Очертания психоанализа

Хочется поделиться любопытной статьёй французского психоаналитика и врача Odette Codet «À propos de trois cas d'anorexie mentale» («О трёх случаях нервной анорексии»), опубликованной в 1939 году. В ней она описывает случаи трёх девочек разного возраста с анорексией. По мере чтения статьи можно соприкоснуться как с некоторыми теоретическими предположениями автора, так и зарисовками практической работы с нервной анорексией. Приложу перевод на русский язык, а также статью на английском.

Итак, у нас наконец-то стартовал новый сезон психоаналитических чтений! В этот раз встречи будут посвящены теме "Техника психоанализа". Читаем классические тексты, дискутируем и пытаемся разобраться в тонкостях работы с переносом, особенностях интерпретации во взаимосвязи со структурной гипотезой, деталях сеттинга, психоаналитической этикой, а также с тем, где начинается и завершается психоанализ. Чтения проходят очно по субботам. Если вы хотите присоединиться и погрузиться вместе с нами в данную тему (а также уверены в своем желании, т.к. количество мест пока ограничено) - напишите мне в личные сообщения (@u_novikova) для уточнения деталей 🌱

Прекрасная книга французского детского психоаналитика Каролин Эльячефф "Затаенная боль. Дневник психоаналитика". В ней она приводит описание клинических случаев из собственной практики с маленькими детьми самого разного возраста. Пример удивительной глубины подхода и взаимодействия субъект-аналитик, который показывает, как важно обращать речь к тому, кто, как нам ошибочно кажется, эту речь понять не способен. Написана художественным языком, поэтому читается на одном дыхании и будет интересна не только психоаналитикам, но и всем, кого интригуют вопросы человеческой психики.

Запись доклада на тему ""Скорбь и меланхолия" после инсульта: к вопросу о постинсультной депрессии". На примере речи пациентки, перенесшей инсульт, разбираем возможность применения психоаналитического подхода к осмыслению постинсультных состояний. Также запись доклада можно посмотреть в группе ВКонтакте: https://vk.com/video-237416373_456239019

"Поскольку время, в котором мы живем, является временем нашего дискурса, чуждая, заторможенная или рассеянная речь меланхолика заставляет его жить в децентрированной темпоральности. Она не проистекает, она не управляется вектором до/после, он не направляет ее от прошлого к будущему. Массивное, давящее, несомненно травматичное (поскольку перегружено болью или радостью), одно мгновение заслоняет весь горизонт депрессивной темпоральности или, скорее, лишает ее всякого горизонта, любой перспективы. Меланхолик, привязанный к прошлому, регрессирующий к раю или аду непреодолимого опыта, оказывается странным воспоминанием: все минуло, словно бы говорит он, но я верен этому минувшему, прикован к нему, так что для меня нет никакой возможной перемены, никакого будущего... Гипертрофированное, гиперболическое прошлое занимает все измерения психической длительности." Юлия Кристева "Чёрное солнце. Депрессия и меланхолия"

https://vkvideo.ru/video-13336_456243760?t=1h45m2s Хочется поделиться очень интересной и глубокой лекцией психоаналитика, философа Айтен Юран, в которой она рассуждает о голосе. Много вопросов, много размышлений - всё, как мы любим

Человеческий язык невероятно сложен и многогранен - недаром психоанализ уделяет языку и речи столько внимания, постулируя, что психоаналитик должен внимательно слушать. И слушать именно аналитически, особым образом, не поддаваясь иллюзии, будто он точно понимает (чуть ли не с первых слов), о чем говорит анализант. Мысль о сложности языка красной нитью проходит и сквозь концепцию отечественной нейропсихологии. Мы не замечаем, насколько искусно владеем сложнейшим из инструментов, пока не столкнемся с его поломкой, как в случае афазий при поражениях головного мозга. Перечитывая одну из интереснейших книг А.Р.Лурия "Потерянный и возвращенный мир", хочется привести фрагмент, в котором в том числе показываются удивительные метаморфозы языка. "...А сложные падежные окончания, создающие прочную и строго расчлененную связь между предметами, подчиняющие один образ другому и образующие скелет логической системы? Мы уже привыкли к ним и быстро схватываем их значение. Но так ли это легко? «На ветке дерева гнездо птицы». Это не просто перечисление: вот ветка, вот дерево, вот гнездо, вот птица! Здесь все выстроено в строгий порядок, и эти пять слов создают один образ с четко соотнесенными друг с другом частями. А те более сложные падежные окончания, которые выражают отвлеченные отношения вещей? «Кусок хлеба» — это просто. А «брат отца»? Это ни то, ни другое, не «брат» и не «отец»; это нечто третье — дядя, о котором в этом выражении не было никакой речи. А «отец брата»? Ну это, конечно, ставит каждого в тупик: простите, да ведь это тот же отец? Отец моего брата — он и мне приходится отцом! Для того чтобы понять эти сложные отношения, в которых слово, стоящее в родительном падеже, выражает вовсе не предмет, а его качество, свойство. Брат отца — это отцовский брат. Нужно проделать целую сложную работу: отвлечься от наглядного значения слова «брат», мысленно изменить порядок слов (ведь прилагательное, обозначающее свойство, всегда стоит в русском языке не на последнем, а на первом месте), только после этого загадка «атрибутивного родительного» проясняется. И только для нас, усвоивших логические узоры языка и стоящих на плечах многовековой культуры, этот процесс расшифровки такой конструкции протекает свернуто, малозаметно, просто. А ведь еще в записях XV—XVI веков люди не писали «дети бояр», а использовали гораздо более простую форму «бояре — дети», вместо «земли Прокопия» обязательно использовали более развернутую и неуклюжую форму «этого Прокопия — его земля», давая этими вставками внешние ориентиры, помогающие обойти трудности такой сложной грамматической структуры. И вместо «убояшеся силы рати (войска) ахейцев» было написано: «убояшеся силы и рати ахейской». Нет, сложные обороты речи, которые вошли в наш быт и которыми мы пользуемся, не замечая их сложности, — это коды, созданные многими столетиями, и мы легко применяем их только потому, что полностью овладели сложнейшей оркестровкой языка, который стал основным средством нашего общения."

Тревога — и этим ничего не сказано. Как часто можно услышать фразы, будь то в обыденной беседе или в кабинете: «я — тревожный человек», «у меня сильная тревога». И будто бы всем сразу ясно, о чём идёт речь, ведь конечно же каждый из нас испытывал тревогу хотя бы раз в жизни. Обычно за словом «тревога» следуют слова «снизить» или «избавиться». Как же мне избавиться от тревоги… Собеседники начинают совершать вариации на тему данного слова, но на деле партии оказываются совершенно разными: кто в лес, кто по дрова. Но стоит спросить, что человек имеет в виду под словом «тревога», есть ли у него какая-то фантазия, образ или сцена — и нередко оказывается, что вместо тревоги там стоит страх, обида, ненависть, ожидание катастрофы или что-то другое, но определённое и представимое. Если же представление не возникает, то именно здесь слово «тревога» получает своё полное значение — то, о котором писал Фрейд: квант аффекта, не связанный с представлением. Проще говоря, это напряжение, которое психика не может переработать, потому что оно не привязано ни к какому смыслу. Допустим, квант аффекта связывается с представлением о том, что вы хотите быть с определённым человеком — это можно назвать любовью. Или аффект связывается с представлением, что кто-то посягает на то, что вам принадлежит — это даст гнев или враждебность. Но когда представления нет, или точнее когда оно вытеснено в бессознательное, символизация не происходит, переработки нет, и возникает дыра, сквозь которую прорывается то, что Лакан называет Реальным. Полное избавление от напряжения возможно лишь в одном состоянии — смерти. Жизнь же связана с постоянной пульсацией. И иметь дело с тревогой становится возможно только тогда, когда удаётся обнаружить представление, с которым она может связаться.

При подготовке к лекциям под руку попался учебник по клинической психологии. И, как обычно принято в подобного рода литературе, определенная его часть посвящена кратким обзорам основных подходов к осмыслению человеческого субъекта. По традиции первый параграф посвящен Зигмунду Фрейду, который в данном учебнике волшебным образом превращается в создателя психодинамической теории личности (хотя его изобретением является психоанализ). Сталкиваясь с постоянным не(до)пониманием психоанализа и слыша, что ему приписывается все мыслимое и немыслимое, стало интересно - а как же его подают в таком ознакомительном ключе в данном учебнике? Удалось ли авторам передать основные положения, пусть и не раскрывая их глубоко, но заинтересовывая читателя и заставляя задаться множеством вопросов? Собственно прочтение данной главы можно сравнить с ездой по пересечённой местности на велосипеде с квадратными колесами. Вот один из отрывков, который озаглавлен как "Основные положения психоанализа": "Инстинкты - движущие силы личности. Согласно теории Фрейда мотивация человека полностью обусловлена энергией его телесных потребностей. Психические образы этих телесных потребностей выражаются в виде желаний. Потребность (физический аспект) в соединении с желанием (психический аспект) и является в понимании Фрейда инстинктом. Отсюда они очень многочисленны и их нельзя отождествлять с таковыми у животных, речь идет лишь об их эквивалентах у людей. Инстинкт это именно те силы и напряжения, которые побуждают человека к тому или иному действию, направляют его к определенным целям." На самом первом слове мы спотыкаемся и оказываемся в яме. Фрейд не говорил об инстинктах. Он говорил о влечениях. В оригинальных текстах используется слово "trieb", которое в огромном количестве неверных переводов действительно обозначается как "инстинкт". Но в этом же абзаце далее авторы упоминают, что человеческие инстинкты нельзя приравнивать к инстинктам животных - то есть это какие-то разные инстинкты? Фрейд мог бы взять слово "instinkt", которое также есть в немецком и не оставляет иного варианта перевода. Но он выбирает "trieb", и это важнейший момент. Инстинкты - это врождённые формы поведения, заложенные на генетическом уровне и проявляющиеся автоматически, без необходимости обучения. Они свойственны всем особям вида и доводятся в качестве программы до конца, даже если стимул исчезает. "Trieb", в свою очередь, имеет коннотацию стремления, побуждения - влечения. Это базовое для психоанализа понятие находится между физиологическим и психологическим. Человеческий субъект - телесное существо, но всё телесное/биологическое которого с самого рождения преломлено через культуру и язык. Нет у человека врождённых программ, а те, что принято называть "инстинктом самосохранения" или, например, "материнским инстинктом" - разве они действительно проявляются у всех одинаково вне зависимости от ситуации? Ещё большую путаницу вызывает фраза "потребность в соединении с желанием и является в понимании Фрейда инстинктом". О какой потребности речь? Что автор имеет в виду под желанием? И каким образом их соединение становится "инстинктом"? На этом моменте я просто отошлю к прекрасной работе Фрейда "Влечения и их судьбы" 1915 года, обязательно в переводе Боковикова.

Выводя канал из летаргического сна, хотелось бы поделиться важной информацией. Мои добрые коллеги сейчас ведут набор в терапевтическую группу. Если кто-то интересуется групповой терапией (в очном формате или онлайн), то подробнее ознакомиться с условиями, а также заявить о своем желании присоединиться можно вот здесь: https://t.me/psyvosne/114?single

"Сексуальный идеал может вступать с Я-идеалом в любопытные отношения взаимопомощи. Там, где нарциссическое удовлетворение наталкивается на реальные препятствия, сексуальный идеал может использоваться для получения эрзац-удовлетворения. В таком случае человек по типу нарциссического выбора объекта любит то, чем он был и чего лишился, или то, что обладает достоинствами, которыми он вообще не обладает. Формула, соответствующая предыдущей, гласит: человек любит то, чего не хватает Я для достижения идеала. Этот случай поддержки имеет особое значение для невротика, Я которого оскудевает из-за чрезмерных объектных катексисов и не в состоянии осуществить свой идеал. В таком случае от расточительного расходования своего либидо на объекты он хочет вернуться к нарцизму, выбирая себе сексуальный идеал по нарциссическому типу, который обладает недостижимыми для него достоинствами [...]" Зигмунд Фрейд О введении понятия "нарцизм"

В последнее время популярна тема назначения антидепрессантов. Мне вспоминается, что одно время люди шутили: "Вон в Америке все на антидепрессантах, но мы-то явно без этого можем", боялись зависимости от препаратов, побочных эффектов или пристыжения со стороны окружающих. Сейчас же ситуация поменялась. Если раньше назначать антидепрессанты могли психиатры, то сейчас это делают и неврологи, причем спектр назначения довольно широк - начиная от депрессий и заканчивая болевыми синдромами или когнитивными нарушениями. Понятно, что и то, и другое может провоцироваться депрессивными процессами, и уделять этому внимание очень важно. Но, к сожалению, на практике приходится сталкиваться с очередными крайностями. Одна из крайностей, с которой я часто имею дело в работе с неврологическими пациентами - это чрезмерное назначение антидепрессантов людям, которые перенесли инсульт или черепно-мозговую травму. В самом назначении ничего плохого нет, с одним "НО": зачастую почему-то считается, что если человеку хоть немного грустно или он плачет, то это что-то ненормальное и это нужно срочно вылечить. И даже когда у такого человека не нарушена речь, ему даже не рекомендуют так называемую "разговорную" психотерапию, а просто говорят пить таблетки. Получается, что нельзя говорить о тяжёлых переживаниях? Но ведь совершенно нормально грустить и плакать, если из-за болезни вы можете потерять работу, свой статус, что угодно. Более того: если не прожить эту утрату, сложнее будет искать новые смыслы, и человек будет вынужден гнаться за старыми. И это то, что вы можете услышать впоследствии: "Спасибо, что слушаете меня. Больше я никому не могу это рассказать". Для человека нормально в такой ситуации столкнуться с потерей смыслов вообще. Конечно, это может напугать, когда вы слышите: "Я не понимаю, зачем мне жить...зачем мне восстанавливаться". И это то место, в котором особенно необходимо дать человеку быть услышанным. Потому что чаще в ответ он услышит: "Ну что же вы такое говорите, жизнь такая ценная штука. Ничего, вот таблетки подействуют, и вам станет лучше". Жизнь - это не только про радость и удовольствие. Умение сталкиваться и с другими ее сторонами, не пугаться их и находиться в них - это одно из базовых умений, и не только специалиста. И, обращаясь к психологам, работающим в медицинской среде, хочется призвать - доносите это до своих коллег, ведь именно на ваших плечах в таком случае лежит отстаивание права на речь каждого вашего пациента. И неважно, как вы называете того, с кем работаете - клиент/пациент/анализант - ценность речи от этого не умаляется.

"Только в тишине может быть услышан голос. Только в ней голос другого "говорит" и "записывает" в нас присутствие, которое даётся в другом и в нас, посредством репрезентаций знания, в речи. Слушать кого-то - уже значит приглашать его в бесконечное путешествие, заставляющее его выйти из самого себя, чтобы разместиться в том, что, как он считает, для другого (его знании), прежде чем вернуть его в самого себя, чтобы разместиться снова в месте, откуда он говорит, неизгладимом источнике его знания. В аналитической позиции не-ответ на требование признания анализанта в знании или месте углубляет вопрос о назначении и начале субъекта. Итак, где же он? Где он располагается? В том, что не говорится, или же в том, что говорится? Исключительно в пределах его места или же пределах его знания? Не там и не там. Субъект сводится к абстрактному знанию, которое вписывает его в систему репрезентаций, не более, чем к телу, которое ограничивает его непреодолимыми стенами его места. Человеческую реальность можно услышать только в голосе, который говорит, или же в молчании, которое слушает." Дени Васс "Пуп и голос"

Кадр в психоанализе Слово "кадр" довольно часто звучит, когда речь заходит о психоаналитической работе. При первой встрече с этим словом может возникнуть некое поверхностное восприятие кадра - как того, что в психологической практике принято называть сеттингом. То, что создаёт стабильность и неизменчивость условий - время, место и длительность встреч, оплата, аналитическая позиция и этика психоаналитика. Тогда для чего нам нужны два слова, если они обозначают одно и то же? Или всё-таки различия начнут проявляться, если мы вслушаемся и вдумаемся в слова - "кадр" и "сеттинг"? Есть любопытная статья Бернара Шерве, в которой он разбирает, как кадр появился в психоанализе, и приводит несколько практических зарисовок на этот счёт. Там мы прочитываем следующее: "Суть кадра состоит в том, что аналитик рассматривает все, что происходит во время сеанса, как потенциальный психический материал. В процессе последействия созданный-найденный материал встраивается в цепочку, соединяясь с опытом из прошлого благодаря процессу ментализации [...]" И далее: "Кадр включает в себя все, что не проявляется в ходе сеанса: протекающие психические процессы, все, что находится в латентном состоянии, все, что ожидает проявления в сознании и в предсознательном, а вместе с тем и все, что вытеснено и исключено из процесса проработки и остается в состоянии регрессивной экономии". В статье приводится интересный пример из практики: анализантка систематически опаздывала на встречи. Затем, в силу обстоятельств, встречи проводились по телефону, и на них анализантка появлялась вовремя, впоследствии удивляясь, насколько полезным оказывалось это время. Затем, когда встречи снова проходили в кабинете, она приехала вовремя и обратила внимание на тепло кушетки, которое осталось после прошлого посетителя. Это позволило определенному материалу, ранее недоступному, появиться в процессе анализа. И в последействии ее опоздания приобретают определенный смысл - опоздать, чтобы не чувствовать тепла кушетки, тепла другого. В данном примере чрезмерная ригидность сыграла бы злую шутку, если бы, например, аналитик стал бы концентрировать свое внимание на ее опозданиях или упрекать анализантку в ее недостаточно серьезном подходе к своему анализу (искренне надеюсь, что такая крайность - это плод моей фантазии, однако чего только не бывает на практике). Но давая время и место определенному процессу и наблюдая за его развитием, аналитик замечает, что эти хронические опоздания становятся частью кадра, частью истории, которая разворачивается в анализе. Также примечательно, что кадр в кинематографе рассматривается с разных точек зрения - статической, когда значение придается композиции и наполнению отдельно взятого кадра, и динамической, когда кадр является составной частью цепочки, создающей иллюзию движения, которую мы воспринимаем как фильм. И некоторые кадры, с которых начиналась история, приобретают совершенно новое значение, когда мы досматриваем фильм до конца.

Уважаемые подписчики! Для тех, кто заинтересовался темой, но не смог посетить встречу очно, я решила продублировать открытую дискуссию о пересечениях психоанализа и нейропсихологии. Она будет проходить в воскресенье, 2 февраля в 12:00 по Мск, на платформе Zoom. Для участия необходимо зарегистрироваться тут: https://t.me/SecondLife_Recovery_bot. Ссылка для подключения придёт Вам на почту, указанную при регистрации. Тема остаётся прежней: "(Не)возможная встреча: взгляд на работу клинического психолога с неврологическим пациентом через оптику психоанализа". 💭Какова роль и место клинического психолога при работе с пациентами неврологического профиля? 💭Возможна ли встреча с субъектом в рамках стационара или же это неподходящее пространство для неё? 💭Попытка разделения нейропсихологической и психоаналитической работы допустима или заранее обречена на провал? В формате дискуссии мы попробуем прикоснуться к данным вопросам и заглянуть за кулисы практики психолога в медицинской среде. 📌Обратите внимание! Данная встреча запланировала в формате открытой дискуссии, поэтому для более плодотворного её прохождения нужно будет иметь включенный микрофон/камеру и принимать активное участие в обсуждении. Буду рада видеть всех заинтересовавшихся!

В классическом понимании различие психоанализа и психоаналитической терапии состоит в следующем. Психоанализ - это 3 и более встреч в неделю, вы лежите на кушетке и стараетесь говорить всё, что приходит вам в голову. Если же вы приходите в кабинет менее 3х раз, даже если и свободно ассоциируете, лёжа на кушетке - это психоаналитическая терапия, но не психоанализ. На мой взгляд оба формата имеют право на существование, если аналитик придерживается основных постулатов касательно своей работы и позиции. Но как же быть, если мы работаем не в частном кабинете, а, например, в стационаре больницы или у кровати лежачего больного? Если в силу его ограничений по здоровью и невозможности оказаться в кабинете у нас, мы оказываемся у него дома? Неужели в таких случаях нам нужно отказаться от психоаналитической позиции и работать в рамках психологии? Или же психоаналитический акт возможен даже при такой, на первый взгляд, кардинальной смене сцены? На ум приходит прекрасное изобретение Франсуазы Дольто - "La Maison Verte" или "Зелёный дом". Особым образом выстроенный кадр, совершенно не похожий на кабинет с кушеткой и креслом аналитика, тем не менее в котором всё пространство пронизано психоаналитической мыслью. Есть "принимающие" (вместо психоаналитиков), которые находятся и слушают, что говорят юные субъекты и их родители или сопровождающие. И чуткое аналитическое слушание принимаюших позволяет сделать возможным психоаналитический акт. Так может быть именно присутствие того, кто может слушать аналитически, рядом с тем, кто готов стать говорящим, и является центральным звеном в построении кадра? В ином случае мы будем вынуждены признать несостоятельность психоаналитической мысли за пределами кабинета и отмахнуться от попытки осмысления работы с теми субъектами, которые в кабинете оказаться не могут. Но всегда ли невозможность прийти в кабинет тождественна невозможности войти в поле психоанализа? Вопрос крайне сложный.