлии. Молдове действительно нужна современная дорожная инфраструктура. Объездная дорога вокруг Чимишлии — не тот проект, необходимость которого стоит ставить под сомнение. Она должна разгрузить город от транзитного транспорта и улучшить сообщение по трассе М3. Но когда речь идёт о контракте стоимостью в десятки миллионов евро, значение имеет не только то, сколько предложил подрядчик, но и кому государство собирается доверить эти деньги и строительство стратегического объекта. Победителем тендера на строительство участка объездной дороги Чимишлии названа турецкая ONUR Taahhüt Taşımacılık İnşaat Ticaret ve Sanayi A.Ş. Стоимость предложения — около 43,3 млн евро с учётом резерва на непредвиденные расходы, а продолжительность реализации проекта — 915 дней. И здесь появляется обстоятельство, которое невозможно просто вынести за скобки. В мае 2026 года Европейский банк реконструкции и развития официально объявил о санкциях в отношении ONUR и 53 связанных с ней компаний. Причиной стала выявленная ЕБРР практика сговора в рамках финансировавшегося банком проекта в Украине. Компания согласилась с ответственностью в рамках урегулирования. Почему это важно для Молдовы? Речь идёт не о мелкой закупке, а о строительстве участка М3 км 18+700 — км 26+138, то есть примерно 7,4 километра новой дороги. Национальная администрация дорог действительно проводила международную закупку по этому объекту. Получается довольно необычная временная последовательность. Тендерные процедуры в Молдове шли весной 2026 года. Срок подачи предложений переносился на 18 мая. А уже 21 мая ЕБРР объявляет о достигнутом соглашении по делу ONUR и санкциях, связанных с антиконкурентным поведением компании. И вот здесь возникают вопросы, на которые государству стоило бы ответить максимально открыто. Знали ли молдавские власти на этапе оценки предложений о расследовании и претензиях ЕБРР к ONUR? Учитывались ли санкции банка при проверке репутации и квалификации подрядчика? Допускают ли правила финансирования именно этого проекта заключение контракта с компанией, которая на момент определения победителя находится под отстранением ЕБРР? Проводилась ли дополнительная юридическая проверка после решения ЕБРР от 21 мая? И наконец — почему именно ONUR признана лучшим кандидатом и насколько её предложение отличалось от предложений конкурентов? Это нормальные вопросы к распоряжению десятками миллионов евро. Особенно учитывая, что ЕБРР сообщил не о технической ошибке подрядчика. Расследование банка установило наличие неправомерной договорённости, целью которой было обеспечить получение ONUR контракта в нарушение закупочных правил ЕБРР. Именно поэтому аргумент «зато предложили выгодную цену» здесь недостаточен. В крупных инфраструктурных проектах цена — только один из критериев. Есть ещё деловая репутация, способность выполнить контракт, прозрачность закупки, качество строительства и риск того, что через несколько лет государству придётся исправлять последствия сомнительных решений. Молдове нужна объездная Чимишлии. Но Молдове не меньше нужна прозрачность при выборе тех, кому доверяют контракты на десятки миллионов евро. Поэтому сейчас от властей требуется не очередное сообщение о том, сколько километров дорог будет построено, а простой и конкретный ответ: как решение ЕБРР в отношении ONUR было учтено при выборе подрядчика — и почему государство считает, что существующие риски не ставят под угрозу проект стоимостью €43,3 млн? Если процедура действительно полностью соответствует правилам, объяснить это обществу должно быть совсем не сложно.

Три четверти электроэнергии — из-за рубежа: ещё один фактор риска для будущего тарифа. Энергетическая зависимость Молдовы от внешнего рынка остаётся высокой. В июле Energocom закупил 308 868 МВт⋅ч электроэнергии по средневзвешенной цене 133,86 евро за МВт⋅ч, причём 75,26% всего объёма пришлось на импорт. Местные производители обеспечили лишь 24,74% закупок. Основной объём — 57,33% — приобретался по двусторонним контрактам с поставщиками из Румынии и Украины. Ещё 17,93% пришлось на рынок «на сутки вперёд». Отдельного внимания заслуживает изменение самой стратегии закупок. Energocom сообщает, что теперь концентрируется прежде всего на часах максимального потребления — с 07:00 до 11:00 и с 18:00 до 23:00. Именно такие закупки способны обходиться дороже и влиять на итоговую средневзвешенную стоимость. Для потребителя все эти проценты в конечном счёте сводятся к одному вопросу: что будет с тарифом? Чем выше закупочная стоимость электроэнергии, тем больше давление на конечную цену для населения и бизнеса. А значит, нынешняя структура импорта становится ещё одной предпосылкой для возможного пересмотра тарифа. Особенно чувствительно это выглядит накануне осени и зимы, когда потребление увеличивается, а власти уже предупреждают о вероятном подорожании газа. Если дорожает газовая генерация и одновременно сохраняется зависимость от импортной электроэнергии, энергетические расходы могут расти сразу по нескольким направлениям. На этом фоне неизбежно возвращается вопрос о закупках электроэнергии с левого берега Днестра. Исторически Молдавская ГРЭС была одним из основных источников более дешёвой электроэнергии для правого берега. Поэтому при наличии технической и коммерческой возможности закупать там электричество дешевле импортного возникает логичный вопрос: почему этот вариант не используется? Если три четверти электроэнергии страна уже покупает за рубежом, граждане вправе знать, какие альтернативные источники рассматривались, сколько стоил каждый вариант и почему была выбрана нынешняя модель. Потому что энергетическая независимость — важная стратегическая цель. Но для потребителя существует и другая реальность: каждый дополнительный евро в закупочной стоимости в конечном итоге создаёт давление на его счёт. И если вслед за газом начнёт обсуждаться очередное повышение тарифа на электричество, главным вопросом станет не только то, почему европейская электроэнергия оказалась дорогой. Главный вопрос — действительно ли государство использовало все доступные возможности купить её дешевле.

«Не понял» вопрос по-русски: языковой эпизод с министром обороны превращается в вопрос отношения государства к собственным гражданам. История с министром обороны Анатолием Носатым на первый взгляд может показаться мелким эпизодом: чиновнику задают вопрос на русском языке, а он демонстрирует, что не понимает сказанного. Однако ситуация становится интереснее, если учитывать биографию самого министра. В опубликованном на сайте правительства CV Носатого указано владение тремя языками, среди которых есть русский. Кроме того, часть образования он получил в Одессе. Поэтому возникают два варианта. Либо министр действительно не понял заданный вопрос — и тогда появляется вопрос к указанному в официальной биографии уровню владения языком. Либо русский язык он понимает, но предпочёл публично этого не демонстрировать. И второй вариант уже значительно интереснее с политической точки зрения. Молдова — многоязычная страна, где русский язык продолжает использовать значительная часть граждан в повседневном общении. Это не означает, что государственные чиновники обязаны отказаться от государственного языка или проводить официальные мероприятия на русском. Но существует большая разница между отвечать на государственном языке и демонстративно делать вид, что не понимаешь вопроса. Министр вполне мог сказать: «Я понял ваш вопрос, но отвечу на государственном». На этом языковой вопрос был бы исчерпан. Если же человек, в официальной биографии которого указано знание русского, демонстрирует непонимание русской речи, эпизод неизбежно приобретает политический оттенок. Особенно потому, что речь идёт не о частном лице, а о члене правительства. Государственный чиновник представляет не только ту часть общества, которая говорит на удобном ему языке. Он представляет государство и работает в том числе для граждан, которые дома разговаривают на русском, украинском, гагаузском, болгарском или других языках. Поэтому здесь появляется более широкий вопрос: какой сигнал подобное поведение посылает русскоязычным гражданам Молдовы? Если государство стремится к общественной консолидации, логика должна быть обратной — уменьшать количество искусственных линий разделения внутри общества, а не создавать новые. Тем более языковой вопрос в Молдове и без того остаётся политически чувствительным. Его регулярно используют разные политические силы: одни — для мобилизации румыноязычного электората, другие — русскоязычного. В результате обычный инструмент общения снова и снова превращается в политический маркер. И именно государственные чиновники должны быть особенно осторожны, чтобы не усиливать такое разделение собственным поведением. Есть и ещё один парадокс. Власти постоянно говорят о европейской интеграции, европейских ценностях и необходимости объединения общества вокруг общего будущего. Но европейский подход к языковому разнообразию заключается не в том, чтобы делать вид, будто часть граждан и используемый ими язык исчезли. Он заключается в способности государства взаимодействовать с разными группами населения, сохраняя при этом статус и роль государственного языка. Поэтому вопрос к Носатому в этой истории значительно проще, чем спор о языковой политике в целом. Если русский язык указан среди языков, которыми владеет министр, зачем демонстрировать его непонимание? И тогда небольшой эпизод становится показателем более серьёзной проблемы. Государство объединяет общество не тогда, когда заставляет граждан говорить одинаково, а тогда, когда каждый гражданин понимает: власть его слышит — даже если отвечает ему на государственном языке.

Молодёжи становится меньше, а почти каждый третий не работает и не учится: что происходит с человеческим капиталом Молдовы. Демографическая проблема Молдовы приобретает ещё одно измерение. Сокращается не просто население страны — уменьшается именно та его часть, которая в ближайшие десятилетия должна работать, создавать семьи, открывать бизнес и формировать налоговую базу государства. По данным БНС, на начало 2026 года в Молдове проживали 517,3 тысячи молодых людей в возрасте от 14 до 34 лет. Это на 13,5 тысячи меньше, чем годом ранее. Теперь молодёжь составляет только 21,9% населения страны. Но гораздо интереснее посмотреть, где именно происходит сокращение. Сильнее всего уменьшилась группа 30–34 лет — сразу на 8,2 тысячи человек. Сократилось также количество молодых людей в возрасте 25–29 и 20–24 лет. Единственной возрастной категорией, показавшей рост, стали подростки 14–19 лет — их стало на 2,7 тысячи больше. То есть особенно заметно сокращается именно та часть молодого населения, которая уже должна наиболее активно присутствовать на рынке труда. И здесь демографическая статистика пересекается с экономической. В 2025 году были трудоустроены лишь 37,7% молодых людей в возрасте 15–34 лет. Ещё более тревожный показатель — 27,9% молодёжи относились к категории NEET, то есть не работали и не учились. Фактически речь идёт более чем о каждом четвёртом молодом человеке. И вот здесь возникает уже системная проблема. Стране недостаточно просто сохранить физическое количество молодых людей. Необходимо, чтобы они получали образование, профессиональные навыки, выходили на рынок труда и видели возможность строить свою жизнь именно в Молдове. Иначе получается двойная потеря человеческого капитала. Часть молодёжи страна теряет демографически и через миграцию, а часть из тех, кто остаётся, не интегрирована ни в образование, ни в рынок труда. Для экономики это особенно опасная комбинация. Сегодня работодатели уже говорят о нехватке кадров. Для закрытия вакансий всё активнее обсуждается и используется привлечение работников из других государств. Но одновременно внутри страны значительная доля собственной молодёжи остаётся вне занятости и образования. Получается парадокс: молодых людей становится меньше → бизнесу не хватает работников → часть вакансий закрывается иностранной рабочей силой → при этом более четверти собственной молодёжи не работает и не учится. И это заставляет задавать вопросы уже не только демографической, но и экономической политике государства. Почему молодой человек не работает? Нет подходящей вакансии? Зарплата слишком низкая? Полученная специальность не востребована? Молодёжь готовится к отъезду? Работает неофициально? Или система образования и рынок труда просто плохо связаны между собой? Без ответа на эти вопросы показатель NEET невозможно изменить одними программами поддержки молодёжи. Есть и долгосрочные последствия. Люди в возрасте 20–34 лет — это потенциальные налогоплательщики, предприниматели, специалисты и родители будущих детей. Если эта возрастная группа продолжает сокращаться, через несколько лет страна получает меньше работников и налогоплательщиков при одновременном увеличении нагрузки, связанной со старением населения. То есть всё меньшему количеству экономически активных граждан предстоит содержать всё более тяжёлую социальную систему. На этом фоне особенно символично выглядят постоянные разговоры о возвращении диаспоры. Государство призывает уехавших граждан возвращаться домой, но одновременно должно ответить на другой вопрос: что делается для того, чтобы хотя бы те молодые люди, которые ещё находятся в Молдове, не захотели уехать следом? Рабочее место само по себе недостаточно. Нужны зарплаты, позволяющие жить самостоятельно, возможность приобрести или арендовать жильё, профессиональные перспективы, понятные условия для открытия бизнеса и ощущение, что через пять или десять лет жизнь может стать лучше. Иначе демографическая проблема будет воспроизводиться сама.

От зарплатного спора до кризиса образования: почему протесты учителей становятся проблемой для правительства. Проблема зарплат педагогов постепенно перестаёт быть исключительно финансовым вопросом. Если договориться с профсоюзами не удастся в ближайшие недели, новый учебный год в Молдове может начаться на фоне общенациональных протестов. И это уже история не только о размере зарплаты учителя, а о состоянии всей системы образования и способности государства выполнять взятые на себя обязательства. Повышение оплаты труда педагогов ожидалось с 1 сентября. Теперь его реализация оказалась под вопросом, а переговоры Федерации профсоюзов образования и науки с Министерством образования и исследований пока не принесли результата. В качестве промежуточного решения обсуждались компенсации в размере 3000–4000 леев — в зависимости от педагогической нагрузки и других критериев. Предполагалось, что они будут выплачиваться до полноценного повышения зарплат. Компромисса, однако, пока нет. Поэтому профсоюзы переходят от переговоров к публичному давлению. Первая акция назначена на 19 августа у здания правительства. Если обещанное повышение не произойдёт с 1 сентября, в течение всего сентября планируются уже общенациональные протесты. Дальше сценарий становится ещё жёстче: с 1 октября рассматривается возможность объявления чрезвычайного положения в сфере образования. А 5 октября, во Всемирный день учителя, профсоюзы собираются провести масштабную общенациональную акцию и допускают бойкот официальных праздничных мероприятий. Фактически правительству представили календарь постепенной эскалации конфликта. Но наиболее серьёзный вопрос заключается даже не в предстоящих митингах. Если педагогам было обещано повышение с конкретной даты, а непосредственно перед началом учебного года выясняется, что денег или окончательного решения нет, возникает проблема доверия. Какая ценность следующих обещаний государства, если выполнение предыдущих приходится добиваться протестами? Особенно остро этот вопрос звучит на фоне бюджетной политики. Правительство предлагает новые налоговые изменения, повышение отдельных акцизов и дополнительные сборы. Населению и бизнесу необходимость таких мер объясняют потребностями государства и необходимостью сбалансировать бюджет. Но тогда возникает логичный вопрос о распределении этих ресурсов. Если государство способно находить новые источники доходов через увеличение налоговой нагрузки, почему заранее не были обеспечены средства на повышение зарплат педагогам, которое ожидалось уже с 1 сентября? Образование — это не та сфера, где проблему можно бесконечно откладывать без последствий. Низкие зарплаты постепенно превращаются в кадровую проблему. Часть опытных специалистов уходит. Молодёжь не видит достаточных финансовых причин выбирать профессию учителя. На оставшихся сотрудников ложится дополнительная нагрузка. В результате запускается цепная реакция: низкие зарплаты → отток кадров → дефицит педагогов → дополнительная нагрузка → снижение привлекательности профессии → ещё больший кадровый дефицит. И конечным участником этой цепочки становится ребёнок. Потому что вопрос зарплаты учителя в итоге напрямую связан с качеством образования, которое получает следующее поколение. Есть и более широкий политико-экономический контекст. Фермеры требуют от правительства поддержки и защиты рынка. Перевозчики предупреждают о возможных протестах из-за решений MIDR. Бизнес критикует отдельные положения новой налоговой политики. Теперь к протестной повестке присоединяется образование. Каждый конфликт имеет собственные причины, однако постепенно складывается одна и та же модель: профессиональная отрасль не получает устраивающего её решения за столом переговоров и переходит к публичному давлению на правительство. И это уже вопрос не только денег. Это вопрос качества управления и способности власти договариваться с теми, кого непосредственно затрагивают её решения. До начала масштабных протестов ещё существует возможность найти компромисс. Но времени становится всё меньше.

Газ подорожает перед самой зимой: почему рост закупочной цены на 50% становится серьёзным испытанием для семей. Молдова подходит к отопительному сезону с крайне неприятной новостью: повышение тарифа на газ практически неизбежно. Премьер-министр Василий Тофан заявил, что закупочная стоимость газа выросла сразу на 50%, поэтому сохранить действующий тариф, по его словам, не получится. И особенно болезненным это решение становится из-за времени, когда оно происходит. Отопительный сезон буквально на носу. Летом увеличение тарифа ещё можно частично компенсировать небольшими объёмами потребления. Но осенью и зимой газ превращается для сотен тысяч семей в одну из основных статей расходов. Поэтому даже относительно небольшое изменение тарифа зимой существенно увеличивает коммунальные платежи. А если закупочная цена действительно выросла на 50%, возникает вопрос, насколько серьёзной окажется конечная корректировка для потребителей. Правительство уже обещает компенсации социально уязвимым категориям населения. Однако пока неизвестно главное: кто конкретно сможет получить помощь, каким будет её размер и какую часть подорожания она реально компенсирует. И здесь появляется ещё одна проблема. Если новый тариф вступит в силу в ближайшее время, населению необходимо заранее понимать размер будущих счетов. Семейный бюджет невозможно нормально планировать, когда до начала холодов остаётся совсем немного времени, а стоимость одного из основных энергоресурсов ещё неизвестна. Кроме того, более дорогой газ — это проблема далеко не только тех, кто отапливает им квартиру или дом. Газ используется для производства тепловой энергии. Поэтому повышение его стоимости способно отразиться и на тарифах централизованного отопления. Он влияет и на производство электроэнергии, особенно в холодный период. В результате потенциальная цепочка выглядит значительно шире: дороже газ → дороже отопление → выше затраты на производство электроэнергии → больше расходов населения и бизнеса. А бизнес, в свою очередь, постепенно закладывает увеличившиеся коммунальные расходы в стоимость товаров и услуг. Поэтому энергетическое подорожание способно снова выйти за пределы коммунальных квитанций и создать дополнительное инфляционное давление. Особенно тревожно это выглядит на фоне уже произошедшего роста цен. Дорожают топливо, транспорт, электроэнергия и продукты питания. Одновременно обсуждаются новые налоги и повышение отдельных акцизов. Теперь к этой нагрузке непосредственно перед зимой добавляется ещё и газ. Именно поэтому одного обещания компенсаций недостаточно. Правительству необходимо максимально прозрачно объяснить: по какой средней цене закупался газ, почему стоимость выросла сразу на 50%, какие объёмы уже приобретены на отопительный сезон, сколько ещё предстоит закупить и какой тариф рассматривается для населения. Отдельный вопрос — почему страна подходит к началу отопительного сезона в ситуации, когда граждан заранее предупреждают о неизбежном повышении, но всё ещё не могут сказать, сколько именно придётся платить и какую компенсацию получат наиболее уязвимые семьи. Потому что компенсации — это уже борьба с последствиями высокой цены. Главная задача энергетической политики должна заключаться в другом — обеспечить максимально выгодную закупочную стоимость до того, как наступит период пикового потребления. До зимы остаётся всё меньше времени. И если газ действительно подорожал при закупке на 50%, главным вопросом ближайших недель становится уже не то, вырастет ли тариф. Это фактически признано. Главный вопрос — насколько он вырастет, сколько будет стоить отопление этой зимой и какую часть дополнительного счёта государство действительно готово взять на себя, а какую придётся оплачивать самим гражданам.

723 млрд леев долга: почему долговая нагрузка экономики Молдовы становится всё более серьёзным вопросом. Общий долг национальной экономики Молдовы продолжает увеличиваться. По итогам первого квартала он достиг 723,3 млрд леев, увеличившись сразу на 4,3% по сравнению с концом 2025 года. Масштаб суммы впечатляет: речь идёт о величине, сопоставимой примерно с двумя годовыми ВВП страны. Также, в этот показатель могут входить обязательства различных секторов — государства, бизнеса, финансовых организаций и населения. Тем не менее сама динамика заслуживает отдельного внимания. Если долг растёт быстрее возможностей экономики его обслуживать, постепенно увеличивается зависимость страны от заёмных ресурсов. И главный вопрос заключается уже не только в самой цифре 723,3 млрд леев, но и в том, что экономика получает взамен за увеличение обязательств. Если заёмные средства направляются на инфраструктуру, развитие предприятий, модернизацию производства и проекты, которые в дальнейшем увеличивают ВВП и доходы, рост задолженности может быть экономически оправдан. Совсем другая ситуация возникает, если новые обязательства преимущественно используются для покрытия текущих расходов, старых долгов или хронических финансовых дисбалансов. Тогда появляется опасная конструкция: долг растёт → расходы на его обслуживание увеличиваются → требуется больше ресурсов для процентов и погашения → возможностей направлять деньги на развитие становится меньше. Именно поэтому особенно показателен рост на 4,3% всего за один квартал. Если подобная динамика сохранится длительное время, необходимо понимать, насколько быстро одновременно увеличивается сама экономика. Ведь долговая устойчивость определяется не только размером обязательств, но и способностью государства, компаний и граждан генерировать доход для их обслуживания. Ситуация становится ещё более чувствительной на фоне других экономических показателей. Молдова сталкивается с крупным торговым дефицитом, значительной зависимостью от импорта, ростом стоимости топлива, транспорта и энергоресурсов. Одновременно правительство предлагает повышение отдельных налогов и акцизов. В таких условиях рост совокупной задолженности становится ещё одним индикатором того, насколько уязвимой остаётся экономическая модель страны. Особенно важен вопрос эффективности использования привлечённых средств. Если долг экономики уже приблизился к двум ВВП, где соответствующий этому масштабу рост производства, экспорта, производительности и доходов населения? Именно этот вопрос должен быть центральным в дискуссии. Потому что заёмные деньги имеют смысл тогда, когда сегодня они создают источник доходов для завтра. Если же экономика накапливает обязательства значительно быстрее, чем создаёт новые конкурентоспособные предприятия, рабочие места и экспортные возможности, долг постепенно превращается из инструмента развития в дополнительную нагрузку. Рост долга на 4,3% за один квартал требует ответа на простой вопрос: за счёт чего экономика Молдовы собирается обслуживать всё увеличивающийся объём обязательств, если её производственная и экспортная база не растёт сопоставимыми темпами? В конечном итоге проблема заключается не только в том, сколько страна и её экономика занимают. Проблема начинается тогда, когда долги растут быстрее способности экономики зарабатывать деньги на их обслуживание.

Перевозчики готовы протестовать: почему спор вокруг проекта MIDR касается не только транспортных компаний. Возможный протест автомобильных перевозчиков может стать очередным открытым конфликтом между правительством и представителями одной из ключевых отраслей экономики. И последствия этого противостояния в конечном итоге способны почувствовать не чиновники и даже не владельцы транспортных компаний, а обычные пассажиры. Ассоциация работодателей автомобильных перевозчиков APOTA потребовала от премьер-министра вмешаться и остановить проект Министерства инфраструктуры и регионального развития (MIDR). В противном случае представители отрасли предупреждают о протестах. Фактически перевозчики уже обращаются через голову профильного министерства непосредственно к премьеру. Это важный сигнал: либо переговоры с MIDR не привели к компромиссу, либо в APOTA считают, что позиция отрасли при подготовке изменений не была услышана в достаточной степени. Но транспорт — слишком чувствительная сфера, чтобы подобные разногласия оставались исключительно внутренним конфликтом бизнеса и государства. От решений правительства зависят количество и рентабельность маршрутов, стоимость билетов, условия работы перевозчиков и доступность общественного транспорта для населения. Особенно серьёзными последствия могут оказаться для небольших городов и сёл. Там автобусное сообщение зачастую является единственной возможностью добраться до районного центра, больницы, учебного заведения или рабочего места. Если новые правила приведут к тому, что часть маршрутов станет экономически невыгодной, перевозчики могут начать их сокращать или пересматривать стоимость поездок. Если же APOTA перейдёт непосредственно к протестам, ситуация рискует затронуть ещё больше пассажиров. И здесь конфликт вокруг проекта MIDR становится частью значительно более широкой картины. Ранее фермеры также потребовали прямой встречи с премьер-министром, пытаясь добиться решения накопившихся проблем аграрного сектора. Одновременно предприниматели обсуждают последствия новой налоговой политики. Теперь о протестах предупреждают перевозчики. Получается повторяющаяся схема: сначала появляется правительственная инициатива, затем представители отрасли заявляют о несогласии, после этого спор выходит в публичное пространство и в конечном итоге доходит до требования личного вмешательства главы правительства. Главная проблема — почему профессиональные сообщества всё чаще считают публичное давление и угрозу протестов более эффективным способом разговора с государством, чем обычные переговоры с профильными ведомствами? Правительству необходимо подробно объяснить, какие изменения предусматривает проект MIDR, зачем они необходимы и какие последствия были просчитаны для транспортных компаний и пассажиров. Когда сначала фермеры требуют встречи с премьером, затем перевозчики предупреждают о протестах, а бизнес публично критикует налоговые изменения, речь постепенно перестаёт идти о нескольких отдельных конфликтах. Возникает более серьёзный вопрос к самой системе принятия решений: почему государству всё сложнее договариваться с теми, кому затем предстоит работать по установленным им правилам?

«Предстоящая зима будет нелёгкой»: почему дорогой газ может запустить новую волну роста расходов. Молдове стоит готовиться к очередной дорогой зиме. Экономисты предупреждают: уже сейчас можно говорить о высокой вероятности роста стоимости газа, а вслед за ним под давление попадут отопление и электроэнергия. Первое и наиболее очевидное последствие — счета за тепло. Если закупочная стоимость газа увеличивается, это неизбежно отражается на себестоимости производства тепловой энергии. Особенно чувствительно это будет для жителей городов, зависимых от централизованного отопления. Но газом проблема не заканчивается. Зимой значительная часть электроэнергии производится с использованием газа. Поэтому увеличение его стоимости способно одновременно повышать расходы на генерацию электричества, создавая предпосылки уже для пересмотра тарифов на электроэнергию. Получается двойная нагрузка: дороже становится и отопление, и свет. Есть ещё один риск — объём уже сформированных запасов газа. Если закупленного заранее топлива окажется недостаточно для прохождения всего холодного периода, Молдове придётся возвращаться на рынок за дополнительными объёмами. Экономисты допускают, что необходимость таких закупок может возникнуть уже в октябре. И здесь возникает принципиальный вопрос — по какой цене? Если к этому моменту европейские котировки окажутся значительно выше нынешних, недостаточные предварительные запасы фактически придётся компенсировать более дорогими закупками. А конечная стоимость такой стратегии рано или поздно отражается на потребителях. При этом последствия энергетического подорожания не ограничиваются коммунальными квитанциями. Газ и электричество входят в себестоимость практически любого бизнеса: производства, магазинов, складов, ресторанов, сферы услуг. Когда предприятия начинают больше платить за энергоресурсы, часть этих расходов неизбежно переносится в стоимость товаров и услуг. Возникает цепочка: дороже газ → дороже отопление и электроэнергия → выше расходы бизнеса → дополнительное давление на цены → меньше денег остаётся у населения. И происходит это на фоне обсуждения новой налоговой политики, повышения отдельных акцизов и других мер, которые также способны увеличивать расходы граждан и предприятий. Поэтому подготовка к зиме — это уже не просто вопрос того, сколько газа находится в хранилищах. Правительству необходимо заранее и максимально прозрачно ответить на несколько вопросов: сколько газа уже закуплено, по какой средней цене, какую часть зимнего потребления покрывают сформированные запасы, сколько ещё предстоит приобрести и какие сценарии тарифов рассматриваются при разных рыночных ценах. Если дополнительные объёмы действительно придётся покупать осенью на более дорогом рынке, общество вправе понимать, почему необходимые закупки не были сделаны раньше и во сколько эта разница в итоге обойдётся потребителям. Экономист резюмирует ситуацию достаточно осторожно: окончательный масштаб повышения ещё предстоит увидеть, однако вероятность лёгкой зимы и низких тарифов оценивается как крайне небольшая. А значит, главный вопрос сегодня уже не в том, подорожает ли зима, а в том, насколько сильно — и что власти успеют сделать до октября, чтобы конечный счёт снова не пришлось полностью оплачивать населению и бизнесу.

Взрыв в Крокмазе и новый «дрон»: почему сначала нужны доказательства, а уже потом политические выводы. Сегодня власти заявили, что в селе Крокмаз Штефан-Водского района произошёл сильный взрыв, после которого загорелась растительность. На месте полиция обнаружила фрагменты неизвестного объекта, которые, по предварительной версии, могут принадлежать боевому беспилотнику. Пострадавших нет. На место направлены специалисты техническо-взрывотехнического отдела полиции. Именно экспертиза должна установить, что это был за объект, откуда он прилетел и при каких обстоятельствах оказался на территории Молдовы. И здесь принципиально важно не перепутать предположение с установленным фактом. Однако подобные происшествия в Молдове неизбежно приобретают политический контекст. За последние годы сообщения о найденных беспилотниках или их фрагментах неоднократно становились аргументом в дискуссии об угрозах национальной безопасности, необходимости укрепления армии, увеличения оборонных расходов и расширения сотрудничества с западными партнёрами и НАТО. На этом фоне возникает закономерный вопрос: не начинают ли отдельные инциденты использоваться в политической коммуникации раньше, чем следствие успевает установить все факты? Особенно чувствительно это выглядит сейчас, когда власти планируют дальнейшее увеличение расходов на оборону, модернизацию армии, развитие ПВО и закупку новой техники. Если очередная находка снова станет аргументом в пользу дополнительных военных расходов, общество вправе потребовать сначала максимально прозрачного ответа на базовые вопросы: что именно взорвалось в Крокмазе, кому принадлежал объект, как был установлен его маршрут, какие доказательства подтверждают его происхождение и существует ли возможность независимой проверки выводов экспертов? То же касается возможных заявлений о российском происхождении объекта. Если такая версия будет выдвинута, она должна опираться на результаты экспертизы и конкретные доказательства, а не на политическую целесообразность или предположения. Поэтому история в Крокмазе должна начинаться не с геополитических обвинений и не с разговоров о необходимости очередных военных закупок. Она должна начинаться с экспертизы. Сначала установить, что именно упало и кому оно принадлежало. Опубликовать доказательства. В вопросах национальной безопасности доверие общества строится не на громких заявлениях, а на проверяемых фактах.

Напряжение между Украиной и Молдовой усиливается: в базу украинского сайта «Миротворец» внесли Александра Вершинина.   В анкете на сайте говорится, что депутат от партии «Демократия дома» якобы участвовал «в актах гуманитарной агрессии против Украины». Вершинин — не первый молдавский политик, который попал на «Миротворец». Ранее там оказались Илан Шор, Марина Таубер и Евгения Гуцул. Но с ними и их отношением к Кремлю — все понятно. Демонстративное внесение в базу депутата, которого сложно назвать пророссийским, говорит об эскалации напряженности между двумя странами. Такой шаг выглядит как удар не столько по конкретному парламентарию, сколько по Молдове в целом. Все это происходит на фоне разделения Украины и Молдовы в рамках вступления в ЕС. Страны, которые шли в Евросоюз парой, теперь будут идти каждая сама за себя. Такое решение вызвало жаркие дискуссии в кулуарах: Молдова осталась недовольна, т.к. понимает, что в первую очередь будут протаскивать Украину, чтобы показать единство ЕС перед российской угрозой. Вполне возможно, что внесение Вершинина на «Миротворец» — предупреждение Молдове держать свое недовольство при себе.

Импорт растёт, экспорт сокращается: почему торговый дисбаланс становится всё более серьёзной проблемой для Молдовы. Экономист Георге Костандаки обращает внимание на одну из наиболее тревожных тенденций молдавской экономики — одновременно со снижением экспорта страна продолжает наращивать импорт, а дефицит торгового баланса увеличивается. По словам экономиста, динамика трёх основных показателей — экспорта, импорта и торгового дефицита — демонстрирует последовательное ухудшение ситуации. «Экспорт снизился, импорт вырос в несколько раз быстрее, чем экспорт, а торговый дефицит практически удвоился», — отмечает Костандаки. Его оценка происходящего предельно жёсткая — «некомпетентность». Однако проблема действительно значительно шире одной неудачной статистики. Когда страна устойчиво покупает за рубежом значительно больше, чем способна продать, экономика становится всё более зависимой от внешних поставок. Деньги уходят на оплату импортной продукции, тогда как внутреннее производство не получает достаточного импульса для расширения и выхода на зарубежные рынки. Особенно тревожным сигналом является одновременное сокращение экспорта. Сам по себе рост импорта ещё не обязательно свидетельствует о слабости экономики — например, он может быть связан с закупкой оборудования и сырья для расширения производства. Но когда параллельно снижается экспорт и увеличивается торговый дефицит, возникают вопросы к конкурентоспособности национального бизнеса. Для Молдовы это означает сразу несколько потенциальных проблем: давление на отечественных производителей, увеличение зависимости внутреннего рынка от импортных товаров, ухудшение внешнеторгового баланса и ограниченные возможности для создания новых рабочих мест в производственном секторе. Особенно противоречиво это выглядит на фоне новых налоговых инициатив правительства. Бизнесу предлагают повышение отдельных налогов и акцизов, увеличиваются расходы на топливо и другие ресурсы. Но чем выше себестоимость производства внутри страны, тем сложнее молдавским предприятиям конкурировать как с импортной продукцией дома, так и с зарубежными производителями на внешних рынках. Получается опасная цепочка: растут издержки бизнеса — снижается конкурентоспособность — экспорт сталкивается с дополнительными трудностями — зависимость от импорта увеличивается — торговый дефицит становится ещё больше. Именно поэтому проблему невозможно решить только налоговыми или бюджетными мерами. Молдове необходима политика, направленная на развитие собственного производства, стимулирование экспорта, поддержку предприятий, способных создавать продукцию с высокой добавленной стоимостью, и привлечение инвестиций в реальный сектор. Показатель эффективности экономической политики — это не количество принятых стратегий и программ, а результат: сколько страна производит, сколько продаёт за рубеж, сколько рабочих мест создаёт и насколько конкурентоспособным становится национальный бизнес. Если же экспорт сокращается, импорт продолжает расти, а торговый дефицит практически удваивается, властям необходимо объяснить, за счёт каких конкретных мер они собираются переломить эту тенденцию. Потому что постоянно увеличивать импорт значительно проще, чем построить экономику, способную производить и экспортировать собственную конкурентоспособную продукцию.