All around Eve

В «Растворяясь в песках» Гитанджали Шри я столкнулась с описанием необычной статуи Будды, которая появляется эпизодически, но играет важную роль. Вот, что о ней рассказывается в романе: В детстве, когда брат и сестра доставали что-то из шкафа, на них всегда смотрел Будда-скелет — та самая статуя. И они пугались, видя его лицо, больше походившее на череп, и глаза, глубоко запавшие в темные дыры. Но со временем они привыкли к нему, как если бы он был кем-то своим. Их родной святой старик в шкафу, чья борода и волоски на теле — им нравилось так думать — росли, пока он всё старел и старел. Постепенно им стало казаться, что запавшие глаза просто закрыты в медитации, а если он внезапно их откроет, оттуда вырвется пламя. И это длинное ухо, как у Ганди, все время хотелось легонько поглаживать, что они и делали. Но больше всего их завораживало истощенное тело Будды, которое за долгие годы медитации превратилось в хрупкую сеть рёбер, нервов и кровеносных сосудов, которая, словно прозрачным покрывалом, была обтянута истончившейся кожей. Как будто всё, что было в нём грубого, земного, испарилось и осталось только красивое, спокойное, безмятежное, чистое. С каждым днём статуя становилась всё более хрупкой и нежной. Мама звала её «моё каменное сердце», дети — «голодающий Будда», а их Отец — «её каменное сердце», и он с теплотой смотрел на Маму, а она брала его за руку, и дети прыскали со смеха, видя это проявление чувств. Старая статуя медитирующего Будды была треснута. У неё не было кусочка плеча и осталось всего одно длинное, как и подобает Будде, ухо. Второе было отколото и где-то пропало. В песке. Оказалось, это копия статуи, которая хранится в музее Лахора, Пакистан, и относится к II-III векам н.э., региону Гандхары. В разных источниках можно встретить названия «Будда-аскет», «Будда в аскезе», «Постящийся» или «голодающий Сиддхартха». На гандхарское искусство большое влияние оказала греко-римская традиция, что заметно и в этой уникальной скульптуре. Она изображает Сиддхартху Гаутаму в многолетней аскезе, которую он соблюдал до того, как ему открылся «Срединный путь», ставший основой учения буддизма – отказ не только от чувственных наслаждений, но и от изнуряющих тело и разум практик. В книге Шри этот хрупкий Будда накануне важного открытия дополняет ключевую для истории тему границ и полюсов. #занимательные_факты #объект_дня Друзья, я поймала восточную волну, и какое-то время это будет продолжаться в канале – прошу понять и простить 🌟

Гитанджали Шри «Растворяясь в песках»    «Растворяясь в песках» погружает нас в личную и социальную историю Индии на примере одной семьи. Этот роман буквально «сочится» индийской культурой – традиционной и современной, высокой и массовой. Не могу вспомнить иное произведение за последнее время, о котором я меняла бы свое мнение в процессе чтения настолько сильно: воодушевленно начав, продолжала читать уже удручённо, раздумывая, не бросить ли эту затею, но к финалу осталась впечатлена масштабом и глубиной задумки.   Главная героиня романа – пожилая женщина. После смерти супруга она балансирует на грани между потерей воли к жизни и погружением в самадхи – восточной медитативной практикой, стирающей границы между Я и окружающим миром. Это растворение личности, подкрепленное за долгие годы ролью жены и матери, в определенный момент достигает кульминации в фантасмагорическом сюжете. Став «деревом желаний», мать раздает все свои вещи, за исключением древней статуи Будды (о ней я расскажу в следующем посте), и начинает с чистого листа, постепенно возвращается к себе и в свое прошлое, сокрытое от детей. В этой книге редкий персонаж обладает именем, а не наречен по своей роли, но имя матери, даже два, мы узнаем к концу книги.    Начинаясь как внутрисемейная драма, «Растворяясь в песках» раскрывается как роман о границах вообще и в частности: между социальными ролями (здесь матери и дочери), между мужским и женским, приватным и публичным, человеческим и нечеловеческим, живым и неживым, реальным и нереальным. В конце концов, между Индией и Пакистаном. Нарратив Шри целенаправленно трансгрессирует эти границы и переворачивает устоявшийся порядок с ног на голову, чтобы в конце концов утвердить: граница – это не место разделения, а место встречи.    Текст романа плавно скользит по страницам, но, парадоксально, читать его нелегко. События переписываются несколько раз с разных ракурсов и точек отсчета, изобретаются заново, а история, словами из книги, «пествует двунаправленность». Фантастические сцены вторгаются в грубую действительность и застают читателя врасплох. Выделенные курсивом параграфы, перемежающие основной текст – торжество полного полета фантазии (или потока сознания, как выразились в одном из отзывов, попавшем на глаза). Стоит отметить огромный труд Екатерины Комиссарук: совершенно невообразимо, как это удалось перевести на русский язык, еще и снабдив пояснениями по множеству вопросов.    «Растворяясь в песках» напомнила мне о том, что магический реализм – не мой жанр (в отличие от романов Салмана Рушди, заставивших поверить в обратное). Но при всех сложностях в концентрации на запутанном повествовании и восприятии вольного нарратива, я ничуть не пожалела, что прочитала её.    — И обрати внимание, — сказала она Старшему, — она занималась у меня йогой, это дочь пакистанского посла.   — Добро пожаловать в нашу страну, когда только пожелаете, — сказал посол. — Вы учили мою дочь.   — Слыхал? — она была без ума от собственного наряда.   На следующий же день Сид отправился оформлять бумаги в посольство, кое-как заполнил анкету, и, когда служащий сказал: «Вы и подпишите», расписался за бабушку, за себя и за тётю. В графе «Какие города планируете посетить?» написал, что вспомнил: Лахор, Карачи, Исламабад, а что еще?   Когда страну разделяют, дружба и ненависть идут рука об руку, а визы и границы зависят от настроения — то пробиты, то размыты, то погружены в самадхи.   Старший доехал с ними до Вагаха, и когда он смотрел, его взгляд был разделен надвое: между Мамой и сестрой, как будто он сам был границей — то пробитой, то размытой, то погруженной в самадхи.   #рецензия

В Пушкинском музее открылась выставка «Алмазная колесница. Буддийское искусство России», посвященная искусству ваджраяны – одного из эзотерико-философских направлений буддизма. К открытию музей создал сайт, посвященный коллекции: основным идеям, школам, персонажам. Когда-то сильно симпатизировала буддизму и даже успела немного поучиться на программе, посвященной тибетской буддистской медитации от одного из зарубежных университетов, поэтому с большим интересом посетила экспозицию и отобрала объекты для канала. Удивительная история, как появилась большая часть экспонатов в коллекции Пушкинского. В 1940-е года множество реликвий было обнаружено на заводе в городе Сухой Лог – в 100 с небольшим километрах от Екатеринбурга. Их собрали на волне антирелигиозного движения и готовили к переплавке, но директор Пушкинского музея, на тот момент Сергей Дмитриевич Меркулов, узнал об этом и вместе с коллективом отдела Древнего Востока спас их. Кстати, впервые я узнала об этом 7 лет назад на выставке «Свой Восток» в Екатеринбургском музее изобразительных искусств. Сейчас же на сайте актуального проекта можно увидеть хронологию событий и прочитать подробности в статье в журнале Искусствознание. Падмасамбхава. Китай, XIX век. Фрагмент. Олень. Монголия, XIX век. Гаруда (бур. Хан-Гаруда). Бурятия, Оронгойская школа. Начало XX века. Будда Амитаюс. Китай, XVIII-XIX века. Снежный лев. Маска буддийской мистерии Цам. Бурятия, конец XIX – начало XX века. Голова статуи Будды. Внутренняя Монголия, Долоннор, XIX век. Калачакра в союзе с духовной супругой Вишваматой. Тува, начало XX века. Зелёная Тара. Монголия, XIX век. На сайте Пушкинского уточнено, что это Тара Кхадиравани (Тара акациевой рощи) – одна из форм Зеленой Тары. Белая Тара (бур. Дара-эхэ) за авторством Санжи-Цыбик Цыбиков (1877-1934). Бурятия, село Оронгой, конец XIX – начало XX века. #выставки #коллекция_искусства #занимательные_факты

Уоллес Стегнер «Останется при мне»   «Останется при мне» – последний роман Уоллеса Стегнера, одного из больших американских писателей XX века, отчасти основанный на его собственной биографии. Оригинальное название – «Crossing to Safety» – вдохновлено фразой из последнего четверостишья стихотворения Роберта Фроста «I Could Give All To Time» (дословно: «Я мог бы всё отдать Времени»). В переводе на русский сохранена эта отсылка, но использована другая фраза, на мой взгляд, удачно обыгрывающая повествование романа – своего рода книги воспоминаний, накопленных за жизнь человека.   Сюжет построен на рефлексии главного героя – состоявшегося писателя Ларри Моргана – о дружбе, возникшей между ним, его супругой Салли и другой парой – Сидом и Чарити Ланг, в середине 1930-х годов. Здесь, пожалуй, нет больших драм, скандалов, интриг или откровений. Судьба обеих пар не лишена трагических случайностей, но всё же, как пишет сам автор, это скорее история про тихую жизнь и самых обычных людей. Оглядываясь на их общий путь накануне прощального сбора друзей, Ларри вспоминает эпизоды, повлиявшие на отношения: профессиональные развилки, расставания, разлады и воссоединения. В этой истории мы узнаем больше о Лангах, чем о Морганах – последние подчас предстают в романе скорее наблюдателями, чем соучастниками.   Я не большой знаток американской литературы (разве что в свое время прочитала практически все рассказы и романы Фицджеральда, кроме «Последнего магната»), но у меня есть ощущение, что «Останется при мне» – образец очень американского романа по своему духу. Это также своего рода экскурс в американскую (и немного английскую) литературу – книга пронизана цитатами, отсылками, игрой слов. А погружения в академическую жизнь с ее борьбой за пожизненные контракты в университетах и издательский бизнес 1930-х годов с его финансированием выпуска интеллектуальной литературы за счет «однодневной» выглядят невероятно злободневно и сегодня.   Поначалу я читала книгу отстраненно, но постепенно прониклась ею, а финал растрогал меня. Это книга о том, как большие надежды сталкиваются с реальностью. И также о том, что держит людей вместе, что они вкладывают друг в друга и что получают взамен. Если использовать модный нынче вокабуляр, можно было бы разбрасываться здесь терминами про токсичность и созависимые отношения, но «Останется при мне» не пытается упростить наше понимание жизни, навесив на нее ярлыки, а показывает ее многослойность.   Канадская граница всего в каком-нибудь десятке миль, и ледник, который оставил тут следы повсюду, кажется, не ушел навсегда — только отступил. Что-то в воздухе, даже августовском, предвещает его возврат.   Если забыть о смертности — а здесь это всегда было легче, чем в большинстве других мест, — то можно, пожалуй, поверить, что время идет по кругу, а не линейно, не поступательно, как всеми силами старается доказать наша культура. В геологическом плане мы не что иное, как будущие окаменелости: нас похоронят, а потом, когда-нибудь, выставят для показа грядущим существам. Что геологически, что биологически мы не заслуживаем внимания как индивидуальности. Мы не так уж сильно друг от друга отличаемся, каждое поколение повторяет своих родителей, и то, что мы сооружаем в надежде, что оно переживет нас, не намного долговечнее муравейников и куда менее долговечно, чем коралловые рифы. Здесь все возвращается на круги своя, повторяется и возобновляется, и настоящее мало отличимо от прошлого.   #рецензия

Пол Дженкинс «Без названия», 2006.   Одна из последних работ Пола Дженкинса (1923-2013), абстрактного экспрессиониста, но как отмечают некоторые искусствоведы, ташиста по духу: его практика была тесно связана с западной интеллектуальной мыслью, в частности, теорией цвета Гёте, и восточной философией. В эти дни картину можно приобрести на ежегодной ярмарке искусства в Аспене, США, – она остановила мой взгляд в рассылке одной из галерей, участвующих в событии.   В начале 1960-х Дженкинс отказался от живописи маслом и начал экспериментировать с акрилом, формируя цветовые пятна ножом из слоновой кости. Сотрудничал с известной своими симпатиями абстрактному экспрессионизму группой Гутай в Японии, позднее экспериментировал со скульптурой. Свои картины в определенный момент начал называть «Феноменами» или «Явлениями» — «Phenomena».   Эта работа при первом же взгляде всколыхнула у меня ассоциации с ландшафтом, запечатленным спутником: Красным морем, протискивающимся между Синайским полуостровом и восточным побережьем Африки. Такие ассоциативные игры типичны для восприятия искусства Дженкинса.   Она [картина] предлагает вам последовательность мимолетных чувственных воспоминаний – проплывающие над головой облака, появляющийся в поле зрения туман, сияющая вдалеке радуга — и затем немедленно отвергает это предложение. Проблема в желтоватом цвете холста, в том очевидном факте, что картина на самом деле вообще не написана. Она кажется слишком легкой, не требующей усилий, мимолетной, как облака. […] То, что Пол Дженкинс, порождение эгоистичного мира искусства Нью-Йорка, научился не путаться под ногами и позволять цветам говорить за себя, кажется, в общем-то, немалым достижением. Элрой Розенберг о работе «Phenomena Rain Palace» (1976) в эссе «Phenomenal Paul Jenkins». #объект_дня