sometimesnot

Свобода быть токсичной (с ИИ)

Свобода быть токсичной (с ИИ)

Утренний Брайтон-Бич переносит в карикатурное прошлое, похожее на fever dream – бывают такие сны при температуре под 40, где видишь мир за пределами логики – в странном сочетании визуальных образов, звуков и отсылок к ложным воспоминаниям, а когда просыпаешься, хочется умыться холодной водой, чтобы поскорее все забыть, но весь следующий день задаешь себе вопрос: было или не было? Почему все это так знакомо, но ощущается чужим, будто открыл ящик старого письменного стола, а там какие-то открытки от незнакомых людей, вкладыши из жвачек, записки твоим почерком, но ты их не писал, банкноты непонятной страны, сломанные часы с циферблатом наоборот и дневник с плохими оценками за поведение: и вот он, с-ка, точно твой – как раз тот, который ты сжег лет 30 назад. Ты его сжег, а он есть. Грохот поездов, кривые вывески на русско-английском, пестрая барахолка под музыку из трудного детства, хмурые лица с выражением: «Чо те надо?» Все это уже где-то было, но где? В нашем детстве, старых фильмах, у тебя на бороде? Еле выпутавшись из этих флешбеков, выхожу на набережную. Там светло и безлюдно. Пахнет океаном и надеждой. Хочется походить босиком по песку, соединившись с миром природы, но недалеко от меня, под деревянным настилом, сидя на окурках, задумчиво смотрят вдаль две огромные серые крысы. Близко не подходят - боятся, что я схвачу их и начну тискать, приняв за родных хомяков.

Утренний Брайтон-Бич переносит в карикатурное прошлое, похожее на fever dream – бывают такие сны при температуре под 40, где видишь мир за пределами логики – в странном сочетании визуальных образов, звуков и отсылок к ложным воспоминаниям, а когда просыпаешься, хочется умыться холодной водой, чтобы поскорее все забыть, но весь следующий день задаешь себе вопрос: было или не было? Почему все это так знакомо, но ощущается чужим, будто открыл ящик старого письменного стола, а там какие-то открытки от незнакомых людей, вкладыши из жвачек, записки твоим почерком, но ты их не писал, банкноты непонятной страны, сломанные часы с циферблатом наоборот и дневник с плохими оценками за поведение: и вот он, с-ка, точно твой – как раз тот, который ты сжег лет 30 назад. Ты его сжег, а он есть. Грохот поездов, кривые вывески на русско-английском, пестрая барахолка под музыку из трудного детства, хмурые лица с выражением: «Чо те надо?» Все это уже где-то было, но где? В нашем детстве, старых фильмах, у тебя на бороде? Еле выпутавшись из этих флешбеков, выхожу на набережную. Там светло и безлюдно. Пахнет океаном и надеждой. Хочется походить босиком по песку, соединившись с миром природы, но недалеко от меня, под деревянным настилом, сидя на окурках, задумчиво смотрят вдаль две огромные серые крысы. Близко не подходят - боятся, что я схвачу их и начну тискать, приняв за родных хомяков.

По Бродвею до Таймс-сквер приходится идти сквозь толпу и гигантские мусорные мешки – они стоят и лежат вдоль дорог, как что-то само собой разумеющееся. С мусором так обстоит дело на всех улицах Нью-Йорка, но Бродвей мигает разноцветными огнями слишком сильно, и эти огни тянут взгляд вверх, отвлекая от уровня земли, и потому легко можно споткнуться, ведь под ноги смотреть совсем не хочется, а хочется смотреть на огромные экраны, закрепленные на фасадах зданий, где постоянно сменяются видеоролики, и это яркое разноцветное мигание дает ощущение, что ты находишься внутри волшебного светового шоу или в магазине телевизоров для великанов, и оттого самому хочется стать великаном, чтобы побыть полноценной частью этой манящей реальности. И если вы дочитали до конца такое длинное предложение, вас ждет стишок из детства, который я сразу вспомнила, когда случайно увидела Даниэла Радклиффа, известного нам по роли Гарри Поттера – после мюзикла его обступила толпа, и он благодушно расписывался на программках, футболках и даже коробках из-под пиццы, и мне к нему было не подступиться – но это еще не стишок, потому что стишок вот: В страшной и темной чаще лесной, Грязный, оборванный, злой, утомленный, Бродит, обросший густой бородой, Мальчик, забытый экскурсией школьной. Порадуемся же за людей, которых природа наградила детским типажом внешности, – ведь это значит, что они, даже отрастив бороду, всегда будут выглядеть cute.

По Бродвею до Таймс-сквер приходится идти сквозь толпу и гигантские мусорные мешки – они стоят и лежат вдоль дорог, как что-то само собой разумеющееся. С мусором так обстоит дело на всех улицах Нью-Йорка, но Бродвей мигает разноцветными огнями слишком сильно, и эти огни тянут взгляд вверх, отвлекая от уровня земли, и потому легко можно споткнуться, ведь под ноги смотреть совсем не хочется, а хочется смотреть на огромные экраны, закрепленные на фасадах зданий, где постоянно сменяются видеоролики, и это яркое разноцветное мигание дает ощущение, что ты находишься внутри волшебного светового шоу или в магазине телевизоров для великанов, и оттого самому хочется стать великаном, чтобы побыть полноценной частью этой манящей реальности. И если вы дочитали до конца такое длинное предложение, вас ждет стишок из детства, который я сразу вспомнила, когда случайно увидела Даниэла Радклиффа, известного нам по роли Гарри Поттера – после мюзикла его обступила толпа, и он благодушно расписывался на программках, футболках и даже коробках из-под пиццы, и мне к нему было не подступиться – но это еще не стишок, потому что стишок вот: В страшной и темной чаще лесной, Грязный, оборванный, злой, утомленный, Бродит, обросший густой бородой, Мальчик, забытый экскурсией школьной. Порадуемся же за людей, которых природа наградила детским типажом внешности, – ведь это значит, что они, даже отрастив бороду, всегда будут выглядеть cute.

Ведь возмущаться Парижем как-то не комильфо, потому что там всегда живут красивые декорации, и что бы с тобой ни происходило в столице Франции, это происходит на фоне настолько прекрасном, что как будто бы и сдохнуть не жаль. На самом деле, нам, конечно, сдохнуть всегда жаль, и от этого стыдно. Особенно если попасть в Лувре в один кадр с картиной Делакруа, на которой легендарный правитель Ассирии Сарданапал безучастно наблюдает за тем, как идет подготовка к большому костру, а точнее к великому акту самосожжения – в его случае это подразумевало сожжение гарема, слуг, рабов, ценного имущества и, конечно же, самого Сарданапала, потому что враги уже атакуют дворец, а сражаться он не планирует, зато хочет в последний миг насладиться абсолютной властью над жизнью своих подданных и своим миром роскошеств и излишеств. У Байрона, например, Сарданапал вообще романтический пацифист, идейный сибарит, который выбрал пировать, а не убивать, пребывать в половых наслаждениях, а не казнить врагов. Но зато он готов при помощи огня в один заход казнить самого себя и все предметы своих удовольствий (одушевленные и неодушевленные). У Делакруа черты нашего сомнительного героя сложно разглядеть в левом верхнем, но как же эффектна его поза!

Каштановый Париж Не терпит муки стиля. Он просто твоя тень – И ты не убежишь. Если иногда вы читаете то, что я здесь пишу – предлагаю поставить единорога, и тогда я продолжу свое возмущение про Нью Йорк.

Каштановый Париж Не терпит муки стиля. Он просто твоя тень – И ты не убежишь. Если иногда вы читаете то, что я здесь пишу – предлагаю поставить единорога, и тогда я продолжу свое возмущение про Нью Йорк.

Однажды я тоже заснула в вагоне метро. В Петербурге. В начале двухтысячных. На фоне изнурительного графика работа+учеба, в 7 утра привычным маршрутом я ехала к Невскому, закрыв глаза, и неожиданно растворилась во сне. Однако на Сенной вошла толпа, грузный мужик удачно встал мне на ногу, и дуновение чеснока и перегара как бы напомнило, что на следующей остановке мне выходить. Это было интересное пробуждение, поэтому я такое запомнила. В Нью-йоркском метро тоже спят люди, и кажется, что некоторые из них живут прямо там: лежат на сиденьях, едят, поют песни и очень громко разговаривают. Но никто не удивляется. Кажется, что никто ни на кого даже не смотрит. Кроме полицейских. Они действительно выглядят внимательными и наблюдательными. Прямо как я. Моя бдительность была на пределе. Постоянно казалось, что кто-нибудь меня толкнет на узких лестницах —там почему-то много узких переходов и неудобных странных лестниц, ведущих от одной платформы к другой. А еще в этом метро необычный запах –совсем не такой, как в московском, петербургском или парижском. Я сейчас снова перечитываю дневники жены Льва Толстого, где она описывая свои перипетии жизни с гением, упоминает «трупный запах», который иногда преследовал ее в коридорах. В Нью-Йорском метро я словила что-то подобное. Три дня подряд я каталась из Манхэттена на Брайтон-Бич, потом в Чайнатаун и к Челси Маркет. Я наблюдала людей и пейзаж за окном. Я пыталась понять, как они живут и о чем думают. У меня не получилось их почувствовать. Я мысленно возвращалась в Петербургское метро. Красивое и просторное. Где я провела так много удивительных часов. Я всегда читала в метро. Или говорила с друзьями. Или думала о чем-то. Мне никогда там не было плохо или скучно. Однажды я впрыгнула в последний вагон, который ехал в Автово, а на полу там сидели Князь и Горшок из «Короля и Шута», прислонившись к дверям с надписью «Не прислоняться».