Анна Ахматова. О личном

«Я смертельна для тех, кто нежен и юн. Я птица печали. Я — Гамаюн. Но тебя, сероглазый, не трону, иди. Глаза я закрою, я крылья сложу на груди, Чтоб, меня не заметив, ты верной дорогой пошел. Я замру, я умру, чтобы ты свое счастье нашел…» Так пел Гамаюн среди черных осенних ветвей, Но путник свернул с осиянной дороги своей.

Так вот он — тот осенний пейзаж, Которого я так всю жизнь боялась: И небо — как пылающая бездна, И звуки города — как с того света Услышанные, чуждые навеки. Как будто все, с чем я внутри себя Всю жизнь боролась, получило жизнь Отдельную и воплотилось в эти Слепые стены, в этот черный сад… А в ту минуту за плечом моим Мой бывший дом еще следил за мною Прищуренным, неблагосклонным оком, Тем навсегда мне памятным окном. Пятнадцать лет — пятнадцатью веками Гранитными как будто притворились, Но и сама была я как гранит: Теперь моли, терзайся, называй Морской царевной. Все равно. Не надо… Но надо было мне себя уверить, Что это все случалось много раз, И не со мной одной — с другими тоже, И даже хуже. Нет, не хуже — лучше. И голос мой — и это, верно, было Всего страшней — сказал из темноты: «Пятнадцать лет назад какой ты песней Встречала этот день, ты небеса, И хоры звезд, и хоры вод молила Приветствовать торжественную встречу С тем, от кого сегодня ты ушла… Так вот твоя серебряная свадьба: Зови ж гостей, красуйся, торжествуй!»

Всё это разгадаешь ты один... Когда бессонный мрак вокруг клокочет, Тот солнечный, тот ландышевый клин Врывается во тьму декабрьской ночи. И по тропинке я к тебе иду, И ты смеёшься беззаботным смехом, Но хвойный лес и камыши в пруду Ответствуют каким-то странным эхом... О, если этим мёртвого бужу, Прости меня, я не могу иначе: Я о тебе, как о своём, тужу И каждому завидую, кто плачет, Кто может плакать в этот страшный час О тех, кто там лежит на дне оврага... Но выкипела, не дойдя до глаз, Глаза мои не освежила влага.

Высокие своды костела Синей, чем небесная твердь… Прости меня, мальчик веселый, Что я принесла тебе смерть. — За розы с площадки круглой, За глупые письма твои, За то, что, дерзкий и смуглый, Мутно бледнел от любви. Я думала: ты нарочно Как взрослые хочешь быть. Я думала: томно-порочных Нельзя, как невест, любить. Но всё оказалось напрасно. Когда пришли холода, Следил ты уже бесстрастно За мной везде и всегда, Как будто копил приметы Моей нелюбви. Прости! Зачем ты принял обеты Страдальческого пути? И смерть к тебе руки простерла… Скажи, что было потом? Я не знала, как хрупко горло Под синим воротником. Прости меня, мальчик веселый, Совёнок замученный мой! Сегодня мне из костела Так трудно уйти домой.

Я с тобой, мой ангел, не лукавил, Как же вышло, что тебя оставил За себя заложницей в неволе Всей земной непоправимой боли? Под мостами полыньи дымятся, Над кострами искры золотятся, Грузный ветер окаянно воет, И шальная пуля за Невою Ищет сердце бедное твое. И одна в дому оледенелом, Белая лежишь в сиянье белом, Славя имя горькое мое.

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом. Книга Бытия И праведник шел за посланником Бога, Огромный и светлый, по черной горе. Но громко жене говорила тревога: Не поздно, ты можешь еще посмотреть На красные башни родного Содома, На площадь, где пела, на двор, где пряла, На окна пустые высокого дома, Где милому мужу детей родила. Взглянула — и, скованы смертною болью, Глаза ее больше смотреть не могли; И сделалось тело прозрачною солью, И быстрые ноги к земле приросли. Кто женщину эту оплакивать будет? Не меньшей ли мнится она из утрат? Лишь сердце мое никогда не забудет Отдавшую жизнь за единственный взгляд.

Когда я ночью жду ее прихода, Жизнь, кажется, висит на волоске. Что почести, что юность, что свобода Пред милой гостьей с дудочкой в руке. И вот вошла. Откинув покрывало, Внимательно взглянула на меня. Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».

Переулочек, переул… Горло петелькой затянул. Тянет свежесть с Москва-реки. В окнах теплятся огоньки. Как по левой руке – пустырь, А по правой руке – монастырь, А напротив высокий клен Красным заревом обагрен. А напротив – высокий клен, Ночью слушает долгий стон. Покосился гнилой фонарь — С колокольни идет звонарь… Мне бы тот найти образок, Оттого что мой близок срок, Мне бы снова мой черный платок, Мне бы невской воды глоток.

И было этим летом так отрадно Мне отвыкать от собственных имен В той тишине почти что виноградной И в яви, отработанной под сон. И музыка со мной покой делила, Сговорчивей нет в мире никого. Она меня нередко уводила К концу существованья моего. И возвращалась я одна оттуда, И точно знала, что в последний раз Несу с собой, как ощущенье чуда…

Мне больше ног моих не надо, Пусть превратятся в рыбий хвост! Плыву, и радостна прохлада, Белеет тускло дальний мост. Не надо мне души покорной, Пусть станет дымом, легок дым, Взлетев над набережной черной, Он будет нежно-голубым. Смотри, как глубоко ныряю, Держусь за водоросль рукой, Ничьих я слов не повторяю И не пленюсь ничьей тоской... А ты, мой дальний, неужели Стал бледен и печально-нем? Что слышу? Целых три недели Все шепчешь: «Бедная, зачем?!

Долгожданное событие этого октября в доме-музее писательницы Галины Серебряковой — первый выезд в Москву и в Переделкино спектакля «Монолог. Ахматова», которому более 10 лет. Этот спектакль неоднократно игрался в культовых местах Санкт-Петербурга и Ленобласти: в Шереметьевском дворце, в музее-усадьбе Набокова, в особняке К.И.Шрёдера и т. д. Мария Лаврова, заслуженная артистка России, актриса БДТ им. Г. Товстоногова, прочтёт автобиографическую прозу и поэзию Анны Андреевны Ахматовой. Отрывки из писем и дневников поэтессы, стихи о любви и ненависти, преданности и предательстве – обо всём, что и по сей день волнует каждого человека. «Я не буду изображать Ахматову. Это, скорее, попытка размышления о судьбе женщины, великого поэта, России, города Петербурга-Ленинграда, с которым она связана кровными узами…», – отмечает Мария Лаврова. Спектакль начинается как монолог, затем перетекает в диалог, а заканчивается уже беседой, образным разговором автора, актёра и зрителя. Запись по телефону: 89772931888

У него глаза такие, Что запомнить каждый должен, Мне же лучше, осторожной, В них и вовсе не глядеть.

НОЧЬЮ Стоит на небе месяц, чуть живой, Средь облаков струящихся и мелких, И у дворца угрюмый часовой Глядит, сердясь, на башенные стрелки. Идет домой неверная жена, Ее лицо задумчиво и строго, А верную в тугих объятьях сна Сжигает негасимая тревога. Что мне до них? Семь дней тому назад, Вздохнувши, я прости сказала миру, Но душно там, и я пробралась в сад Взглянуть на звезды и потрогать лиру.

Глаз не свожу с горизонта, Где мятели пляшут чардаш… Между нами, друг мой, три фронта: Наш и вражий и снова наш. Я боялась такой разлуки Больше смерти, позора, тюрьмы. Я молилась, чтоб смертной муки Удостоились вместе мы.

Знаешь сам, что не стану славить Нашей встречи горчайший день. Что тебе на память оставить, Тень мою? На что тебе тень? Посвященье сожженной драмы, От которой и пепла нет, Или вышедший вдруг из рамы Новогодний страшный портрет? Или слышимый еле-еле Звон березовых угольков, Или то, что мне не успели Досказать про чужую любовь?

Не на листопадовом асфальте Будешь долго ждать. Мы с тобой в Адажио Вивальди Встретимся опять. Снова свечи станут тускло-желты И закляты сном, Но смычок не спросит, как вошел ты В мой полночный дом. Протекут в немом смертельном стоне Эти полчаса, Прочитаешь на моей ладони Те же чудеса. И тогда тебя твоя тревога, Ставшая судьбой, Уведет от моего порога В ледяной прибой.

— За что его взяли? — Пора понять, что людей берут ни за что.

Так скучай обо мне поскучнее И побудничнее томись.

Вспыхнул над молом первый маяк, Других маяков предтеча,— Заплакал и шапку снял моряк, Что плавал в набитых смертью морях Вдоль смерти и смерти навстречу.

Разлуку, наверно, неплохо снесу, Но встречу с тобою - едва ли.