То, ради чего мы собрались

Про «Одиссею» я не забыла, нет. Сложно, когда есть исходный текст, тем более — такой. Кажется, что подловила на чём-то, эть, а тут заковыка — тут думать надо. Проблем, конечно, не перечесть, но покоя мне не даёт одна, пожалуй, самая явная беда фильма — чертовски странный монтаж. Для начала нужно описать её суть, и вот она какова: если взять самую общую рамку, то можно заметить, что Нолан не дал своему мега-фильму развернуться. И это-то на трёхчасовом хронометраже. Я говорю о внутреннем зуде, о физическом ощущении нервозности при каждой склейке, которая будто мясницким топором прерывала длительность каждого кадра. Это я о себе — вот и вынашивала. А зачем, собственно говоря, было резать эти сверхобщие планы, каждый из которых мог бы длиться столько, сколько вообще позволял их масштаб? Парадокс, но кажется, что Кристофер Нолан, который любит вертеть временем так, как ему вздумается, ни черта о нём не понимает. Поправку на «массовость» здесь не сделать: речь не о жертве длиннотами во имя событийности, а об общей конструкции. Попросту, мир людей и мир Богов могут, да и вроде должны, быть отождествлены за одним исключением: в этих мирах по-разному устроено время. Точнее, за «границей» мирского, в божественном, никакого времени нет. Именно это отсутствие и позволяет узреть, то есть, узнать Богов и их монструозных сыновей. В конце концов, объяснением Одиссеевых скитаний становится прозрение: он увидел суть своих деяний; полыхающая Троя — это истина, открывшаяся Одиссею. Странствие Одиссея — это борьба за право видеть, а значит, знать. Стоило только выбить глаз циклопу — отнять у него сверхзрение, — он тут же открыл свою суть. Что делает Одиссей, проплывая мимо острова Сирен? Чем ведает Цирцея? И вообще-то, Нолан был прав, когда предъявлял Пенелопу сквозь ширму. Вообще-то, он был прав, когда назначил агентом Итаки слепого. Мир людей — мир ограниченного зрения; мир людей, конструируемый, рукотворный, — монтажный. Пенелопа не узнает Одиссея, потому что он вернулся как тот, кто приходит из мира Богов. Сын узнает отца, потому что сам прошёл по границе. Но Нолан почему-то решил, что содержание единолично может взять на себя функцию репрезентации. Как бы не так. Зал пиршеств монтируется, потому что камера увидела смерть на лице Энн Хэтэуэй. Но на лице Шарлиз Терон не было ни единой морщины. Встреча с Менелаем и Еленой монтажна из-за шрамов на её щеке, а значит, смерть Агамемнона от руки её сестры-близнеца, Клитемнестры, должна была выглядеть как длительный крупный план блестящего на солнце лица Лупиты Нионго. Но длиннот нет нигде, даже там, где сама материя не позволяла монтировать, — Нолан рубил топором свои кадры. Нолан сносил головы статуям. Если в пространстве странствий нет времени, а чудища там пробуждаются из-за взгляда камеры, то у Нолана не было права на монтаж до тех пор, пока кадр не исчерпал свой трюковой потенциал. Мотивировкой «переключения» точки становится взаимодействие зрелища и зрителя, который вообще-то на само зрелище никак не влияет. Пока чудище не сожрёт столько солдат, сколько ему будет нужно, пока корабль не минует остров Сирен, пока Калипсо не перестанет кормить Одиссея лотосом, у зрителей не будет никакого права на контрдействие. И даже если монтаж мог бы дать им шанс на уравнивание, ведь это вопрос всего лишь масштаба, то мотивировки должны отличаться от тех, что Нолан нашёл в зале пиршеств. И даже если солдаты, как и Энн Хэтэуэй, смертны, то чудища не умирают от взгляда камеры, так же, как и не умирает от него Одиссей. В общем-то, мне хочется навязать «Одиссее» длительность. Ряд описанных факторов принуждает Нолана к такому решению. Кроме того, именно длинноты могли бы стать репрезентацией самого зрения (а значит, и бессмертия), право на которое доказывает Одиссей. В итоге все колоссальные усилия и, что важнее, очень правильные решения были напрасны только потому, что Нолан не озаботился вопросом мотивировок. Фильм просто-напросто развалился, сколько бы клея Нолан туда ни вбухивал, сколько бы прокладок ни приделывал — всё равно «Одиссея» распалась на части. Как статуя Афины, которой исподтишка (из-за рамки кадра) отрубили мудрую голову.

Blancanieves, 2012 — Pablo Berger

Срочно высматриваю всё, что давно нужно было высмотреть. Суждения не поспевают за глазами, а без должного присмотра и слова принаряжаются, кокетничают и в общем-то даже красуются. «Ощущение», «впечатление», «чувство» — чума, да и только. Пока не пытаюсь собрать ничего дельного даже в абзац, чтобы не дать им спуску. Август всегда выдаётся сентиментальным — сопротивляться не смею и тихонечко наслаждаюсь. Это не я расслабилась, а слова от рук отбились. Ну и пускай. Им тоже нужно отдыхать. Все просмотры прошедшие и будущие записываю в дневничок своего леттербокса — добавляйтесь, а я добавлюсь в ответ. Очень уж мне это нравится.