Оправа Кондрашова

Одно и то же? Мы на Красной Поляне. Зелёные склоны до самого хребта, внизу шумит Мзымта, воздух с хвоей и прохладой — им хочется надышаться впрок. С детской коляской далеко не уйдёшь, так что маршруты у нас короткие. Да тут и не надо далеко — достаточно выйти и смотреть. Гора одна. А картинка каждый день разная. Утром свет мягкий, к полудню жёсткий и плоский. Сегодня облака легли на вершины, завтра их сдуло — и хребет стоит резкий, обнажённый. Вчера ливень шёл стеной, сегодня закат красит всё розовым, а к ночи склоны синеют. Одна и та же гора — и ни одного повтора. Горы напоминают простое. Настоящее не приедается. Ему не нужно меняться, чтобы открываться заново — меняются свет и ты, и этого довольно. Приедается пустое — то, в чём нечего разглядывать после первого взгляда. С украшением так же. Модное снимаешь через сезон — насмотрелся. А то, в чём есть глубина, живёт с тобой годами. При утреннем свете оно одно, при свечах другое, в грустный день третье. Не надоедает, потому что каждый раз показывает новую грань. А ещё горы учат расстоянию. Стоишь у подножия — вокруг просто стена деревьев, склон и склон, ничего особенного. А отъедешь на километры — и гора встаёт целиком, во весь рост, так что захватывает дух. Есенин сказал лучше всех: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Так и с людьми, и с делом, и с наследием — масштаб виден не сразу, а лишь на расстоянии, когда дашь времени сделать своё. Есть у вас такое — место или украшение, которое не приедается, сколько ни смотри? Расскажите. Я в это верю больше, чем в новизну. #насмотренность

--- Классическое ювелирное искусство и современное кажутся разными планетами. Недавно я убедился, что это соседние двери. Год назад я снова стал студентом. Пошёл учиться арт-менеджменту и галерейному делу в RMA (@rmaschool) — туда приходят, чтобы войти в мир искусства не гостем, а профессионалом. Место оказалось серьёзнее, чем я ждал. Преподают директора крупнейших музеев, галеристы, кураторы больших ярмарок. А рядом за партой — люди из совсем разных сфер: коллекционер, арт-юрист, фотограф; те, кто пришёл поддерживать художников и строить арт-проекты. Разные биографии, один магнит на всех — искусство. Сначала казалось, что мне, человеку из ювелирного бизнеса, тут не место. Но очень скоро стало ясно: общего у нас очень много. Классическое ювелирное искусство и современное лишь притворяются далёкими. На деле у нас одни коллекционеры, одни заботы, одно будущее. Разнятся материал и язык, а вопрос общий: как удержать смысл, как говорить с новым поколением, как сделать так, чтобы работа пережила своё время. Стена между «традицией» и «современностью» стоит только в голове. Привёл меня в RMA Артур Салякаев (@artursalyakaev) — знакомы лет десять, ещё по ювелирной академии. Артур из тех редких людей, что живут сразу в двух мирах. Он строит INCRUA (@incruaru), где корпоративный подарок и награда становятся арт-объектом — предметом, который говорит. И здесь мы делаем родственное: в RODIS наградной кубок или корпоративный подарок мы создаём так же, как украшение, — сначала проживаем его, а потом воплощаем. Артур раньше многих разглядел, куда движется индустрия, и одним из первых рассказал у себя про «Оправу». Спасибо, что в своё время позвал меня учиться. К чему я всё это. Этот канал — не витрина ювелирного дома. Он и сам небольшой арт-объект: соединение противоположного. Русская ювелирная школа с одной стороны, современное искусство — с другой. Я ставлю их в одну раму и смотрю, что рождается на стыке. Так когда-то джаз вошёл в академическую музыку, а стекло и бетон — в старинный город; сегодня этим уже никого не удивишь. А про других людей с моего обучения в RMA — их судьбы и проекты — расскажу отдельно. Каждый достоин своего поста. И, кажется, ничего случайного тут нет. Люди, которые меняют креативную индустрию, рано или поздно находят друг друга — в самолёте, за партой, на выставке. Идут разными дорогами, а приходят к одному. Если вам это близко — художникам, кураторам, коллекционерам, всем, кто работает на стыке миров, — буду рад знакомству. Лучшие выставки собираются вместе. Спасибо RMA (rma.ru, @rmaschool) за новый взгляд, а Артуру Салякаеву @artursalyakaev — что однажды меня туда позвал. #насмотренность

В 1914 году он начертил дом без стен. Над чертежом смеялись — а теперь по этим правилам построен весь мир Иногда красоту не понимают сразу. То, что сегодня кажется очевидным шедевром, сто лет назад могли принять за уродство или за бедность. Так было почти со всем, чем мы теперь восхищаемся. В 1914-м молодой Ле Корбюзье чертит странную схему. Голый бетонный скелет: несколько тонких опор, две плиты, лёгкая лестница сбоку. Ни одной несущей стены. Современники разводили руками — где, собственно, дом? А это был не дом. Это была новая грамматика: пусть каркас держит на себе всё, тогда стены больше ничего не несут, их можно ставить где угодно или не ставить вовсе. Он назвал схему «Дом-ино» — почти домино. Через четырнадцать лет он привёз этот принцип в Москву. Дом Центросоюза на Мясницкой — единственное здание Ле Корбюзье в России. Огромный корпус он приподнял на опорах так, чтобы под домом можно было пройти насквозь, фасады пустил сплошным стеклом. Москвичи 30-х встретили это холодно, называли неприветливым, однообразным, чужим. А дальше — самое горькое. От собственного здания отвернулся сам автор. Когда другой его московский проект, Дворец Советов, не взяли даже в число финалистов конкурса — жюри выбрало тяжёлую неоклассику, — Ле Корбюзье оскорбился, бросил работу над Центросоюзом и потом называл его одной из своих неудач. Заступался за здание, по сути, только Александр Веснин, один из лучших наших архитекторов: он говорил, что это лучшее, что построили в Москве за столетие. Я прохожу мимо этого корпуса часто — он в двух шагах от Чистых прудов, откуда этим летом мы стартовали на ретроралли «Столица. RODIS Классик Тур». И каждый раз цепляет одна рифма. Мимо здания, которое когда-то звали уродством, едут машины, которые когда-то были обычным транспортом. Сегодня и здание, и эти автомобили — признанная ценность, но ни то ни другое не заперто под стекло: в доме работает Росстат, а машины по-прежнему на ходу. Прошло сто лет, и спор о здании закончился сам собой. Голый каркас, который принимали за бедность, стал самым дорогим языком в архитектуре — по этим пяти правилам сегодня построен весь современный мир. Ле Корбюзье в обиде отвернулся от этого дома, а время всё равно поставило его в ряд шедевров. Изменилось не здание — изменился взгляд. Теперь посмотрите на серьги «Фантазии». Цитрин сидит не в глухой оправе, а в прозрачном каркасе — плоскости, диагонали, ни одной стены. Тот же ход Ле Корбюзье, переведённый в другой масштаб: конструкция здесь сама стала украшением, ей не нужен декор сверху. Сто лет назад эти серьги, наверное, тоже назвали бы странными и незаконченными — как тот бетонный чертёж. А сегодня их носят как тонкую работу. Изменились не серьги — изменился взгляд, который научился их читать. Вот как я выставил бы эту пару — не про украшение, а про зрителя. Ставлю две одинаковые серьги за двумя стёклами. Первое — старое, мутное, в царапинах, с табличкой «1914»: сквозь него каркас выглядит голым и незаконченным, почти ошибкой. Второе — чистое, с табличкой «сегодня»: за ним те же серьги вспыхивают тонкой работой. Один предмет, два стекла — и человек своими глазами ловит момент, когда меняется не украшение, а тот, кто на него смотрит. Так что же такое современное? Не новый материал и не спор ради спора. Современное — это то, что говорит о своём времени так честно, что своё время переживает. Наследовать русскую ювелирную школу — не значит повторять её узор. Значит взять её смелость — делать то, что оценят не сразу. А какие вы знаете подобные сооружения, которые опередили своё время? #в_одной_оправе #под_лупой

Аня Жёлудь показывала не вещи, а то, что остаётся от них, когда уходит человек. В среду я был на её ретроспективе в AZ/ART — «Не тот горизонт». Аня Желудковская (работы она подписывала «Аня Жёлудь») ушла год назад, в сорок четыре. Начинала живописцем — на выставке представлены её ранние, плотные по цвету холсты. А потом линия сошла с холста в пространство: она создавала из стальных прутьев предметы, стулья, шкафы, комнаты, целые дома — оставляла один контур. Каркас вещи без нее самой. За этим стоит мысль, простая и точная: Вещи хранят нас, впитывают тепло рук, привычку, время. Человек уходит, а стул, чашка, комната хранят его тепло — становятся «территорией любви для вещей», как она это называла. Свой автопортрет Аня собрала из прутьев: прозрачная фигура, сквозь которую видно стену, — и всё равно это она. Не пустота. Присутствие, у которого больше нет тела. Мы в ювелирном доме RODIS говорим ровно то же, только другими словами. Кольцо бабушки переходит к внучке, а с ним и тепло, и память, и продолжение, и эмоции, и её историю. Мы называем это наследием, Аня называла территорией любви. Слова разные — мысль одна: человек не исчезает из вещи, она его продолжает. Возьмите наш подстаканник «Земляника». Серебряная линия обходит стекло — вещь для стола, за которым собираются, а однажды сядут те, кто нас помнит. Поставьте её рядом с прозрачным автопортретом Ани — и это не спор, а два голоса про одно. Её контур и наша линия ведут в одно место: туда, где человек остаётся, когда его уже нет. Если бы я выставлял их сам, я поставил бы подстаканник в узкий луч перед её проволочным автопортретом. Мы ведь собираем не витрину, а один артобъект: пустой каркас и полную им вещь, поставленные так, чтобы их тени легли на стене рядом. Отсутствие и присутствие в одной сцене. Ани в зале уже нет — но её линия договаривает то, что мы редко произносим вслух. Аня сказала это металлическими прутьями. Мы говорим это же — серебром. #в_одной_оправе

Случайности не случайны Мы летели в Сочи, дочь у меня на руках. В какой-то момент она потянулась к человеку в соседнем ряду и заулыбалась ему — так улыбаются только те, кто ещё не научился стесняться. Он улыбнулся в ответ. Так мы познакомились с Русланом. Руслан Шайхитдинов — тот самый DJ Север: двадцать пять лет на сцене, сегодня — продюсер Ay Yola. Той группы, чья Homay вошла в мировые музыкальные топы: башкирский эпос про Урал-батыра, курай и электронный бит. А потом стали открываться совпадения, одно за другим. Сначала имена. Солистка Ay Yola и дочь Руслана — Адель. Мою дочь зовут Аделина. Почти одно имя, будто эхо. Потом дни рождения. У Руслана — 17 июля, у меня — 18-е, сутки. А наши дочери родились с разницей в неделю, в один и тот же январь. Потом Сочи. Год назад мы с женой были на Красной Поляне, и в те же дни там выступала Ay Yola — в отеле, где мы жили. Мы, к сожалению, не попали: жена ждала Аделину. А в этот раз дочь впервые в жизни оказалась на концерте, и это был их концерт. Перед выступлением я снова столкнулся со всей группой — случайно, у входа. Слишком много для случайности. Руслан хорошо сказал про то, что делает: языком XXI века донести истины, на которых стояли предки. Не музейная витрина, а мост между тем, что было, и тем, что есть. Я слушал и узнавал свою работу. Их инструмент — курай и голос; мой — форма, свет и замысел, который держит украшение. Мы оба берём наследие и переводим его на язык, понятный сегодня. У них семья в основе группы: Адель — второе поколение, продолжает отца. У нас ювелирный дом RODIS, где второе поколение — это я и брат. Они поют эпос «Урал-батыр», мы говорим языком русского ювелирного искусства. Похоже, люди, для которых наследие — не слово, а семейное дело, находят друг друга сами. Даже в самолёте. Даже через ребёнка на руках. Концерт был драйвовый, и мы прониклись — сначала музыкой, а через неё культурой и эпосом Башкирии. Аделина впервые поняла, что такое сцена. Случайности не случайны. Иногда случай знакомит тебя с теми, кто занят тем же, чем и ты, — просто в другом искусстве. _Руслан — @ayyolasever, Адель — @adel_musume, группа — @ayyolamusic._

Резьба по свету Откройте книжку русских сказок — и первое, что встречает, ещё до картинки, это рамка. Билибинская. Петухи, кони, жар-птицы, травы в узел. Мы принимаем её за красивое обрамление, торопимся внутрь, к сюжету. Зря торопимся. Рамка у Билибина — не украшение вокруг сказки. Это отдельная сказка, а у неё есть родина. Иван Билибин эти узоры не придумал — он их нашёл. В 1902–1904 годах ездил по заданию этнографического отдела Русского музея на Русский Север: Вологодская, Олонецкая, Архангельская губернии. От избы к избе, зарисовывая резьбу — наличники, причелины, подзоры под крышей. Всё это вышло потом книгой «Народное творчество Севера». Знаменитая билибинская рама — это настоящий северный наличник, перенесённый на бумагу. А самое красивое в этой резьбе — то, чего не видно с первого взгляда. Наличник вырезали не ради узора. Его вырезали ради света. Плоская доска на стене мертва — глазу не за что зацепиться. Но прорежь её насквозь, и доска оживает: солнце проходит сквозь узор, тень ложится в прорези, а за день эта тень движется, углубляется, меняет рисунок к вечеру. Резчик добавлял не орнамент. Он добавлял объём — светом и тенью. Работал, по сути, не по дереву, а по свету. Само слово выдаёт замысел: наличник — то, что на лицо. На лицо избы, на её окно. Резьбой одевали самое живое место. А теперь посмотрите на серьги «Русские узоры» глазами Билибина. Это та же рама. Тот же наличник, только для лица. Металл не сплошной — он прорезан, а работает не сам металл, а свет, что идёт сквозь него: тень ложится на кожу, узор играет при каждом повороте головы, плоскость дышит. Убери прорезь — будет тяжёлая пластина. Оставь — будет живая резьба, ровно как у северного мастера. Билибин обрамлял своей резьбой царевен и жар-птиц. Эти серьги обрамляют лицо той, что их наденет. Одна школа, один приём, три века расстояния. Если бы я их выставлял, я не повесил бы рядом билибинскую картинку — это было бы слишком в лоб, узор к узору. Я бы подвесил серьги перед белым холстом и дал один направленный луч сбоку. И на холст лёг бы ажурный рисунок — тень самих серёг, живая билибинская рама, которую никто не вырезал. Билибина в этом зале нет. Его рисует украшение. Красивое живёт не в том, что добавили. А в том, что прорезали насквозь — и впустили свет. #в_одной_оправе

Я позвал мастера дрифта на выставку символиста — думал, удивлю искусством. Удивила меня она. Иногда лучшее случается не по плану. Случайное знакомство — и встреча, которая переворачивает твои же представления. Мы познакомились с Екатериной Набойченко (@p444kx) через благотворительную платформу ТОЛК (@TOLK_org). У Екатерины канал о том, как собрать быструю машину и сильную команду. Её стихия — дрифт: занос, мощь, дым от резины; иногда и кольцевые гонки. Кажется, Екатерина решила поразить меня мастерством пилотирования ещё до выставки. Договорились на одиннадцать утра. Третьяковка ведь не одна — несколько зданий в разных частях города, и Екатерина, прежде чем добраться до нужного, на Кадашёвской набережной, пару раз приехала не туда. К «старту» её, так сказать, мотало заносами по разным зданиям. Опоздала на десять минут — но как красиво. В дрифте ценят не пунктуальность, а красоту траектории; это вам не ретроралли, где всё по секундам. Я только улыбнулся. Место встречи выбрал я — выставку Виктора Борисова-Мусатова. Думал, поведу гонщицу в непривычный мир: тишайший русский символист, приглушённые тона, ничего не блестит и никуда не спешит. Дальше от дрифта не придумаешь. А привёл — в её стихию. Оказалось, Екатерина училась искусству в Лондоне, в том числе в школе Sotheby's, водит экскурсии по музеям и читает лекции по искусству. У полотна Борисова-Мусатова она стояла увереннее меня. Смешное вот в чём. Я — про украшения, а сам сажусь за руль на ретрогонках, и карт мне ближе, чем можно подумать по профессии. Она — про дрифт, а живопись знает как искусствовед. Мы будто обменялись мирами крест-накрест: у каждого своя витрина — оправы, моторы, — а за витриной у обоих одно и то же. И выставка показала это «одно и то же» буквально. Посмотрите на картины Борисова-Мусатова — они будто не в фокусе. Контуры плывут, тают в дымке. Он писал не предмет, а воздух вокруг него. А теперь вспомните дрифт: занос — и мир пропадает в дыму от резины, чёткой остаётся только траектория. Скорость и покой пришли к одному — растворили лишние края. Просто с разных концов. И мы оба, оказывается, эти концы знаем. Финал выставки — картина с ювелирным именем: «Изумрудное ожерелье». Ни одного изумруда на ней нет. Художника об этом спрашивали прямым текстом — «это Вы про ожерелье, которое на шее у девушки?». Приходилось объяснять: нет, ожерелье — это сама зелень газона, её мягкая яркость в сочетании с красками идущих вперёд девушек. Был у полотна и другой вариант названия — «Жемчужное ожерелье». Художник два раза потянулся за ювелирным словом, чтобы назвать то, в чём нет ни одного камня. Потому что назвать иначе цвет такой плотности он не смог. Так же живёт серьёзный камень: дорогое — не самое яркое, а самое глубокое. Но не картина здесь главное. Главное — что два человека, которых развела бы любая анкета, дрифт и украшения, стоят у одного полотна и видят одно. Свёл нас случай и общее дело — помощь фондам. А занимаемся мы, выходит, одним: она собирает команду и машину, я — украшение и историю. Разными руками, а глагол один. Случай в тот день сработал куратором получше меня — собрал то, чего планом не собрать. Выставка называется «Гармония образа», идёт в Третьяковской галерее на Кадашёвской набережной, 12, до 8 ноября. Больше ста сорока работ, часть — впервые. Сходите; а лучше — позовите с собой человека, с которым вас ничто не связывает. А вас куда заносило не по плану — и что вы там неожиданно узнавали про себя? #в_одной_оправе #насмотренность

Сегодня у меня день рождения. И раз уж я всех учу смотреть — посмотрю на себя. Парадный портрет — это не про меня. Не люблю позу. Есть художник, которого вы наверняка видели, но вряд ли назовёте по имени. Джузеппе Арчимбольдо, XVI век, придворный живописец Габсбургов. Он не писал лицо красками в лоб — он собирал его из предметов. Голова из фруктов, из книг, из рыбы, из времён года. Издалека — человек. Подходишь ближе — а это опись целой жизни. Вот так меня собрать честнее, чем писать благородный профиль. В моём портрете по Арчимбольдо не было бы позы. Была бы лупа. Был бы чертёж — я пришёл в украшения из строительства, а до сих пор читаю кольцо как конструкцию: где нагрузка, где опора. Капля эмали. Стопка недочитанных книг — каждые пять-шесть лет иду учиться заново, рутина гонит меня вперёд. И пара шишек, куда без них. Портрет без них был бы враньём. Ну и еда, вино, сигары, деликатесы, машины, путешествия, и многое другое, что есть Я. Инсайд для тех, кто любит детали: тот самый «человек из фруктов» — не карнавал. Арчимбольдо служил при двух императорах, а его овощные головы читались как зашифрованные оды власти. Шутка, за которой стоит расчёт. Мне это близко. А из чего собрали бы ваш портрет? Что положили бы вместо благородного профиля?

Сто лет назад русский художник придумал искусство без верха и низа. На днях я узнал его в кольце. Эль Лисицкий называл свои «Проуны» не картинами, а пересадочной станцией от живописи к архитектуре. У Проуна нет верха и низа — его нельзя повесить «правильно», его обходят и читают со всех сторон, как макет здания. Зачем я вам это рассказываю. Потому что так же устроено серьёзное украшение, а мы разучились так на него смотреть. Кольцо судят по одной парадной фотографии — анфас, крупно, камень в центре. А настоящая вещь живёт не в кадре, а в руке, в объёме, на повороте. Возьмём это кольцо RODIS. Лондонский голубой топаз посажен не в оправу, а в конструкцию — острые плоскости белого золота, дорожки бриллиантов как чертёжные линии, шинка не ободок, а несколько несущих балок, будто ферма моста. С парадного ракурса вы увидите «крупный синий камень». А сбоку откроется инженерия: как держится вес, как балки уводят нагрузку, как из плоскостей собран объём. Самое интересное тут — не анфас. Инсайд для тех, кто любит детали. «Проун» расшифровывается как «проект утверждения нового». Лисицкий делал не картину для стены, а модель, которую нужно обходить. Поэтому это кольцо честно снимать минимум с двух ракурсов — одного мало, ровно как у Проуна. Что с этим делать вам. В следующий раз, когда возьмёте в руки серьёзное украшение, не смотрите на него в лоб. Поверните. Загляните сбоку и снизу, на шинку, на изнанку — там мастер говорит правду, а парадный кадр её прячет. Настоящее украшение не разглядеть анфас — его обходят, как Проун. Экспозицию я назвал «Зазеркалье». А вопрос к вам: какое украшение открылось вам иначе, когда вы наконец повернули его в руке? #в_одной_оправе #под_лупой

Традиции не рождаются сами. Четыре года мы участвуем в ретроралли, и каждый раз на старте одно и то же — "А как всё пройдет в этот раз?". В субботу был наш фирменный этап «Столица. RODIS Классик Тур». Чистые пруды, тысячи людей, классические машины в ряд, дух Dolce Vita семидесятых, парад ретротрамваев, конкурс стиля, где участники были не менее прекрасны, чем их автомобили. Готовили мы этот этап совместно авто спортивным обществом "Наследие" несколько месяцев, и не буду скромничать — получилось нереально круто. Но ретроралли часто обманчиво. Здесь не цель гнать. Побеждает не быстрый, а точный и пунктуальный — пройти маршрут секунда в секунду, соблюдая заданную среднюю скорость. Каждая потерянная (или выигранная) секунда против тебя. Держишь не газ, а ритм. Плюс, постоянная концентрация на дорожной легенде и дорожных знаках. Это ближе к работе мастера над украшением, чем к гонке — одно лишнее движение, и всё насмарку. Нервы натянуты с первого метра. А на середине маршрута нас накрыло. Стена воды, дальше капота ничего не видно. Наш Mercedes SL500 ехал с открытой крышей, а закрыть её можно только при полной остановке. Останавливаться на маршруте не запрещено, но каждая секунда простоя бьёт по результату, поэтому встаёшь только в крайнем случае. И он настал — вода льёт в салон, сзади сигналят, и приходится замереть почти посреди дороги, закрыть крышу и снова уйти в маршрут. Сердце колотится. Второй год подряд дождь встречает фирменный этап так, будто сам записался в экипаж. А потом — банкет и ожидание результатов, которое тянется дольше самой трассы. На банкете мы представили авторский Кубок сезона RODIS. Мы задумывали его как символ, а не просто награду — опытная рука держит земной шар, по которому ребёнок везёт классический автомобиль. Старший передаёт младшему то, что любит. На банкете шёл традиционный детский конкурс, один из знаков нашего этапа. Ребята держались так серьёзно и по-настоящему профессионально, что хотелось встать и аплодировать. Вот когда своими глазами видишь, что традиция передаётся дальше. А результат стоил ожидания. Наш с братом экипаж впервые за четыре года поднялся на вторую ступень в зачете гран тур альфа — наш лучший результат. Но горжусь я не строчкой в протоколе. Самое трудное в семейном экипаже — не поругаться и пройти весь день как одна команда. Мы прошли и ливень, и всё остальное вдвоём, и не сорвались друг на друге. Вот что дороже места. За четыре года RODIS и ретроралли срослись так, что одно без другого я уже не представляю. И когда меня спрашивают, где заканчивается RODIS и начинается моя жизнь, честный ответ — нигде. Это одно и то же. Традиции правда не рождаются сами. Их создают люди — и бережно передают дальше. А какую традицию создаёте вы — и не пора ли выйти с ней на старт вместе с нами в следующем году?

Мальчик, которого отдали в ученики крепостным. А он вырастил сотни ювелиров Павла Овчинникова ребёнком отдали в чужие руки — он был крепостным князя Волконского. За талант получил вольную. На тысячу рублей приданого жены открыл маленькую мастерскую. Через двадцать лет его имя стояло рядом с Фаберже. И всё же не этот взлёт заставляет меня возвращаться к нему. Свою фабрику Овчинников поставил на Таганке. Наше производство сегодня стоит рядом, в той же старой части Москвы у Яузы. Мне нравится думать, что мы работаем на той же земле, что и он, — просто на полтора века позже. В 1875 году Овчинников построил при заводе дом. Внизу — мастерские, наверху — спальни на сто пятьдесят человек. Он брал одарённых мальчишек, часто из бедных семей, приставлял их подмастерьями к опытным мастерам и пять-шесть лет доводил до профессионализма — рисунок, лепка, эмаль, закрепка. На грязную работу и уборку учеников не ставили: только учёба и настоящее дело. Через школу год за годом прошли сотни детей. Уже в 1882-м на промышленной выставке медаль дали за работы самих учеников — и это лучший ответ на вопрос, чему он их научил. Задумайтесь, о чём это. Полтора века назад человек уже думал о том, кто станет его продолжателем, когда его самого не станет. Он отвечал за всё дело, а не только за своё имя на бирке. Тот же вопрос стоит перед нами и сейчас. В RODIS мы берём ребят из профильных колледжей и доучиваем у себя — закрепке, работе с металлом не научишься по учебнику, только рядом с мастером. Школа мастеров не передаётся сама собой. Её каждый раз кто-то должен строить заново. И главное. Овчинников приглашал к работе настоящих художников. Лансере и Жуковский делали для него эскизы за полтора века до того, как это назвали модным словом «коллаборация». Украшение делали руки мастеров — но смысл ему давал тот, кто умел видеть и соединять. Овчинников был не только ювелиром. Он был куратором талантов. Вот на кого я равняюсь. Я не встаю за верстак вместо наших мастеров — как Овчинников не садился за работу вместо своих. Моя другая: собрать, сопоставить, показать. Он описал её за сто пятьдесят лет до меня. В следующий раз возьму его работу и поставлю рядом с современным художником. Посмотрим, что между ними родится. #клеймо #родословная

Самое узнаваемое здание планеты сломало своего архитектора Силуэт Сиднейской оперы узнают все — даже те, кто никогда не был в Австралии. Белые паруса над водой стали символом целого континента. Но почти никто не помнит, какой ценой они появились. Архитектор Йорн Утзон выиграл конкурс молодым и почти неизвестным, а дальше началось испытание. Четырнадцать лет стройки, смета, разросшаяся с семи миллионов до ста двух, бесконечный спор с властями. В 1966-м, не достроив, Утзон ушёл с проекта, уехал из страны и в Австралию больше не вернулся. Здание, которым сегодня восхищается весь мир, он так и не увидел завершённым. Вот почему на гарнитур «Сидней» RODIS я смотрю иначе, чем на «кольцо с аметистом». Бренд показывает красоту силуэта — а я вижу за ним характер формы, которая билась за право существовать. Эти линии дались миру тяжело, и в этом их сила. Так и в работе мастера. То, что в итоге выглядит невесомым — парус над гаванью или камень, будто парящий в оправе, — почти никогда не даётся легко. За каждой лёгкостью стоит чьё-то упрямство, о котором зритель не догадывается. Красивое редко бывает простым. Теперь, надеюсь, глядя на «Сидней», вы вспомните не только оперу, но и её характер — историю формы, которая едва состоялась и всё равно победила. А какое здание надели бы вы, если бы его можно было уменьшить до кольца? И, если знаете, — какой ценой оно когда-то досталось тем, кто его строил? #под_лупой

Сегодня День семьи. И я хочу поделиться тем, что обычно оставляю при себе. В январе у нас родилась дочь. Меня с детства учили дарить с душой — и неважно, дорогой подарок или самый простой, например сделанный своими руками. Дома верили, что подарок, в который вложили любовь, остаётся с человеком куда дольше самого повода. А украшения в нашей семье умели делать особенно — так, чтобы их хотелось носить, хранить и однажды передать детям. Поэтому к рождению дочки эскизы серёг и кольца для жены родились у меня будто сами собой. И «наследие» — слово, которое я по работе произношу постоянно, — вдруг стало моим собственным, тёплым и живым. Мне кажется, в этом и есть настоящий смысл украшения. Оно должно жить дольше нас — и создаётся так, чтобы однажды его захотелось передать самому дорогому человеку. В кольце или серьгах остаётся тепло тех, кто носил их до тебя; надевая их, ты будто берёшь за руку всю свою семью. Про сами серьги и кольцо для жены расскажу отдельным постом — они того стоят. А сегодня просто спрошу: есть ли у вас украшение, которое передаётся из поколения в поколение? Чьё оно, от кого пришло? Расскажите — из ваших историй, кажется, соберётся целая выставка о любви. С Днём семьи.

Что такое оправа Меня часто спрашивают, почему канал называется «Оправа». Ответ простой и не совсем. Оправа — это то, что держит камень. Тонкая работа: она должна быть прочной, чтобы удержать, и незаметной, чтобы не спорить с камнем. Хорошая оправа исчезает — вы видите только камень. Но у слова есть второе дно. Оправа — это ещё и то, как мы что-то видим. Очки в красивой оправе, картина в раме, человек в своём окружении. Оправа решает, каким предмет до нас дойдёт. Этот канал — моя оправа. Как куратор я беру украшение RODIS и ставлю его так, чтобы вы увидели в нём больше, чем блеск. Иногда рядом с картиной. Иногда рядом с историей. Иногда — рядом со зданием, в котором вдруг узнаётся то же, что в кольце. Возьмите эти серьги — «Гравитация». Крупная жемчужина внизу должна была бы тянуть вещь вниз, но спираль из бриллиантов держит её так, будто она парит. Мастер решил ровно ту задачу, что и инженер моста: заставить тяжёлое казаться невесомым. А теперь снимите с любого украшения ярлык «дорого». Что останется? Останется конструкция: ось, опоры, центр тяжести, ритм. То же, что держит собор. Ювелир и архитектор думают об одном, просто в разном масштабе. Вот этим я и буду здесь заниматься. Показывать оправу — рамку, через которую украшение становится не товаром, а вещью со смыслом. Добро пожаловать. Начнём смотреть. #подлупой

Почему хороший ювелир — как хороший врач и хороший банкир одновременно? Есть профессии, где половина мастерства — это молчание. В большом ювелирном мире дискретность всегда ценилась выше витрины. Дом Картье в начале XX века строил свою славу не только на камнях, но и на репутации людей, при которых можно говорить о чём угодно: короли, махараджи, промышленники приходили к ним не только за украшением, но и за уверенностью, что об их визите не узнает никто. Обаяние и умение молчать привели им больше клиентов, чем любая реклама. Мне это близко, потому что в RODIS действует то же правило, просто мы редко произносим его вслух: мы не ведём открытых списков — кто, что и кому у нас купил. Не потому что нам есть что скрывать, а потому что это попросту не наше дело. Украшение — вещь интимная. Что ты выбрал, для кого и по какому поводу — это твоя история, а не строчка в чьей-то базе. Инсайд для тех, кто любит детали: в старых ювелирных домах приватность была устроена по-инженерному. Клиента могли записывать под условным именем или номером, а не под настоящим — чтобы даже сама учётная книга не выдала, кто и что заказал. Тайна была встроена в саму бухгалтерию. Я думаю, в этом и есть тихая роскошь — не в цене и не в карате, а в том, что тебя понимают с полуслова и не задают лишних вопросов. Настоящая роскошь умеет молчать. А как вы считаете — украшение должно быть заметным или это разговор наедине? Напишите, из ваших ответов, кажется, собирается отдельная тема. #подлупой

Дворец на куске картона и птица, которой не существует. Что между ними общего Гофрокартон — это то, во что упакована ваша новая техника. Его выносят на помойку первым. Материал без претензий, временный по определению. А теперь представьте дворец — колоннаду, портик, имперский размах — написанный именно на нём. Огромный, торжественный, вечный по замыслу. И под ним — мятый картон, скотч, упаковочная бумага. Это Валерий Кошляков. Один из самых заметных русских художников последних десятилетий, его вещи висят в Третьяковке, в парижском Помпиду, в нью-йоркском Гуггенхайме. Он пишет «мифические империи» — Рим, барокко, сталинский ампир — на материале, который сам по себе обречён. И в этом весь смысл: монументальное он делает хрупким. Дворец у Кошлякова — уже руина, уже память, уже то, что вот-вот рассыплется. Он показывает, как недолговечно всё, что мы считали вечным. Инсайд для тех, кто любит точность: его любимый жанр так и называется — «руинеска». Красота не вопреки разрушению, а через него. Теперь возьмите колье «Синяя птица». Здесь всё наоборот. Синяя птица — образ мимолётного счастья, которое не поймать: она сама, само небо, сама вода утекают из рук, стоит потянуться. Аквамарин в 31 карат держится в золотой «клетке» так, будто это пойманная капля света. И ювелир делает ровно обратное тому, что делает Кошляков: он берёт самое летучее — птицу, небо — и заковывает его в золото и камень. Не птица перестаёт быть свободной — украшение становится вечным именно потому, что несёт в себе то, чему вечным быть не положено. Поставьте их рядом — и возникает разговор, которого нет ни в картине, ни в колье по отдельности. Кошляков говорит: даже дворцы — это картон, всё рассыплется. RODIS отвечает: тогда тем важнее то немногое, что мы решаем удержать. Один делает вечное хрупким, другой — хрупкое вечным. Между ними — единственный честный вопрос: что из своей жизни ты выбираешь сохранить. Эту экспозицию я бы так и назвал. Вот чем я хочу заниматься в этом канале. Не показывать вам украшение и не называть цену. А ставить его рядом с искусством так, чтобы оно перестало быть вещью и стало вопросом. «Синяя птица» RODIS — это не аквамарин в золоте. Это украшение, которое становится вечным ровно потому, что держит внутри себя миг, который по природе своей должен был улететь. А что бы вы заковали в золото, будь у вас одна попытка? Напишите — соберу из ответов следующую экспозицию. #в_одной_оправе Фото работ В.Кошлякова взято с http://art-and-houses.ru/2018/06/08/valerij-koshlyakov-v-rossii-vsegda-trebovalos-iskusstvo-dlya-otdyha/?ysclid=mr3kabdwkc499694065