Стратегическая гуманитаристика

Коммуникационный провал на высшем уровне: интервью Зеленского Лоре Лумер и его последствия для украинской пропагандистской модели В начале августа 2026 года Зеленский дал интервью американской правоконсервативной блогерше Лоре Лумер - фигуре с аудиторией около 2 млн подписчиков в X, известной своей близостью к окружению Трампа. Ранее Лумер неоднократно транслировала пророссийскую позицию, характеризовала Украину как "страну нацистов". Однако после поездки на Украину, организованной для неё и её продюсера структурой Ukraine Freedom Project именно с этой целью, - её риторика изменилась на проукраинскую. Это интервью стало частью её внутренней политической борьбы в США с другими правыми инфлюенсерами (Т. Карлсон, К. Оуэнс), занявшими позицию симпатизантов по отношению к России. По существу, Зеленский оказался инструментом в чужой внутриполитической конкуренции, что само по себе задало неравные позиции в коммуникации. Команда Зеленского попала в ловушку прошлого успеха. В 2022 году его ломаный английский, сбивчивая речь и эмоциональность считывались западной либеральной аудиторией как "трогательная аутентичность", "героическая усталость" и "искренность". Ему прощали ошибки, потому что он был "несгибаемым лидером в худи". Его команда до сих пор пытается использовать тот же шаблон. Однако аудитория сменилась: для консерваторов MAGA те же самые сигналы декодируются совершенно иначе. Плохой английский, потеря нити разговора и неспособность парировать сложный вопрос означают некомпетентность, слабость и отсутствие субъектности. Но его команда, видимо, до сих пор искренне верит, что "энергетика" пробьет любой барьер и даст Зеленскому прямой контроль над эфиром без "дистанции" переводчика. Почему ему об этом не говорят? В его ближнем окружении, где доминируют лесть и страх, речевые сбои могут интерпретировать не как профессиональную некомпетентность, а как "президентскую искренность". Никто из подчиненных не обладает достаточным политическим весом, чтобы прямо сказать: импровизационный стиль на чужом языке подчеркивает ваш статус маргинального просителя в глазах американской консервативной аудитории. В результате, к нашей выгоде украинская система продолжает наступать на те же грабли. В ходе разговора Зеленский продемонстрировал классическую потерю контроля над коммуникационной рамкой. Ведущая задавала провокационные, местами откровенно абсурдные вопросы (вплоть до "нюхали ли вы (...) с Макроном?"). Ответы Зеленского сводились к плоскому отрицанию без какой-либо аргументации, без фактологических отсылок, без попытки перехватить инициативу и переопределить обсуждение в свою пользу. Просто "нет" - и всё. Для консервативной аудитории MAGA, ценящей силу и доминирование, это считывается однозначно: как слабость, некомпетентность, отсутствие субъектности. Показательно, что в том же самом медиаполе (интервью с той же Лумер) Андрей Билецкий, командующий 3-м армейским корпусом ВСУ (внесен в реестр террористов и экстремистов РФ), демонстрирует совершенно иную коммуникационную стратегию. Он принципиально дает интервью на украинском языке с переводом, что позволило ему сохранить контроль над содержательным наполнением разговора. Он не оправдывается за символику своего подразделения, а переводит обсуждение в плоскость Realpolitik, исторических аналогий и попытки деконструкции нашего образа христианской традиции. Этот контраст обнажает фундаментальную уязвимость украинской пропагандистской модели. В то время как командиры-бренды выстраивают многоуровневые нарративы о "равноправном партнерстве", "технологическом суверенитете" и "исторической преемственности", сам Зеленский в англоязычном поле невольно воспроизводит фрейм марионетки, неспособной контролировать повестку. Показательно, что украинская сторона предприняла попытку сгладить последствия провала через дифференциацию источников. Оригинальная англоязычная запись, демонстрирующая речевую беспомощность и потерю контроля, была оставлена исключительно в аккаунте Лумер в X. А на официальных украинских YouTube-каналах была выложена версия с AI-дубляжом, сглаживающим языковые провалы Зеленского. Это наглядно демонстрирует, как система пытается скрыть операционные слабости своего главного коммуникатора, подменяя реальность технологически сконструированной картинкой. Данный кейс - иллюстрация "ловушки универсального бренда" Зеленского. Его эмоционально-импровизационная манера, сработавшая в 2022 году на либеральную аудиторию CNN, катастрофически проваливается на правоконсервативной аудитории 2026 года. Система вынуждена компенсировать этот провал через "портфельный подход" - использование специализированных спикеров под разные сегменты западной аудитории. Однако разрыв между риторикой командиров и коммуникацией самого Зеленского остается его критической уязвимостью. Парадоксально видеть, как человек, представляющий территорию, исторически являющуюся колыбелью общей православной и культурной традиции, демонстрирует полную неспособность защитить её достоинство в диалоге с Западом, скатываясь до позиции униженного просителя. Глава государства вынужден терпеть отношение как к провинившемуся школьнику от одиозной американской блогерши. Это и есть реальная цена вынужденной зависимости украинских властей от западных кураторов и их медиаинструментов. @StratGum

Почему критики "Одиссеи" Нолана неправы В критике экранизации "Одиссеи" Нолана мне часто встречались три основных аспекта, каждый из которых отражает расхождение между ожиданиями аудитории и режиссёрской оптикой. Первый аспект касается интерпретации первоисточника. Нолан не ставит перед собой задачу буквальной экранизации гомеровского текста. Вместо этого он предлагает прочтение, которое укладывается в традицию экзистенциалистских античных драм XX века. Здесь уместны параллели с "Мухами" Сартра, где Орест принимает решение взять на себя вину не по велению богов, а в результате свободного выбора, и с "Антигоной" Ануя, где героиня с самого начала знает, что обречена - но продолжает движение к смерти, потому что принять компромисс Креонта означало бы утратить собственную субъектность и перестать быть собой. Нолановский Одиссей действует в той же логике: он не исполняет предписанную свыше роль, а конституирует себя через поступок. Именно этот слой - экзистенциалистская оптика, через которую Нолан читает античность, - по какой-то причине ускользает от многих критиков. Второй аспект представляет собой частный случай первого и касается отсутствия ключевого эпизода с обманом циклопа, где Одиссей называет себя Никто. Здесь стоит применить аргумент, связанный с генеалогией. Я как историк, занимающийся генеалогией, не раз сталкивался с тем, что документально реконструируемая реальность не соответствует тому, как участники или позднейшие рассказчики описывают события. Представьте, что у вас есть машина времени и вы можете оказаться в моменте, где все происходило бы реально. Что вы там увидели бы? Может быть, и ничего похожего на тот эпизод, который есть в поэме. Третий аспект связан с распространённой претензией (тоже частный случай первого), согласно которой Нолан наделяет Одиссея ПТСР и тем самым проецирует на античного героя модерновую психологию. Это прочтение является поверхностным. Эмили Уилсон, чей англоязычный перевод гомеровского текста лёг в основу сценария, в своей рецензии задаёт риторический вопрос, а что, мол, Одиссей в своей жизни никогда резни не видел, что он так остро реагирует? Видел, разумеется. Однако вопрос следовало бы поставить иначе. Корень проблемы не в травматическом опыте как таковом, а в том, что Одиссей нарушил сакральный запрет, о чем он сам прямо говорит. Дар троянцам был не только военной уловкой, а осквернением сакрального, нарушением закона богов. Он преступил табу, и именно это, а не количество увиденных смертей, казней и разрушений, определяет его последующее состояние. Когда Одиссей убивает женихов, он делает это с полным осознанием того, что за этим последует изгнание. Он уже осквернён, уже поставлен вне общества, и потому повторное нарушение не меняет его положения, так как божественный закон уже им нарушен. Логика табу на осквернение сакрального - домодерновая логика. Уилсон этого обстоятельства почему-то не фиксирует, тогда как именно оно составляет ядро проблемы. Нолан, переводя этот сакральный конфликт на язык экзистенциализма, превращает запрет во внутренний закон, но это не ПТСР. Это экзистенциальная вина, которую герой несёт как собственный выбор и как следствие разрыва с сакральным порядком. @StratGum

Недавнее заявление Ларри Сэнгера, сооснователя Википедии, подтвердило то, о чём давно говорили, но что многим удобно было игнорировать или относить к "теории заговора". В интервью Berliner Zeitung Сэнгер публично заявил, что, исходя из всех доступных доказательств, можно утверждать как факт: ЦРУ редактировало Википедию. Речь не об эпизодических правках, а о системном использовании платформы в пропагандистских целях - чему способствовала сама архитектура анонимности ресурса. Теперь это прозвучало из уст создателя, и "пройти мимо" уже не так просто. Но Википедия в этом смысле не исключение, а часть более широкой картины. Долгое время в массовом сознании существовала негласная презумпция нейтральности, согласно которой технологический продукт, созданный на Западе и упакованный в гражданскую оболочку, выполняет ровно ту функцию, которую декларирует. Google воспринимался просто как поиск, а Pokémon Go - как игра. Эту картину мира редко подвергали ревизии, во многом потому, что она была удобна и не требовала лишних вопросов. Однако цепочка событий и кадровых переходов постепенно складывается в иную картину. Pokémon Go с момента запуска выглядела безобидным развлечением, но её разработчик, Niantic, вырос внутри Google и с самого начала строил бизнес на сборе геопространственных данных высокого разрешения. Пользователи годами сканировали городскую среду, создавая детальнейшие 3D-карты. А сегодня Lightship VPS, система визуального позиционирования компании, позволяет определять местоположение объекта с высокой точностью в условиях плотной городской застройки. Это фактически готовая навигационная инфраструктура, пригодная для работы там, где сигнал GPS подавлен средствами РЭБ. В конце 2025 года компания, переименованная в Niantic Spatial, объявила о партнёрстве с оборонным подрядчиком для создания систем навигации дронов в условиях радиоэлектронной борьбы. Среди её клиентов теперь значатся и силовые структуры США. Тот факт, что экс-глава Google Эрик Шмидт активно участвует в развитии военных стартапов вроде White Stork, создающих дроны с элементами ИИ, в эту логику вполне укладывается. Это не случайный поворот карьеры, а продолжение того же вектора. Просто теперь его военная часть стала видимой. Google как поисковая система в этом контексте тоже перестаёт восприниматься нейтральным окном в мир знаний, если учесть глубину интеграции корпорации с государственными структурами США через инвестиционные механизмы вроде In-Q-Tel, финансировавшего в том числе Keyhole - технологию, ставшую основой Google Earth, - и многолетнюю кадровую ротацию между бизнесом и оборонным сектором. Таким образом выстраивается ряд инструментов, которые массовое сознание считало нейтральными. Википедия - чтобы узнавать, Google - чтобы искать, Pokémon Go - чтобы играть. На деле все они оказываются элементами одной инфраструктуры, которая в своей теневой части всегда имела военное измерение. Здесь можно было бы сказать, что государство в принципе обязано иметь "страховку" на случай войны и держать оборонный потенциал в резерве, ничего противоестественного в этом нет. Но одно дело резерв, а другое - перевод гражданской инфраструктуры в режим постоянной мобилизации. Страховка предполагает, что инструмент лежит в ящике до часа X. Здесь же военная функция не лежала в ящике, а была встроена в повседневность под видом нейтральных сервисов, годами собирала данные и формировала нарративы. Это не подготовка к гипотетической угрозе, а постоянное присутствие военной логики внутри гражданской жизни. Характер подготовки говорит о том, что угроза никогда не считалась гипотетической. На это можно было бы возразить, что подготовка действительно велась, но лишь потому, что потенциальный противник сам давал к ней поводы и в итоге их дал. Не случись того, что случилось, вся эта инфраструктура так и осталась бы в спящем режиме. Однако такое возражение исходит из допущения, что военная машина подобного масштаба десятилетиями строится исключительно как ответная мера и пассивно ждёт, пока другая сторона совершит ошибку. На практике системы двойного назначения проектируются не под конкретный повод, а под спектр вероятных сценариев, и сама логика их существования создаёт постоянное давление в сторону эскалации. Инфраструктура, однажды созданная, ищет применения. И если бы не один casus belli, с высокой вероятностью нашёлся бы другой. @StratGum

В качестве реакции на издание русского перевода 'The Defence of Duffer's Drift", вспоминаю, что ещё в 2017 году Константин Крылов в "Богах азбучных истин" разбирает российскую версию "Обороны дурацкого брода", соотносящуюся с оригиналом примерно как Буратино и Пиноккио: "Гадюкинский мост" Ростислава Марченко. Когда главный герой раз за разом полагается на высокотехнологичное оружие и действует, недооценивая противника, чья огневая мощь намного ниже, он “попадается” на элементарных вещах и оказывается убит — и попытка переигрывается. Как только он начинает воспринимать противника предельно всерьёз, немцам, чтобы остановить его наземную операцию, приходится посылать целую авиагруппу — девять бомбардировщиков. Значение этого выходит далеко за рамки военного и касается любого стратегического противостояния: по возможности, просчитывай все варианты; используй по максимуму даже не очевидные на первый взгляд возможности своего ресурса; оценивай противника как равного себе или как превосходящего по силе. Тем более, что 9 жизней и 9 возможностей "переиграть" одно и то же в реальности не существует. @StratGum

Природу межэтнических конфликтов подробно разобрали в новом выпуске «Цивилизация — Россия» Движение представляет новый выпуск передачи «Цивилизация — Россия». Его действующим лицом стала Софья Резвушкина — член Экспертного совета Движения «Русская Мечта». Основой выпуска стала ее лекция «Межэтнические конфликты: природа, механизмы и технологии противодействия», прочитанная 14 марта 2026 года. Данная лекция, как и весь цикл «Цивилизации — России», была записана в рамках одноименного проекта, получившего поддержку Президентского фонда культурных инициатив. Проект реализуется совместными усилиями Движения и Просветительского общества «Китеж». #рм_видео #рм_Москва Смотрите видео на сайте: https://rusmechta.ru/news/prirodu-mezhetnicheskih-konfliktov-podrobno-razobrali-v-novom-vypuske-czivilizacziya-rossiya/ 👉 РУССКАЯ МЕЧТА

В передаче «Цивилизация — Россия» рассказали о сохранении межнационального согласия в эпоху гибридных войн Лектором нового выпуска передачи «Цивилизация — Россия» стал член Экспертного совета Движения «Русская Мечта», кандидат философских наук Кирилл Резвушкин. За основу материала взято его выступление на «Стратегии межнационального согласия в эпоху гибридных угроз», состоявшееся 14 марта 2026 на площадке Движения. Проект «Цивилизация — России» реализуется Движением совместно с Просветительским обществом «Китеж». Ранее он был поддержан Президентским фондом культурных инициатив. #рм_видео #рм_Москва Смотрите видео на сайте: https://rusmechta.ru/news/v-peredache-czivilizacziya-rossii-rasskazali-o-sohranenii-mezhnaczionalnogo-soglasiya-v-epohu-gibridnyh-vojn/ 👉 РУССКАЯ МЕЧТА

Итак, ранее мы разобрались с системами и типами высказываний и пришли к важному выводу – чем сложнее система, тем меньше она может полагаться на перформативы. Также мы пришли к неприятному выводу – сложная система, использующая коммуникативную стратегию простых систем обречена на провал. Но мы говорили о иерархических системах, теперь же следует поговорить о CAS. CAS же только по названию сложная система, но по сути своей эта система сложностная. Разница тут принципиальная: 1. Сложная система содержит много деталей, но они поддаются анализу и прогнозу. Правила игры в ней стабильны и в принципе познаваемы, если разобраться, можно предсказать, как система поведёт себя в ответ на то или иное воздействие. 2. Сложностная система же малопредсказуема, потому что она самоорганизуется за счёт агентов, которые адаптируются друг к другу и к среде. Эти агенты не привязаны жёстко к одной ролевой модели — они меняют стратегии в зависимости от обратной связи. Неразличение моделей проблематично и ведёт к управленческим кризисам. Так, СССР по сути своей был сложностной системой (огромное количество агентов, разные культурные коды в разных республиках, изменения в одной республике влияли на весь Союз), но пытался быть системой сложной (через централизацию экономики и жесткую вертикаль власти). Да ещё и той, к которой применялись коммуникативные модели, характерные для простых систем. Результат очевиден и подарил нам книгу Юрчака. Но не о СССР сейчас речь, а речь о власти и её коммуникативных стратегиях. Согласно М. Манну выделяются четыре источника власти в любом обществе: 1. Идеологическая – власть смыслов и нарративов. 2. Экономическая – власть ресурсов и денег. 3. Военная – власть принуждения и силы. 4. Политическая – власть институтов и бюрократии. В иерархических системах (хоть в простых, хоть в сложных) эти источники сконцентрированы в одном центре. Начальник обладает и идеологической, и экономической, и политической властью одновременно. Поэтому его слово всегда является актом власти и представляет собой перформативное высказывание. По мере усложнения системы количество перформативов снижается, поскольку начальство переходит в режим самосохранения и минимизирует влияние слова на его действия, говоря по-византийски лукаво. Но он не может полностью избежать перформативов, они нужны, потому что они «переустанавливают власть» и поддерживают властную вертикаль. Возможно поэтому, кстати, перформатив в сложных системах переходит в пространство бюрократии – начальник не будет перформатировать прямо на глазах у сотрудника, но он будет проявлять свою власть через согласования/визирования/утверждения на бумаге. Т.е. – в безопасном пространстве, которое можно как отложить во времени и просчитать риски, так и вообще дезавуировать, отозвав документ. В CAS же описанные Манном источники власти распределены и не совпадают. Один человек может обладать идеологическим влиянием (ЛОМом, например), но не иметь экономических рычагов. Другой может контролировать доступ к ресурсам, но не иметь политической легитимности (допустим, олигарх). Третий – быть в центре бюрократической сети, но не влиять на смыслы (партийный функционер). И в CAS очень хорошо работает теория П. Бурдье, согласно которой власть – это не просто обладание капиталом (экономическим, культурным, социальным), а способность конвертировать один вид капитала в другой. Чем выше способность к конвертации, тем прочнее положение агента в CAS.

Вышел свежий номер «Вестника проектного управления». В нём наша статья с Владиславом Калининым и Екатериной Симуткиной про культурный контекст управления проектами в Узбекистане. Мне кажется получилось интересно. Общее советское прошлое создаёт иллюзию культурной предсказуемости. Кажется, раз мы говорим на одном языке, то и мыслим одинаково (недавно сам был в Ташкенте - очень многие говорят на русском). На практике здесь большая ловушка, в которую могут попасть проекты - среда сильно отличается. На основе глубинных интервью с инвесторами, чиновниками, руководителями проектов и экспертами по региону мы выделили 7 культурных особенностей, которые сильно влияют на систему управления проектом: 🔻 Визуальная авторитарная вертикаль 🔻 Иншаллах-менеджмент 🔻 Хоп-коммуникация 🔻 Махалля. Бизнес в круге доверия 🔻 Проводник. Обязательный местный посредник 🔻 Короткий горизонт планирования 🔻 Двойной календарь и гибкое восприятие времени 🦉Для каждой особенности мы дали конкретные управленческие решения (см.таблицы, приложенные к посту). Тут все та же базовая логика РИМ-III: система управления проектом должна строиться от факторов окружения. Единого для всех проектов универсального управленческого шаблона нет - есть специфика контекста, которую надо увидеть и учесть. Оговорка: это не исследование как таковое. Цель статьи не дать статистику, а попробовать выделить ключевые особенности. Сформировать предварительную концептуальную карту, с которой можно работать дальше. Ну это если будет интерес и ресурсы... 👉 Читать статью: https://vestnikpu.guu.ru/jour/article/view/79 #Статьи

Конкуренция образов будущего: как АП РФ превращает литературу в стратегический инструмент 6 июня на Книжном фестивале "Красная площадь" заместитель начальника Управления Президента РФ по общественным проектам Александр Журавский презентовал свой футурологический роман "Альтернатива". Событие продемонстрировало новый подход государства к производству смыслов и конкуренции за образ будущего. Журавский обладает двойной компетенцией: первое образование техническое, второе гуманитарное. Такое сочетание он сам считает принципиальным. Инженерная школа, объясняет он, приучила его к достоверности деталей и пониманию того, что мелочей не бывает нигде, поскольку речь всегда идёт о вопросах безопасности. Гуманитарная надстройка позволяет упаковывать эти выверенные конструкции в ценностное повествование. Роман, соответственно, задуман не как фантазия, а как прогноз, основанный на анализе трендов и причинно-следственных связей. Принципиален контекст, в который Журавский помещает свою работу. Он описывает современное информационное пространство как поле конкуренции проектов будущего. Запад, по его оценке, давно освоил технологию строительства собственных "вселенных". Голливуд, Netflix и жанровая литература производят образы завтрашнего дня, в которых противник либо отсутствует, либо демонизирован. Англосаксонская традиция умеет превращать национальные трагедии в героический эпос и транслировать свою картину мира через фантастически достоверный антураж. Россия, по мнению автора, долгое время оставалась в позиции догоняющего или вовсе уходила в табуирование темы будущего, считая разговоры о нём преждевременными или неловкими. Роман "Альтернатива" предлагает выход из этого тупика. Сначала читателю предъявляется предельно достоверный мир, насыщенный проверяемыми деталями, датами и техническими подробностями. Многие первые читатели, по его наблюдению, начинали искать факты по справочникам и убеждались, что автору можно доверять. После того как доверие установлено, в повествование встраивается ценностная рамка. Русская цивилизация в ней представлена через фигуру героя, который действует в команде и обретает силу через преодоление препятствий, а не получает её случайным образом извне. Журавский прямо связывает эту модель с православной культурной традицией, где финальный акт веры и пройденный путь важнее врождённого дара. Однако ключевой момент выступления касался не столько содержания книги, сколько дальнейших планов. В ответ на вопрос о возможной экранизации Журавский произнёс фразу, которая переводит весь проект в иную плоскость: "Мы сейчас ищем… роман читает Егор Кончаловский". Местоимение "мы" в устах заместителя начальника управления администрации президента звучит не как редакторское, а как институциональное. Государство здесь выступает продюсером, который методично проходит весь цикл создания смыслов: от разработки сценария будущего на уровне аналитики к его литературной упаковке и далее к визуальной мультипликации через кино. Роман при таком подходе оказывается промежуточным продуктом, тестирующим гипотезы и готовящим аудиторию к восприятию более массового формата. Логика цепочки вполне прозрачна. Текст захватывает аналитически ориентированную аудиторию, готовую проверять детали и спорить по существу. Экранизация, в свою очередь, масштабирует эффект, переводя сложные смыслы на язык визуальных образов, которые работают быстрее и охватывают принципиально иные слои. Таким образом, на примере "Альтернативы" можно наблюдать переход от реактивной модели культурной политики к проактивной. Раньше государство преимущественно реагировало на чужие нарративы, поддерживало или ограничивало уже созданное. Теперь оно пытается формировать повестку на полном цикле, совмещая функции аналитического центра, литературного агентства и продюсерской компании. Конкуренция проектов будущего начинает вестись теми же средствами, какими работает глобальная индустрия контента: через построение достоверных миров, сильных героев и позитивную перспективу. Вопрос скорости выхода на экран остаётся открытым, но вектор обозначен вполне отчётливо. @StratGum

Почему Толкин в США породил Palantir и Anduril, а в России - только гиков: что две культуры сделали с наследием Толкина (часть 2) Этот подход возник не в Кремниевой долине. У него есть долгая родословная, которую можно назвать западной мифологией техники. Ее фундамент заложил Ньютон и его современники, представлявшие Вселенную как часовой механизм, а Бога - как Великого Часовщика. В такой Вселенной чудо является нарушением только известных нам законов, но не законов вообще. Второй столп воздвиг Фрэнсис Бэкон, уравнявший знание с властью и объявивший целью науки господство над природой. В этой системе координат не использовать открывшуюся возможность - уже не просто упущение, а этический провал. Третий столп - это веберовское "расколдовывание мира", которое Запад парадоксальным образом воспринял как триумф. Тайна, с этой точки зрения, просто указывает на незрелость ума, неспособного пока перевести загадку в разряд инженерной задачи. Мир предстаёт как пазл, который осталось дособирать. Именно через эту призму американские предприниматели прочли "Властелина колец". Они бессознательно переквалифицировали всё чудесное из категории символа в категорию прототипа. Палантир стал децентрализованной сетью сенсоров. Андурил - оружейной платформой нового поколения. Средиземье превратилось в рынок, на котором можно развернуть продукт. Русский толкинист читал тот же текст и совершал противоположную операцию. Для него магия была не сырьём для будущей технологии, а тканью иного, более подлинного бытия. Меч из дюраля, выкованный в гараже, становился Андурилом не функционально, а онтологически, в момент игры, у ночного костра. Если попытаться технологизировать это переживание, упаковать его в стартап и вывести на биржу, сама магия разрушится. Это примерно как наладить конвейерный выпуск того, что по своей природе существует только в единственном акте присутствия. Американская мифология техники верит в имманентность всех тайн. Всё, что существует, находится внутри системы и может быть взломано. Мир для неё - мастерская, а человек - Инженер-демиург, наследник Великого Конструктора. Русская толкинистская мифология, выросшая из романтического сознания, устроена иначе. Она исходит из того, что есть тайна, которая не поддаётся взлому принципиально, потому что лежит вне системы. Прикоснуться к ней можно только в акте переживания и свидетельства. Поэтому американцы построили Palantir и Anduril, заключили контракты с Пентагоном и вписали миф в оборонную архитектуру государства. Поэтому русские толкинисты ушли в леса, выучили эльфийские языки и десятилетиями пели песни у костров, сохраняя память о мире, которого нет на карте. Одни действуют по велению мифа, требующего переделать реальность. Другие - по велению мифа, требующего свидетельствовать о подлинности вопреки реальности. Это столкновение двух непримиримых позиций о том, что такое мир и каково место человека в нем. @StratGum

Почему Толкин в США породил Palantir и Anduril, а в России - только гиков: что две культуры сделали с наследием Толкина (часть 1) В середине XX века Толкин написал "Властелина колец". К концу столетия этот текст стал фундаментом для двух совершенно разных миров, возникших по разные стороны Атлантики. В Штатах из него выросли многомиллиардные технологические компании. В России - субкультура ролевиков. И те, и другие считают себя наследниками Толкина. И те, и другие говорят на языке его мифа. Но результаты их деятельности настолько несопоставимы, что само это сравнение требует объяснения. Сначала стоит прояснить, о каких именно компаниях идёт речь. Palantir Technologies - это корпорация, основанная в 2003 году выходцами из PayPal, в том числе Питером Тилем и Алексом Карпом. Её главный продукт - программная платформа для анализа гигантских массивов разрозненных данных. Правительственные спецслужбы, военные и крупный бизнес используют её, чтобы увидеть скрытые связи между людьми, событиями, транзакциями и вовремя заметить угрозу. Название взято из легендариума Толкина: палантиры - это "видящие камни", позволявшие смотреть сквозь пространство и собирать информацию о том, что происходит в мире. Anduril Industries - ещё более молодой оборонный стартап, основанный изобретателем Oculus Rift Палмером Лаки. Компания строит системы пограничного наблюдения, автономные дроны и программное обеспечение для поля боя. Андурил в мире Толкина - это меч Арагорна, символ возрождённой силы и готовности к решающей схватке. Обе компании вросли в американскую реальность настолько глубоко, что их названия уже редко вызывают удивление. Контракт с Пентагоном, размещение акций на бирже, борьба с терроризмом - миф здесь стал частью оборонного бюджета. Российский же толкинизм двигался в противоположную сторону - прочь от институтов, бюджета и государства. Он расцвёл в конце восьмидесятых и в девяностые как форма эскапизма. Люди шили эльфийские плащи, учили квенья, брали имена из легенд и уходили в лес на ежегодные игры, главной из которых стали "Хоббитские игрища". Они не основывали компаний, не привлекали инвестиций и не пытались встроить Средиземье в существующий миропорядок. Вместо этого они строили Средиземье параллельно ему, с абсолютно серьёзным отношением к происходящему. Для внешнего наблюдателя это было хобби и чудачество, для участника - важная часть жизни. Американская оптика устроена особым образом. В ней мир един и в конечном счёте познаваем. Магия эльфов, палантиры, заклинания - всё это воспринимается как технология, физические принципы которой нам пока неизвестны. Для Питера Тиля и его круга палантир с самого начала был интерфейсом для визуализации данных, а эльфийский плащ - прототипом метаматериала с контролируемой прозрачностью. Фраза Артура Кларка про неотличимость продвинутой технологии от магии была для них не литературным образом, а техническим заданием. @StratGum

Разработчики Pokemon GO делают ставку на дроны и ИИ. ▶️ Ваше увлечение ловлей покемонов годами кормило ИИ-системы Niantic. Теперь компания перешла к активной фазе: данные с дронов будут превращаться в цифровые двойники городов. Niantic Spatial заключила партнерское соглашение со Spexi - платформой, объединяющей 10 тыс. пилотов дронов по всему миру. Вместе они превратят дроны в инструмент для создания детальных 3D-карт мира. В чем суть? 🔽 Обычные снимки с дронов будут преобразовываться в точные 3D-модели - в десять раз четче спутниковых снимков. Клиенты могут заказывать такие модели через API и использовать их в страховании, энергетике, управлении активами и ликвидации последствий бедствий. За годы существования Pokemon GO компания накопила около 30 млрд изображений реальных мест, собранных миллионами игроков. Эти данные легли в основу Large Geospatial Model (LGM) - фундамента для навигации автономных систем. А потом данные получат военные. 🔽 При этом технологии Niantic имеют двойное назначение - еще в конце 2025 года компания заключила партнерство с оборонным подрядчиком Vantor для создания навигации в условиях глушения GPS. Единая визуальная система позиционирования позволяет беспилотникам и пехоте действовать скоординированно при полном отсутствии спутникового сигнала. Как отмечают отраслевые издания, эта технология уже нашла применение на поле боя. 🔼 То есть миллионы игроков, годами сканировавшие парки и улицы в поисках покемонов, бессознательно внесли вклад в создание глобальной навигационной системы для боевых дронов. До 2022 года игра работала в России, собирая геоданные городских пространств. ™️ Беспилот в Telegram | в MAX

Почему системное исследование Ленина 1914 года не делали ни в России, ни на Западе Историк Александр Дюков проделал работу, которой, кажется, не было сделано за 100 с лишним лет. Были с @mamamyslit сегодня на его лекции в "Листве". Он собрал воедино факты 1914 года: арест Ленина в Галиции, освобождение по звонку из австро-венгерского разведотдела Эвиденцбюро, выданные ему 200 крон под расписку, и публичную лекцию в Цюрихе с последовательной пораженческой позицией, включая тезисы о необходимости отделения Украины. У меня возник вопрос о том, почему системное исследование этого эпизода стало возможным только в 2025 году и не институтом, а одиночкой на краудфандинге. Почему этим не занялись раньше? В ответе на мой вопрос Александр Решидеович свёл все к двум причинам - раньше никому это не было интересно, да и отечественные историки не особо любят работать в зарубежных архивах, а теперь через Интернет можно коллег попросить документы переснять. К этому я бы добавил вот какие причины. В СССР после 1920-х гг. темы контактов Ленина с иностранными разведками, финансирования революционеров противниками России и пораженческой позиции вождя были табуированы. Ленин - сакральная фигура, любые сомнения в его патриотизме пресекались. Исследование этого сюжета было невозможно физически: архивы закрыты, публикация документов выборочна, неудобные фрагменты лекций 1914 года на русский язык не переводились. В 1990-е Ленина критиковали массово, но в рамках иных нарративов: Ленин - организатор массовых репрессий, Ленин-утопист, Ленин-немецкий шпион (версия 1917 года): "пломбированный вагон" как удобный и простой миф. Сюжет 1914 года сюда не вписывался: он был слишком специфичен, требовал дорогой работы в зарубежных архивах и не был идеологически востребован. На Западе этот сюжет тоже не разбирали, но по другим причинам. Западную советологию интересовала власть: как большевики захватили власть в 1917 году, как удержали её в Гражданскую войну, как управляли в эпоху сталинизма. Ленин-эмигрант 1914 года - это "предыстория", маргинальный эпизод, который ничего не менял в понимании советской системы. К тому же на Западе с 1920-х годов уже существовал удобный миф о "немецком агенте" 1917 года (пломбированный вагон). Он работал на дискредитацию СССР, был прост и не требовал копания в австрийских архивах. Углубляться в 1914 год и австрийскую линию было незачем. Наконец, сам сюжет требовал редкой языковой и архивной компетенции: работать одновременно в австрийских, польских, швейцарских и российских архивах, владеть русским, польским и немецким. Для западного исследователя это дорого, долго и не сулит громких открытий - проще писать о большой сталинской чистке или холодной войне. С началом СВО и заявлениями высшего руководства ("Украину придумал Ленин") возник прямой государственный запрос на критику Ленина. Казалось бы, самое время обратиться к архивам. Но именно здесь и вскрылось главное противоречие. Ключевая фигура здесь - не просто Ленин, а Ленин в эмиграции. Человек, который: · Провёл годы за границей, получая деньги от разных источников. · В 1914 году оказался на территории врага (Австро-Венгрии). · Был освобождён из тюрьмы при содействии вражеской разведки. · Публично призывал к поражению своей страны и отделению от неё крупных территорий. Ленин-эмигрант - это Ленин до власти. Человек, который не отвечал за границы, армию и экономику. Который мог позволить себе любую радикальную риторику, потому что не нёс за неё ответственности. И именно это делает его национальную политику такой неудобной. Потому что национальная политика большевиков после 1917 года - это всегда вопрос интерпретации: · Было ли право наций на самоопределение искренней доктриной? · Или это был тактический инструмент для развала империй? · Или и то и другое одновременно? Документы 1914 года сдвигают ответ в сторону тактического инструмента. Ленин в эмиграции совершенно цинично говорит о независимости Украины, Прибалтики, о поражении России - потому что ему нужно уничтожить "тюрьму народов", чтобы из её обломков построить что-то новое. @StratGum

Не инженерия, а экология Политика задаёт русло. Конечно, поток может промыть новое русло, может выйти из берегов, может обмелеть, но без русла он просто разольётся и исчезнет. Проблема в другом: политика часто мыслит себя инженерно, как будто можно построить механизм, который будет работать по плану. Но управление в том числе и миграционной реальностью ближе к экологии, чем к инженерии. Ты воздействуешь на среду, в которой действует множество самостоятельных сил, и наблюдаешь, как среда отвечает на твоё воздействие. Она отвечает нелинейно. Небольшое изменение может вызвать неожиданно сильный сдвиг. Крупная реформа может уйти в песок. Связь между усилием и результатом непропорциональна и непредсказуема. Итог Государственная миграционная политика существует, и она управляет - но управляет не с точностью до человека, а с точностью до статистической тенденции. Правила задают русло, однако реальное течение внутри этого русла определяется множеством сил, которые не подчиняются единому центру. Нация не создаётся сознательно, но и не возникает сама собой. Она производится системой, у которой нет автора, но есть множество участников, и ни один из них не контролирует результат целиком. Именно поэтому нация продолжает существовать: потому что если бы её действительно можно было спланировать, она бы давно "сломалась" от столкновения с реальностью, не предусмотренной планом. @StratGum

Оптика входа: что становится видно, когда работаешь с миграцией (часть 3) Когда говоришь "правила заданы в другом месте", легко представить себе субъекта. Некий центр, который осознанно форматирует национальное тело: ставит цели, выбирает инструменты, оценивает результат. Ты видишь политические установки, ведомственные регламенты, неформальные практики на местах, медийную повестку, настроения принимающего общества, стратегии самих мигрантов. Всё это движется одновременно и в разных направлениях. Установка требует одного, регламент предписывает другое, практика на месте находит третье, а мигрант в ответ изобретает четвёртое. И из этого разнонаправленного движения возникает нечто, чего никто в отдельности не планировал. Политик не предполагает, как его установка может преломиться в окне приёма документов. Чиновник не представляет, как его регламент может быть прочитан человеком, приехавшим из небольшого села. Мигрант не догадывается, что его частное решение обойти правило может породить новую практику, которая через год станет нормой. Система в целом производит эффекты, которые не закладывались никем из участников. Результат не сводится к сумме усилий отдельных игроков. Три инструмента, и у каждого своя оборотная сторона Государственная миграционная политика, конечно, существует. В ней есть концепция, указы, статьи бюджета. Она определяет квоты, категории, процедуры, требования к языку. Это управление - самое прямое, административное. Но управление работает не так, как предполагает инженерное мышление. У него три основных инструмента, и ни один не даёт запланированного эффекта. Первый - законодательные барьеры: квоты, визы, патенты, требования к доходу и жилью. Это работает как грубый фильтр. Но одновременно создаёт теневой сектор. Чем жёстче барьер, тем больше людей ищут обход. Государство ужесточает барьер, теневой сектор растёт, государство ужесточает ещё - и попадает в петлю, где каждое новое усилие может давать всё меньший эффект. Второй инструмент - стимулы: программа переселения соотечественников, упрощённое гражданство для носителей языка, преференции для квалифицированных специалистов. Это работает как привлечение желательных категорий. Но одновременно порождает завышенные ожидания. Человек едет на льготных условиях и ждёт, что его встретят как своего. А встречают как очередного заявителя. Стимул сработал - человек приехал. Но интеграционный эффект оказался ниже ожидаемого. Третий инструмент - символическая политика: дискурс о возвращении соотечественников, о защите национального рынка труда, о русском мире. Она формирует ожидания принимающего общества и самих мигрантов. Но она же может создать зазор между воспринимаемым словом и делом. Государство говорит "Мы ждём соотечественников", а на входе соотечественник может оказаться в общей очереди. Символическая политика управляет смыслами, но не процедурами, и на стыке смыслов и процедур может возникать напряжение. Управление есть, но оно распределённое Даже внутри государства нет единого субъекта управления. МВД управляет порядком. Минтруд управляет рынком труда. Минобрнауки управляет тестированием. Минэкономразвития думает о демографии и инвестициях. У каждого ведомства свои цели, которые иногда противоречат друг другу. Одно хочет привлечь побольше людей, другое - ужесточить контроль, третье - удешевить процедуры, четвёртое - повысить качество отбора. Итоговая политика представляет собой не единый замысел, а компромисс между ведомствами, и не факт, что именно оптимальный. Кроме того, есть силы внутри государства, которые тоже влияют на результат. Бизнес хочет дешёвой рабочей силы и лоббирует послабления. Диаспоры выстраивают собственные каналы въезда и адаптации. Принимающее общество то требует ужесточения, то жалуется на нехватку рабочих рук. Соседние государства меняют свою политику, и поток перенаправляется. Всё это вместе создаёт конфигурацию, в которой государство - самый влиятельный, но не единственный игрок.

Оптика входа: что становится видно, когда работаешь с миграцией (часть 2) В первой части я описал общую рамку: что видно с порога, как устроена воронка и что из неё ускользает. Теперь предлагаю спуститься на уровень ниже и посмотреть на сам поток изнутри. Общая метафора воронки полезна, но она неизбежно огрубляет картину, представляя всех входящих как более или менее однородную массу. На деле поток состоит из очень разных траекторий, и каждая подсвечивает свою грань проблемы. Две из них - репатрианты и русскоговорящие переселенцы - особенно интересны тем, что находятся на разном расстоянии от культурного ядра, но испытывают сходное напряжение между юридической логикой процедур и культурной реальностью. Среди всех потоков, проходящих через точку входа, особое положение занимают репатрианты - те, кто возвращается в страну по программе переселения соотечественников, имея историческую связь с ней, пусть и опосредованную. В отличие от трудовых мигрантов, чья траектория часто ограничена временным пребыванием и минимальным функциональным набором компетенций, по опыту коллег и по литературе, репатриант изначально движется по другой логике. Он возвращается - или переезжает впервые, но с уже имеющейся исторической связью, пусть и опосредованной. Государство, со своей стороны, выделяет эту категорию в отдельную административную рамку, предполагающую облегчённый доступ к гражданству. Однако на уровне повседневной работы с людьми эта особая рамка далеко не всегда означает особую лёгкость интеграции. Репатриант часто приезжает с завышенными ожиданиями: он думает, что едет "к своим", а на практике обнаруживает, что его культурный багаж успел разойтись с тем, что принимающая сторона считает нормой. Возникает зазор между юридической логикой (ты уже почти свой) и культурной реальностью (ты пока чужой, просто с другим паспортным прошлым). Этот зазор представляет собой, пожалуй, самый интересный с аналитической точки зрения участок работы входа: именно на нём становится видно, что даже самая дружелюбная миграционная процедура не отменяет необходимость повторного встраивания в сообщество. Репатриант проходит через ту же воронку, что и остальные, но его маршрут внутри неё подсвечивает важную вещь: историческая связь с центром ускоряет юридический путь, однако не даёт автоматического пропуска в культурное ядро. Если в случае репатриантов зазор возникает между юридической выделенностью и культурной невыделенностью, то следующий сюжет высвечивает проблему с другой стороны. Здесь речь идёт о тех, чья культурная близость к центру очевидна, но административная система эту близость не считывает. Особенно остро это проступает на примере русскоговорящих переселенцев, скажем, из Казахстана. С формальной точки зрения они проходят через те же фильтры, что и все остальные: тесты, очереди, процедуры. Но их субъективное переживание этого процесса совсем другое. Они въезжают, уже владея языком, часто с профессиональным образованием и культурными привычками, которые им самим кажутся более близкими к центру, чем у многих принимающих. И когда такой человек обнаруживает, что система ставит его в один ряд с трудовыми мигрантами из сельских районов Центральной Азии, прибывшими на неквалифицированную работу, это рождает обиду. Не на мигрантов даже - на саму систему, которая, с точки зрения такого переселенца, не различает степень культурной близости, не видит разницы между теми, кто уже внутри культурного поля, и теми, кому до него ещё далеко. Для оператора на входе это очередное напоминание о том, что фильтры настроены на минимальный порог, а не на тонкую дифференциацию. Юридически все равны на старте, но культурная близость, которую невозможно измерить тестом, оказывается и ресурсом, и источником напряжения одновременно. Система пока не умеет поощрять уже состоявшуюся близость к центру, и это создаёт особый тип разочарования - разочарование тех, кто думал, что их ждали, а их просто пропустили по общему списку. @StratGum

Оптика входа: что становится видно, когда работаешь с миграцией (часть 1) Уже определенное время работаю в структурном подразделении, связанном с миграционной политикой. Вот как за это время изменилась оптика. Что видно с порога На нацию привыкли смотреть из двух точек. Первая точка - это центр, то есть столицы, министерства, официальный дискурс. Оттуда нация выглядит как законченное целое, обладающее набором атрибутов. Вторая точка - взгляд изнутри, через то, что люди думают о себе, через опросы, память, идентичность. Обе эти позиции имеют дело с телом, которое уже сложилось и обрело форму. Но есть третья оптика, освоенная хуже, - это вход. Буквально та точка, через которую в национальное сообщество проникают новые люди. И вот из неё нация видна не как тело, а как процесс. Такое смещение ракурса многое меняет. Воронка вместо субстанции На входе мы не обнаруживаем "народ" в застывшем смысле. Мы обнаруживаем непрерывный поток людей с разными языками, биографиями, травмами и планами. Вокруг этого потока выстроена обрабатывающая его инфраструктура: языковые экзамены, правовые тесты, адаптационные курсы, миграционные инстанции. Всё вместе это напоминает воронку. На входе в неё находятся люди, ещё не прошедшие через фильтры системы, а на выходе получаются носители того минимального набора компетенций, который позволяет встроиться в общность. Комплексный экзамен по русскому языку как иностранному, истории России и основам законодательства РФ в такой логике интересен тем, что он представляет собой ритуал перехода, своего рода инициацию. Человек показал знание падежей и одновременно предъявил готовность говорить с центром на его языке. Одно без другого здесь не работает. Сам центр в этой модели удобно понимать как носителя нормы: язык, законы, рамки поведения. Позиция на границе позволяет наблюдать, как этот нормативный центр соприкасается с периферией. Главная задача на такой границе состоит в том, чтобы контакт не размывал саму норму. По существу, это контроль диффузии правил. Если подобную работу не вести, единое нормативное поле довольно быстро начинает расползаться. Вокруг границы постепенно сложилась разветвлённая инфраструктура гражданства. Центры тестирования, консультации, диаспоральные сети, форумы, на которых обсуждаются правила игры, - все эти элементы образуют сеть, через которую юридическая абстракция под названием "гражданин" обретает плоть. Государство обнаруживает себя не столько в законах, сколько в столах, бланках и расписаниях тестов. Что ускользает У этого взгляда есть уязвимое место. Находясь на пороге, слишком легко принять поток за чистую воду, а собственную позицию - за формовщика, придающего этой воде нужные очертания. Проблема в том, что вода чистой не бывает. Люди приходят уже с собственными центрами тяжести: этническими, религиозными, семейными. Они вступают в переговоры с принимающей стороной, а не просто подчиняются формовке. Юридически они действительно проходят фильтр. Культурно же достигают того уровня, который считают достаточным для своих целей. Знание правильных ответов на тесте и разделение ценностей - это разные вещи, и между ними нет автоматического перехода. По ту сторону порога возникают анклавы. Внутри них периферия сама оборачивается центром, а поток образует собственные русла. Второе ограничение связано с тем, что порог не автономен. Вопросы о том, кого пускать, по каким критериям и с какими приоритетами, решаются в других кабинетах. Оператор на входе обслуживает ту административную версию образа нации, которая спущена сверху в данный момент. При смене верхов меняются и фильтры. Шлюз, при всей своей важности, не управляет течением. Интеграция в таких условиях из ожидаемого результата превращается в открытый вопрос, ответ на который не предопределён заранее. Итог Находиться на входе - редкая исследовательская привилегия. Отсюда видно то, что ускользает при взгляде из центра или изнутри: нация представляет собой работу, а не вещь. Но одновременно видно и другое: эта работа не всесильна, так как происходит сопротивление материала. Правила заданы в другом месте. @StratGum