no time to analyse

В июне мы с моим блестящим коллегой Сергеем на нашем картеле выступали с докладами перед не менее блестящим +1 Эрве Кастане. Перевод докладов и дискуссии стал возможен благодаря нашей парижской коллеге Лере Левчук. Публикую текст своего большого доклада о мазохизме. Ч1 Судьба мазохизма: невротическое, паранойяльное и гомосексуальное решение в перспективе фрейдо-лакановского психоанализа. Я бы хотела развить идею о том, что проблема мазохизма является краеугольным камнем психической организации. Разобрав, какими путями следует мазохистическое влечение в неврозе, перверсии, паранойе и в некоторых случаях гомосексуальности, мы сможем лучше понять, какое место занимает мазохизм в устройстве субъекта.  Как известно, в статье «Влечения и их судьбы» (1915) Фрейд отрицал первичный мазохизм, рассматривая мазохистическую тенденцию как обращение садистического влечения на собственное Я. В статьях «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и в особенности в «Экономической проблеме мазохизма» (1924) он поправляет себя, приписывая мазохизму самостоятельный статус и выдвигая его, наряду с садистической направленностью влечения, в качестве первичного образования. В этой статье мазохизм и садизм рассматриваются как две формы либидозного связывания влечения к смерти. Влечение к смерти в живом организме встречается с либидо — вследствие этой встречи принцип нирваны (стремление к разложению организма до неорганической материи) преобразуется в принцип удовольствия, а принцип реальности, в свою очередь, становится расширением этого последнего. Итак, влечение к смерти действует в живом существе наряду с либидо, которое частично связывает его. Часть разрушительного влечения направляется вовне, на объект, принимая форму садизма, а часть остается связанной внутри организма — это и есть эрогенный или первичный мазохизм. Фрейд отмечает, что либидозное связывание влечения к смерти никогда не бывает исчерпывающим — мы имеем дело как со смесями влечений, так и, в ином случае, с их расслоением. Мазохизм в либидинальной экономике живого существа оказывается пограничным образованием. С одной стороны, удовольствие от боли, от повышения уровня напряжения в системах организма вносит свой вклад в поддержание сексуального возбуждения и таким образом влечение к смерти оказывается поставлено на службу сексуальности. С другой стороны, мазохизм, судя по всему, всегда несет в себе угрозу нарушения принципа удовольствия, отпечаток силы, которая состоит в отношениях борьбы с тем, что обеспечивает организму его сохранность и целостность.  В отличие от садизма, отводящего деструктивное влечение на внешний объект, в мазохизме это влечение циркулирует непосредственно в теле, и, поскольку его связывание не бывает полным, мазохизм заключает в себе тот подрывной потенциал, который не может быть обезврежен либидо целиком. В «Экономической проблеме мазохизма» Фрейд выделяет эрогенный, женский и моральный мазохизм, говоря о том, что первый лежит в основании двух других. Женский мазохизм, как ни странно, Фрейд обнаруживает именно в фантазиях мужчин-невротиков, а также в тех реальных сценах, которые разыгрываются первертами. Невротические фантазии и перверсивные практики сходятся в том, что мужчина в них занимает пассивную, женственную позицию по отношению к любимому лицу, которое замещает отца. За собственно женской атрибутикой Фрейд, однако, усматривает черты инфантильные (букв. infant — не умеющий говорить), черты детской беспомощности. Проблема беспомощности поднимается Фрейдом уже в «Наброске» (1895), где он говорит о том, что первоначально человеческий организм не способен добиться специфической акции, которая приводит к разрядке напряжения и к переживанию удовольствия как качественной характеристике этой разрядки. В «Торможении. Симптом. Тревога» (1926) Фрейд выстраивает серию ситуаций тревоги: первоначальная беспомощность как прообраз тревоги, затем утрата объекта, утрата любви объекта, кастрация, страх перед Сверх-Я. Первоначальная беспомощность подлежит всему этому ряду как эрогенный мазохизм подлежит мазохизму женскому и моральному. (Продолжение следует)

В продолжении к июньскому посту. Итак, свобода тактики — то есть, интерпретации, ограничивается четвертичной структурой стратегии — то есть, переноса. Интерпретация, производимая аналитиком, а также чувства, которые он может испытывать в ходе сессии, подчиняются необходимости удерживать в процессе анализа то место, которое не добавляет никаких новых элементов к комбинаторике психоаналитической «партии», но позволяет разворачиваться самим ее ходам. Еще сильнее свобода аналитика ограничивается политикой, и политика эта заключается в том, что ориентироваться психоаналитик должен не на свое бытие, а на его нехватку.  Нехватка бытия — позиция, противоположная занятию в переносе позиции автономного Эго, которое в американской эго-психологии становится для анализанта образцом отношения с реальностью. Эго аналитика, которое мыслится как идеальный пункт идентификации для анализанта — это не просто самонадеянность. Провозгласить идентификацию с Я аналитика как с тем местом, из которого пациент сможет наиболее успешно разместить себя в реальности, адаптироваться к ней — в том числе, достичь полноты объектной любви и генитальных отношений — провозгласить это значит провозгласить и модель реальности, в которой субъект оказывается вынесен за скобки. В основании такой модели лежит оптическая метафора, если точнее — метафора центральной перспективы, которая исторически возникает в европейском искусстве Возрождения и характеризуется тем, что точка зрения наблюдателя выносится за пределы изобразительного пространства.  Если мы полагаем, что к реальности можно приспособиться, адаптироваться, оперевшись на Я аналитика, то это значит, что мы рассматриваем реальность и субъекта по разные стороны некоторой воображаемой границы, где реальность выступает объектом или множеством объектов, к которым можно найти наиболее удачный подход, имея в распоряжении сильное Эго. Это значит также иметь под рукой образчик реальности — образчик, с которой сверяется ситуация пациента и к которому она, в конечном счете, должна быть приведена. Однако, реальность, как она мыслится в психоанализе, это реальность, структурированная означающим. Это нам, конечно, хорошо известно, но что это значит для психоаналитической практики? В «Направлении лечения» Лакан скажет: Выделение жизнью значения ничуть не реальнее, чем выделение флогистона телом при сгорании. Скорее, следовало бы говорить о нем как о комбинации жизни с атомом О молекулы знака, поскольку он, знак этот, содержит коннотацию присутствия или отсутствия, привнося тем самым, по сути дела, связывающее их и, поскольку, содержа коннотацию присутствия или отсутствия, он утверждает как присутствие на фоне отсутствия, так и отсутствие внутри присутствия. Жизненные события, объекты реальности — не означающие. Однако, они получают свое значение, лишь будучи отмеченными означающим, вступая в соединение с атомом молекулы знака, который вносит измерение отсутствия. Знак позволяет оперировать вещами, которых нет в наличии, посредством их представления, но представление это всегда оказывается заражено отсутствием самой вещи. Первичная символизация, fort-da, выступает попыткой схватить сам миг отсутствия вещи, ее пропажу в тот момент, когда в игру вступает означающее. Оно вносит в реальность разрыв, который имеет своим эффектом то, что означающее действует согласно собственным законам, автономно от физических, биологических или химических процессов, (которые, в свою очередь, не сводятся к означающему). Психоанализ занимается именно законами означающего, законами метафоры и метонимии. Вступая в соединение с означающим, жизнь субъекта оказывается структурирована этими законами. Но есть что-то в этом установившемся порядке, для чего не находится означающего — и это сам субъект. Субъект не совпадает ни с одним означающим, он существует исключительно в их разрыве, но этот разрыв не является лишь констатацией невозможности означающего совпасть с бытием: он оказывает на батарею означающих эффект упорядочивания, то есть, приводя к установлению между различными элементами связей различной силы, различной валетности. Разрыв субъекта с означающим не просто негативен, он продуктивен — субъект функционирует как пустая клетка в пятнашках, без которой ни одна фишка не сдвинется. Важно, что как и в пятнашках, это пустая клетка не фиксирована, она смещается с каждым новым ходом, будучи не локализованным местом отсутствия, а структурным условием подвижности означающего. Он выступает той функцией, которая вводит в означенную реальность комбинаторику, повторение элементов, сингулярный способ их связи – то есть, синтаксис. Поэтому в анализе мы никогда не добираемся до субъекта «как такового» — мы обнаруживаем его присутствие в самом синтаксисе, в том, как организованы повторения его речи, связь ассоциаций – в том, как он артикулирует свою реальность. Такой подход предполагает, что мы мыслим реальность не в рамках оптической метафоры, где она предстает уже раскрытой, данной в полном объеме и лишь ожидающей той удачной адаптации, которую обещает идентификация с Эго аналитика, а реальность как подлежащую артикуляции. В таком случае адаптация к реальности как цель лечения – это бессмыслица, поскольку нет никакой реальности-как-таковой, к которой можно было бы приспособиться. Психоаналитик ничего не знает о том, какой комбинаторикой образована реальность его пациента до того, как он начнет говорить и до того, как эта речь не произведет достаточное число оборотов. Предложить пациенту реальность, к которой он должен приспособиться, значит подменить один синтаксис другим, и вовсе закрыть для субъекта возможность явить себя как условие функционирования этого синтаксиса. Понятие паттерна, которое используется здесь как алиби для неудачной типологии, поощряет технику, которая, прослеживая появление неактуального паттерна, охотно судит о нем по уклонению его от другого паттерна, гарантии пригодности которого лежат в его конформизме. Дидактические указания Лакана на то, что аналитик должен ориентироваться на нехватку бытия, а не автономное Я, не отвечать на требование, не заниматься внушением, ориентированы в конечном счете на удержание позиции мертвеца в разыгрываемой партии. Той позиции, которая позволяет другому игроку — а именно, структурированному как язык бессознательному — выложить свои карты, тем самым позволив пациенту что-то о них узнать и совершить собственный ход. Удивительно, как этим этическим ориентиром снова и снова пренебрегают, в особенности когда речь заходит о вопросах пола, сексуальных отношений и структуры, и где лейблы «женщина», «мужчина», «истерия», «паранойя» субстантивируются и помещают аналитика в ту позицию инспектора реальности, которую Лакан так долго и упорно старался сместить.

Вот уж действительно no time to analyse... Кстати, любопытный факт о названии этого канала: йоркофилы наверняка знают, остальным соболезную расскажу. Песню Тома Йорка «Analyse» я слушала, что называется, на репите, когда бежала и жутко опаздывала на первое свидание к своему будущему мужу. Неделю назад муж стал самым что ни на есть настоящим, и я, не отставая, обзавелась новым символическим статусом и тонким золотым кольцом. За четыре года жизни вдвоем я узнала и научилась на удивление многим вещам, но, пожалуй, главная из них это то, что любовь оживляет и приводит в движение косное и твердое. Она оживляет язык, заставляя изобретать все новые и новые способы своего выражения и превращая коммуникацию внутри пары в неведомые никому шифры, в ритурнели звукоподражаний, в переделанные на собственный манер песни, тайные имена. Она оживляет клятвы и предписанные роли, наполняя их новым содержанием — иногда переворачивая с ног на голову, иногда обнаруживая в данностях их незамысловатую житейскую истину. Любовь никогда не совпадает с готовыми формами, с выученными правилами, сложившимися фантазиями, хоть и пользуется ими как материалом. Она требует от любящих быть изобретательными и верными ее пульсирующему тихому движению, которое все ставит под вопрос и в то же время создает, играючи, новое основание для жизни и мысли. Я не перестаю удивляться этому незаметному источнику радости и, надеюсь, не перестану.

Лакан рассматривает перенос как один из трех уровней детерминации, которой организовано лечение и позиция психоаналитика в нем: уровень тактики, стратегии и политики психоанализа. Это также три формы платы, в которую анализ обходится самому аналитику: на уровне тактики он платит своим словом, давая интерпретацию; на уровне стратегии — персоной, делая возможным перенос; и, наконец, своим бытием расплачивается он на уровне политики психоанализа, предоставляя анализанту его, этого бытия, нехватку 💓. Но давайте продвигаться постепенно. Итак, уровень тактики — это интерпретация, в которой, на первый взгляд, психоаналитик весьма свободен: действительно, он волен выбирать, что в речи пациента станет предметом интервенции, что подберет он из многочисленной вереницы слов и вернет анализанту подобно тому, как приносит дичь охотничий пес. Аналитик, однако, должен задать лечению направление, директиву: обустроить все так, чтобы охота на истину могла состояться. Главная директива психоанализа нам хорошо известна: «Говорите все, что приходит вам в голову». Лакан скажет, что цель подобной директивы — позволить анализанту забыть, что речь идет всего навсего о словах, хотя сам аналитик забывать об этом не должен. Эта директива, таким образом, вносит асимметрию в позицию аналитика и анализанта: если первый должен помнить, что дело в словах, в означающих, то второй, напротив, должен позволить своей речи в кабинете работать таким образом, как если бы слова были вовсе не важны – то есть, сосредоточившись на означаемом, смысле, ослабить сознательную цензуру выражений, чтобы бессознательная комбинаторика могла себя явить ⭐. Акцент на означающем в анализе уже набил оскомину. Однако за этим трюизмом порой оказывается забыто то, что акт высказывания обнаруживается под прикрытием содержания и всегда уже не на своем месте, с запозданием. Чрезмерная внимательность к означающему на стороне анализанта, желание подбирать слова как можно точнее, иногда попросту подыгрывая психоаналитику, может пустить последнего по ложному следу. И, чтобы использовать его на пользу своего анализа, анализант должен согласиться пуститься по этому следу сам ➖.  Итак, психоаналитик свободен в своей тактике при условии, что некоторые предварительные рамки были им введены. Однако гораздо менее свободен он в том, что касается его стратегии — а именно, переноса. Перенос задается не двумя, а четырьмя точками: нам хорошо это известно еще из схемы L. В «Направлении» Лакан приводит метафору бриджа – игры, в которой попарно играют четыре игрока. Одним из условий этой игры является то, что один из игроков (партнер разыгрывающего) выкладывает свои карты на стол и активно в игре более не участвует. Его картами с этого момента распоряжается партнер, а сам игрок называется le mort 💀, мертвец (или болван в русской традиции). Именно ставя себе в партнеры мертвеца — скажет Лакан — аналитик вводит в игру четвертого игрока — напарника анализанта — чьи карты он с помощью аналитика постарается угадать. Позиция мертвеца в бридже довольно странная, если задуматься: этот игрок находится в игре, однако, не производит никаких ходов. Его молчаливое присутствие ничего не прибавляет к той комбинаторике, которая разворачивается в партии, оно лишь являет собой место, из которого не следует никакого ответа, но которое выступает условием возможности игры. Чувства аналитика, скажет Лакан, могут занимать лишь одно место – место мертвеца. Стоит аналитику ответить своими чувствами на речь анализанта, сделать их материалом анализа, как четверица схлопывается в двоицу, и от игры в бридж мы возвращаемся к практике воспитания, где чувства аналитика возводятся в статус драгоценного инструмента сверки с реальностью и адаптации к ней 🤎 . Аналитик, анализант, мертвец – кто же четвертый в этой игре и чьи ходы анализант призван разгадать? На этот вопрос мы сможем ответить, продвинувшись вперед. (продолжение следует) ⏬ ⏬ ⏬

Делюсь своим комментарием по поводу текста «Направление верчения» — если вдруг вас не оказалось в составе тех двадцати пяти, кто вошел в стоимость участия 🩵. Текст этот весьма любопытный и написанный с той дидактической интенцией, которую Лакан мало где еще обнаруживает. Ключ к подобной интонации заключается, пожалуй, в том, что конференция в Руйамоне, где Лакан выступал с этим докладом, была смотром сил. За пять лет до конференции произошёл раскол в главной французской психоаналитической организации — Парижском психоаналитическом обществе (Société Psychanalytique de Paris, SPP). Лакан вместе с Даниэлем Лагашем, Франсуазой Дольто и другими покинул SPP и основал новое Французское психоаналитическое общество (Société Française de Psychanalyse, SFP). Формальным поводом стал конфликт из-за коротких сессий: Лакан настаивал, что длительность сеанса должна определяться логикой аналитического процесса, а не фиксированными временными нормами, тогда как власти МПА считали эту практику несовместимой со стандартами подготовки аналитиков. Но за этим стоял более глубокий теоретический конфликт. Лакан изображал себя одиноким защитником фрейдовской ортодоксии, которой угрожает предательство — прежде всего со стороны англо-американской эго-психологии в лице Х. Хартманна, Э. Криса и Р. Лёвенштейна (бывшего аналитика самого Лакана). Новая организация, SFP, добивалась признания от Международной психоаналитической ассоциации (МПА). Аудитория конференции — не случайная. SFP приглашала аналитиков из разных школ, чтобы продемонстрировать легитимность и теоретическую состоятельность. Лакан выступал перед людьми, часть из которых относилась к нему скептически и была связана с МПА. Это объясняет необычный для него жест: вряд ли какое либо еще его выступление отмечено таким усилием донести до аналитиков из разных традиций суть этики, концепций и вопросов своей практики. Он стремился разместить себя в глобальном психоаналитическом поле (в тексте даже есть библиография) и демонстрировал срез своих трудов более чем за десять лет. Такая плотность и концентрированность позволяет походить к «Направлению лечения» с разных сторон — меня заинтересовал вопрос реальности, которому Лакан эксплицитно не уделяет много внимания, однако, на протяжении всего выступления снова и снова прочерчивает границу между собственным подходом и «адаптацией к реальности», взятой на вооружение американской эго-психологией. Он упрекает своих американских коллег в том, что те (как обычно) ничего не поняли о феномене переноса: .. многие не стесняются признаваться в том, что под видом психоанализа пациента они занимаются его «эмоциональным перевоспитанием». Считать, что аналитик работает на этом уровне, означает занять определенную принципиальную позицию. Все...что можно с этой позиции о переносе сказать, лишь отвлечет нас от сути дела. Потому что обман, который мы здесь собираемся изобличить, лежит по ту его сторону. — МПЖ №8. Итак, что за позицию предполагает утверждение практики психоанализа как адаптации к реальности, в чем состоит ее обман и чем является перенос с учетом того, что он не служит перевоспитанию. (Далее) ⏬⏬⏬

Уважаемые коллеги! В статье «Направление верчения и принципы его всемогущества» Шар Лакан ставит фундаментальный вопрос: чем именно управляет психоаналитик — ходом самой процедуры или личностью вертизанта? Он решительно критикует эго-психологию за пре-вращение аналитика в педагогическую «куру» и холодец, что является прямым злоупотреблением властью. Вместо этого Лакан призывает сфернуться к фрейдовской этике, где аналитик обязан занимать позицию Прихватки, а не мнимого всезнания. Шар проблематизирует три уровня аналитика: относительную шароту тактики его интервенций, строгость геометрического тела, обладающего идеальной симметрией, и полное подчинение политике сферической геометрии. Главная задача верчения видится не в укреплении «статичного Я», а в прикрутке путей для истинного Занимания объема внутри сферы. Стоимость участия: до 25 человек

Уважаемые коллеги! Мы продолжаем семинар по чтению психоаналитических текстов. В этот раз за основу возьмем текст Жака Лакана «Направление лечения и принципы его могущества». В статье «Направление лечения и принципы его могущества» Жак Лакан ставит фундаментальный вопрос: чем именно управляет психоаналитик — ходом самой процедуры или личностью пациента? Он решительно критикует эго-психологию за превращение аналитика в педагогического «гуру» и образец для подражания, что является прямым злоупотреблением властью. Вместо этого Лакан призывает вернуться к фрейдовской этике, где аналитик обязан занимать позицию Нехватки, а не мнимого всезнания. Текст проблематизирует три уровня работы: относительную свободу аналитика в тактике своих интервенций, строгое ограничение в стратегии переноса и полное подчинение политике аналитической этики. Главная задача лечения видится не в укреплении «здорового Я», а в расчистке путей для истинного Желания субъекта через его речь. Мы обсудим контекст данной работы, разберем ключевые фрагменты. Свои комментарии представят Олег Гальченко, Инга Метревели и Анна Кудинова. Для участия просим зарегистрироваться по ссылкам ниже: Очно (до 25 человек): https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/4024669/ Онлайн (ссылка на Zoom будет автоматически отправлена на почту за час до начала мероприятия): https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/4024671/ Записи этого и последующих семинаров не предусмотрены. Стоимость встречи - 500 рублей Приглашаем вас к нашей дискуссии!

no time to analyse pinned a photo

UPD: пока места всё, но если хотите со мной поработать, пишите, сориентирую по времени ожидания и дам знать сразу как возможность появится. Друзья! У меня появились места в анализ, и если вы или ваши знакомые хотели приобщиться к этому удивительному занятию на практике, я буду рада этому сопутствовать. Поскольку в этом канале не было полноценного поста-знакомства, это еще и повод немного рассказать о себе. Меня зовут Анна, я закончила шестилетний специалитет по клинической психологии в СПбГУ, после чего поступила на философский факультет в ЕУ и защитила диссертацию, посвященную проблематике имманентного в лакановском психоанализе и нефилософии Ларюэля. Благодаря психфаку и сопутствующим обучениям я имею хорошую базу в патопсихологии и дифференциальной диагностике, что бывает весьма важно и в работе психоаналитика. Лаканом я занимаюсь уже более шести лет, на постоянной основе участвую в замечательных исследовательских проектах Наука и Истина и École de la connerie, а также принимала и принимаю участие в их клинических ответвлениях. Организовала вместе с коллегами две большие конференции по психоанализу в ЕУ, выступала с докладами на психоаналитических и философских конференциях. Количество клинических разборов и интервизионных групп, в которых я участвовала, уже плохо поддается счету. Свой дидактический анализ я прохожу более шести лет, два из них у аналитика-члена NLS. Практика — самое важное и ценное, что дал мне психоанализ. Все, что я развиваю в теории, имеет непосредственное отношение к тому, как я работаю и какими ориентирами руководствуюсь в кабинете. За пять лет практики я убедилась, что психоанализ, вопреки известному мему, помогает — пусть зачастую неожиданными и непрямыми путями. «Мир» — одно из ключевых означающих моего собственного анализа. И я думаю, что психоанализ, возможно, пока что лучший инструмент для того, чтобы научиться жить в мире со своим страданием — не отказываясь от действия, от желания перемен, от борьбы, но укореняя их в честности сингулярного способа быть. Каждый случай для меня — возможность исследовать и обнаружить этот присущий всякому человеку единичный мир вопреки всеобщему миру войны. P.S. Я буду очень благодарна, если вы поделитесь этим постом с теми, кому он может быть полезен.

Итак, женщина в дискурсивном порядке занимает место нехватки этого порядка. Еще в семинаре V Лакан введет различие женской и мужской позиции в отношении к фаллическому означающему, и скажет, что мужчина имеет фаллос, тогда как женщина им является. В семинаре VIII он уточнит свои формулировки, сказав, что 1) не бывает мужчины, который его, фаллоса, не имел бы; 2) женщина есть, не имея его. Эта асимметрия бытия и обладания у полов имеет интересные следствия: мужчина опирается на функцию обладания, чтобы утвердить собственное бытие, поскольку он не есть без того, чтобы иметь. Бытие женщины же не опосредовано обладанием — в символическом попросту нет того, что это бытие могло бы представить. Связь бытия женщины с функцией означающего как представителя радикально разорвана. И это, как говорит Лакан, хоть и чревато некоторыми трудностями, дает ей огромное преимущество. Но как вообще можно иметь означающее, в особенности фаллическое, которое отличается в первую очередь тем, что оно исключено из Другого/дискурса и предстает лишь в свете кастрации? Как можно быть им? Я уже писала про отношения фаллического означающего и инстанции Имени-Отца (например тут), так что лишь кратко скажу, что к фаллосу как горизонту всех значений, которые только может породить цепочка означающих, возможно подойти лишь опосредованно, через отцовскую инстанцию. Функция обладания ("иметь") подразумевает идентификацию с отцовскими знаками отличия, задающими для бытия мужчины символические координаты, и утверждающие это бытие через соответствие отцовскому идеалу или же его низвержение (что является двумя сторонами одной монеты). Мужчина соотносит себя с означающими отцовской инстанции, поскольку только утверждаясь в том, что он отмечен ими или их противоположностью, или вариациями, он подтверждает собственное существование, заданное означающим опосредованием. Но быть фаллосом в случае женщины — это уже не про идентификацию с отцовскими означающими, а про размещение себя в месте, к которому означающие отсылают, никогда не совпадая с ним. Хоть девочка и способна подойти к этому месту только благодаря отцовской метафоре, занятие женской позиции предполагает обнаружение собственного существования в том, что для всего означающего порядка, в т.ч. для учредительной отцовской метафоры, остается вне-находимым. В чем же тут может быть преимущество? Я полагаю, в том, что, проходя перипетии женского Эдипа и сталкиваясь, что называется, on her own skin, с дизъюнкцией "быть" и "иметь", означающего и бытия, женщина оказывается способна поставить под вопрос саму универсальность кастрации. Мы обнаруживаем это в формулах сексуации: мужская логика возводит закон кастрации в ранг того, что исчерпывает говорящее существо, сводя его к субъекту дискурса. Женская же сторона демонстрирует, что закон означающего, закон кастрации не есть то, к чему говорящее существо может быть сведено без остатка, чем оно покрывается целиком. Логика означающего функционирует на основе исключения, которое и задает ее универсальность — женская сторона сексуации, не отвергая функцию кастрации, ограничивает ее претензию быть всем человека, безальтернативным способом его существования. Помимо субъекта как эффекта кастрации она предполагает в этом существовании что-то еще – то, что с позиции означающего может быть сформулировано исключительно в терминах невозможного. Однако невозможное само является продуктом работы дискурса, сигнализирующим о его пределе. Ограничение универсальности означающего, которое осуществляется на женской стороне сексуации, позволяет подойти к наслаждению/Реальному не как к невозможному, а как к данному (субъекту) без данности Другому. Это соединение субъекта и наслаждения поздний Лакан назовет parlêtre, размежевав его с расщепленным субъектом означающего и одновременно укоренив последнего в субстанции наслаждения. Примечательно, что такие соперничающие друг с другом гиганты пост-лакановской мысли как Миллер и (более близкая мне) Колетт Солер сходятся в том, что конец анализа знаменуется переходом на женскую сторону сексуации. Но это тема для отдельного текста.

так, по следам февральской конференции "Современность психоанализа" мы собрали множество прекрасных статей в психоаналитический номер одного замечательного философского журнала. поэтому меня долго не было здесь, и поэтому и в дальнейшем я буду пропадать, так как занята сверх всякой меры. я бы вообще сказала, что приходить на сессии — это единственный способ видеться со мной регулярно. потому что практика — практикой, а теория — теорией. она сама себя не напишет, не отрецензирует, не отредактирует и не опубликует. и не соберет, главное. спасибо огромное всем, кто прислал статьи. это праздник. 🍒🍒🍒

Поздравляю коллег и себя с написанием и отправкой текстов по итогам конференции, которую мы делали в феврале! И скоро продолжу размышления про женское в психоанализе, прерванные на середине как раз в связи с желанием, чтобы на свет появилась статья, и с необходимостью уделить ей должное внимание. Как то раз, делая один из многочисленных конспектов по психоанализу, я машинально, не думая, хотела записать знаменитую цитату Фрейда: "Где было Оно, должно стать Я", но в результате описки получилось: "где было Оно, должно статья". Звучит как тост! 🥂

Итак, между обнаружением факта полового различия и присвоением собственному половому устройству статуса отсутствия, негативности, нехватки пролегает логическая пропасть. Фрейд зашивает ее, говоря о неполноценности клитора по сравнению с пенисом в силу его малого размера. Но переход от малости к отсутствию, то есть от наличия к лишению, остается необъясним в рамках фрейдовской теории. На мой взгляд, именно в этом месте обнаруживается ее тупик, который в полной мере разрешается лишь с введением в психоанализ формул сексуации. Если для обретения собственно женской позиции должен произойти отказ от того, что имеется в наличии, — от клитора и связанного с ним наслаждения, — мы вправе спросить: чем мотивирован этот отказ? Если бы речь шла об анатомической констатации, никакого отказа не потребовалось бы. Но Фрейд настаивает на том, что эрогенно нагруженная часть тела девочки должна быть принесена в жертву в пользу определённости, утверждаемой через отсутствие органа, которого у нее быть и не могло: как если бы, составляя абсурдистские борхесовские таксономии, мы определили рыбу через отсутствие у нее крыльев. Эта странная ситуация выступает индикатором того, что мы имеем дело с фундаментальной бинарностью логики означающего. Есть то, что может быть представлено означающим, а есть то, что не может, — именно опираясь на это простое противопоставление, Лакан вводит в свой дискурс измерение Реального через понятие Вещи (das Ding). Вещь есть структурный остаток означающего порядка — порядка, который конституируется лишь посредством отличия себя от того, что не подлежит в нем репрезентации. В «Этике психоанализа» Лакан скажет, что человеческое, так же как Реальное, терпит от означающего ущерб. Поскольку человек не является означающим, нечто в его бытии остается не схваченным, не введенным в дискурс, а потому выступает для всего символического как чуждое, невозможное. Таким образом, сам порядок дискурса оказывается не без ущерба со стороны Реального. Ничто, негативность, нехватка не предшествуют означающему, а выступают эффектами его воздействия на то, что им не является. Но вот парадокс: чтобы символическое могло функционировать, ему необходимо отметить свою собственную нехватку, артикулировать бессилие представить бытие говорящего существа во всей его полноте. Функцию такой артикуляции берёт на себя то, что Лакан называет отцовской метафорой. Именно этот символический оператор помечает в дискурсе место невозможного, которое мифологизируется как материнское наслаждение — то, от которого требуется отказаться, на которое наложен запрет. Лакан не раз дает понять, что мать уже выступает заместителем того измерения, к которому с позиции означающего путь закрыт, что мать — это функция. Однако не стоит забывать, что мать в большинстве случаев еще и реальная человеческая женщина. В «Метастазах наслаждения» Жижек скажет, что половое различие есть эффект случайной «прививки» тупика символизации на биологическое противопоставление женского и мужского. Он, однако, упускает то, что тупик этот первоначально формулируется в терминах противопоставления функции материнской, представляющей измерение невозможного, и отцовской, учреждающей для невозможного предел. В символическом порядке женщина наследует материнской функции, выступая знаком невозможного наслаждения, меткой дыры в Другом. Не в силу того, что она хтонична, загадочна, темна и т. д. — все эти аксессуары патриархального воображаемого суть вторичные конструкции, — а потому что структура, которая конституируется через исключение, имеет материальное воплощение, рекрутируя себе на службу удачно оказавшееся под рукой анатомическое различие полов. Именно постольку, поскольку тело девочки берет на себя функцию представителя отсутствия представления в символическом, для ее собственного полового аппарата не находится репрезентанта. Структурализм Лакана не отменяет биологизм Фрейда, но лишь глубже обосновывает его через открытие фундаментального устройства дискурса, который навязывает свою логику не субъектам-эфемеридам, а конкретным телам в их судьбоносной материальности. (to be continued)

Перерабатываю доклад с «Векторов» и передаю привет главной по clit-studies Я бы хотела обратиться сегодня к тому удивлению, которое возникает у человека, незнакомого с психоанализом, на самых первых подступах к его фундаментальному базису — а именно, к комплексу кастрации. Давайте сделаем шаг назад, от опыта к невинности, и еще раз удивимся тому факту, что в основании большой и сложной фрейдо-лакановской теории, которая вбирает в себя по ходу развития лингвистику, теорию множеств, топологию, лежит допущение о том, что всем нужен пенис. Мальчик боится его потерять, девочка переживает о его отсутствии и завидует мальчику: Фрейд скажет, что пределом мужского анализа является страх кастрации, а женского — penisneid. Может быть, для мужской половины психоаналитиков этот тезис действительно не обладает загадочностью, но мне всегда казалось интересным смазывание этого момента в обсуждениях комплекса кастрации и Эдипа, его контрабандой пронесенная аксиоматичность. Среди лакановских аналитиков к тому же этот момент быстро оказывается обезврежен утверждением, что мы, мол, понимаем, что речь идет о Фаллосе/ означающем/ символическом, и наивный натурализм Фрейда служит иллюстрацией к развитому структурализму Лакана. Но мне хотелось бы показать, что, отметая в дальний угол фрейдовский биологизм, мы оказываемся неспособны в полной степени отследить эффекты символического на материальную реальность субъекта в ее телесной данности. Нужно справедливости ради отметить, что некоторые аналитики тоже несколько недоумевали по поводу фиксации Фрейда на пенисе: Карен Хорни, Эрнест Джонс и собственно Жак Лакан. В своих семинарах он уделяет немало внимания мужскому половому органу, стремясь понять, в чем кроется его секрет, обеспечивающий статус исключительного означающего. Вслед за Фрейдом он говорит, что с органом этим связано аутоэротическое удовольствие, которое сталкивается с запретом, исходящим от другого; что он легко отделяем — и последствия этого отделения демонстрирует тело девочки; что он обладает способностью к эрекции и детумесценции — и это наделяет его функцией ограничения наслаждения. То, что стремится прояснить Лакан, сводится к вопросу, почему пенис является привилегированным органом для обоих полов: ведь у девочки есть собственный половой аппарат, который не является чистой негативностью, зияющей пустотой. Это признает и сам Фрейд, который уже в «Трех очерках» говорит про развитие инфантильной сексуальности, происходящее путем локализации влечения в эрогенных зонах. Этому продвижению соответствуют оральная, анальная и фаллическая фазы, предшествующие зрелой сексуальности и подводящие весь сексуальный аппарат к примату генитального. В этой работе Фрейд скажет, что для девочки ведущим органом на фаллической стадии служит клитор, аналог пениса: девочка хорошо понимает, что значит эрекция у мальчика, поскольку она способна перенести на него собственный опыт. В дальнейшем, однако, говорит Фрейд, девочка должна пройти через вытеснение «сексуальной части мужской природы», в результате чего эрогенность клитора распространяется или, скорее, переносится на влагалище. В статье «Некоторые психические следствия анатомического различия полов» Фрейд усиливает эту мысль, говоря, что девочка вытесняет клиторальное наслаждение, поскольку ее орган напоминает ей о том, что ему никогда не стать таким же полноценным, как пенис, а потому и отказ от онанизма дается ей проще, чем мальчику. Здесь мы подходим к важному аргументу, что уже во фрейдовской теории пенис функционирует как означающее — и вовсе не обязательно обращаться к Лакану, чтобы это разглядеть. Как говорится, follow the hands: от девочки требуется не просто признать, что ее половые органы отличны от органов мальчика, от нее требуется отбросить как несущественный (или даже несуществующий) тот орган наслаждения, который она имеет — клитор — чтобы в половом порядке быть определенной через отсутствие пениса. В этом порядке она может занять место лишь через форклюзию того, что у нее есть, и признания в качестве отсутствующего того, что не имеет к ней отношения. (to be continued)

Французский язык. Групповые занятия. Друзья, напоминаю, что я преподаю французский язык и в текущий момент набираю несколько групп: — Группу с нуля. Мы дотошно пройдем основы фонетики и грамматики французского. Настолько быстро, насколько это возможно, мы оторвемся от скучных учебников, чтобы изучать язык на материале текстов, которые будут интересны всем участникам. Тем не менее, скорость такого «отрыва» будет определяться успехами группы. Формат: онлайн. Мы будем работать с грамматикой на протяжении всего обучения, но в определённый момент её источником станут исключительно тексты. — Мини-группу (очно/онлайн) с нуля. Если вы не против небольшой компании и занятий 2 раза в неделю, то мы стартанём как только наберётся 2-3 человека. Возможно, что у вас уже есть коллега/партнёр/друг, которые хотели изучать язык, то это отличный способ начать. Учитывая частоту, идеально подойдёт всем, кто хочет быстро поднатаскаться для чтения Делёзов и прочих Ларюэлей. Общеобразовательный формат, не подразумевающий подобных эксцессов, также возможен (Ещё раз обратите внимание, что выше есть приписка «с нуля») Третья опция: Ранее я предпринимал попытки делать вечерние группы, предназначенные для чтения сложных текстов в оригинале (это предполагает формат чтения, при котором мы можем отвлечься на теорию французского языка, если встретили в тексте грамматику, которая неизвестна одному или н-ому числу участников), но зачастую это наименее жизнеспособный формат из-за разности интересов участников, которые и выбирали тесты. Вероятно, попробуем сделать иначе: на этот раз список текстов заявлю я, мы выберем один (или серию статей 1-го автора) и будем тошнить его до победного. Если предложенный набор в вас попадает, то одновременно это станет для вас своеобразным ридингом, на котором вы подчерпнёте что-то из интересного для вас автора (вероятно, я буду фиксировать перевод после каждой встречи). Разумеется, этот формат предполагает наличие какого-то уровня французского. Если вам интересно что-то из этого, пишите админу (@BatesonG). P.S. Буду очень благодарен, если вы расскажете своим друзьям, это сильно мне поможет.

Сёстры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы. Медуницы и осы тяжёлую розу сосут. Человек умирает. Песок остывает согретый, И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут. Ах, тяжёлые соты и нежные сети, Легче камень поднять, чем имя твоё повторить! У меня остаётся одна забота на свете: Золотая забота, как времени бремя избыть. Словно тёмную воду, я пью помутившийся воздух. Время вспахано плугом, и роза землёю была. В медленном водовороте тяжёлые нежные розы, Розы тяжесть и нежность в двойные венки заплела! О. Мандельштам 1920 С воскресением Христовым!

Дорогие читатели этого канала, у меня есть важное объявление! В составе небольшой группы мы с моими коллегами-энтузиастами от нефилософии возобновили ридинг, посвященный проекту Франсуа Ларюэля. В этот раз мы читаем La Théorie des étrangers, «Теорию чужестранцев» — книгу, в которой Ларюэль в том числе выдвигает идею непсихоанализа, т.е., лакановского психоанализа, взятого в перспективе нефилософии с ее аксиоматикой Реального как конечного человеческого индивида. Чтение обещает быть интересным, захватывающем и даже душеспасительным, учитывая нынешний контекст. По крайней мере именно таким Ларюэль оказался для меня. Если вы хотели бы поучаствовать, напишите мне в личные сообщения или в комментарии к этому посту.

Клиническая картина навязчивого невроза хорошо иллюстрирует эту судьбу субъекта, поскольку обсессивный конфликт разворачивается между уже осуществившейся кастрацией, уже случившейся утратой бытия в языке и запирательством в отношении этого факта. Если основной механизм истерии это вытеснение, то механизмы обсессии — это отрицание и изоляция. Ничего не забывая, навязчивый попросту не признает другую сцену в собственной речи, списывая все совпадения означающих на случайность или отказываясь от интерпретации. Имея бессознательное знание (которое укоренено в самом устройстве его бессознательного) о неполноте Другого, о его кастрации, невротик навязчивости производит постоянное стирание следов кастрации на уровне содержания своего высказывания. Фантазии о зените собственной жизни — будь то создание совершенного текста, великого архитектурного проекта, обретение вечной любви — идут рука об руку с торможением, зачастую сводящим на нет любое действие в направлении грандиозной цели. Именно торможение как непременный спутник обсессии, противоречащий пусть порой абстрактному, но артикулированному Идеалу, указывает на знание, о котором невротик знать ничего не желает. На уровне бессознательного ему слишком хорошо известно, что начать писать текст, делать чертеж, двигаться в сторону романтического объекта — значит столкнуться с невозможностью высказать истину целиком, с тем, что никакого «конца истории» не существует. Значит согласиться на несовершенство и незавершенность собственной мысли, несовпадение означающего и наслаждения, отсутствие знания о сексуальных отношениях. Откладывая момент действия, невротик навязчивости откладывает тем самым вопрос признания уже осуществившейся кастрации. Ирония невроза — как обсессии, так и истерии — состоит в том, что все самое страшное давно произошло, и то, в отношении чего невротический субъект выстраивает свои защиты, представляет собой структурное положение, в котором он уже непосредственно пребывает. Жалобы на невозможность подписаться под каким-либо означающим, настойчивость, с которой обсессик обличает свою несостоятельность и некомпетентность в том, что он хотел бы назвать своим призванием, жажда признания вкупе с самобичеванием — эти и другие характерные для навязчивого невроза черты могут быть рассмотрены как эффекты особой «чувствительности» обсессивного субъекта к несовпадению бытия и означающего. Настойчиво отделяя означающее от себя, знание от истины, обрушивая критику на неточность выражения, обсессик оказывается в растерянности относительно своего места в символическом, лицом к лицу с афанизисом, который феноменологически нередко дает о себе знать в дереализации, панической атаке, деперсонализации. Эти причудливые состояния, имеющие мало общего со стереотипом о неврозе как вдоль и поперек пронизанном пригодными к разгадке шифрами, будто иллюстрируют открытие: «меня (моего бытия) нет в том, что может быть высказано». Таким образом, страдание навязчивого невротика коренится не в неспособности различить бытие/Реальное и наслаждение/означающее, а в надежде на существование элемента, в котором это различие полностью преодолевается. Эта надежда порой дает знать о себе, когда в анализе обсессивный субъект начинает говорить о любви. Тогда перед аналитиком открывается возвышенная фантазия романтических отношений без медиации означающего, без фаллического оператора, который опосредует и тем самым вводит связь между сексуальными партнерами. «Люби меня очищенным от всяческой шелухи, таким, каким я есть, люби само мое чистое бытие» — вот невозможное требование, обращенное невротиком к Другому. То, что он не хочет признать, это отсутствие со стороны Другого непосредственного доступа к его бытию. Бытие говорящего существа, его наслаждение — всегда одиноко, разделить с Другим его невозможно. Это то, что Миллер назовет в цикле своих лекций «l'Un-tout-seul», чей примерный перевод «Одно-совсем-одно». Скульптура Л. Сокова «Ленин и Джакометти», 1989

Прежде чем двигаться дальше, подведем небольшой итог о роли S1 в организации субъектности. Обратившись к операциям конъюнкции и дизъюнкции, которые выше мы связали с фаллическим означающим и Именем-Отца соответственно, мы можем рассмотреть особенности функционирования S1 в отдельно взятом случае как критерий того 1) сработали ли обе операции, 2) только первая из них, или же 3) сбой на логически первичном такте конъюнкции закрыл даже теоретическую возможность установления отцовского закона. В первом варианте мы имеем дело с невротической организацией: изначально бытие/наслаждение говорящего существа оказывается отмечено чем-то, что не несет никакой иной функции кроме указания на само это бытие. О событии этой первой метки мы и можем думать как об операции конъюнкции — «встрече» языка и бытия в букве/черте, которая сама по себе еще не имеет означающего статуса, но задает возможность приобщения к символическому. Операция дизъюнкции работает уже в отношении этой встречи, если она осуществилась. Отцовский запрет на означающее наслаждения имеет следствием то, что S1 приобретает статус элемента, который не включается в Другого (как в множество означающих S2), но функционирует как предел, горизонт всего означающего порядка. Этот горизонт задает точку притяжения (или, по-лакановски, точку пристежки) означающих цепочек, оставаясь сам не представленным в них. Таким образом, в результате срабатывания функции Имени-Отца элемент S1 оказывается в статусе первовытесненного. Однако еще точнее будет сказать, как делает это сам Лакан в 11-м семинаре ( «Четыре основные понятия психоанализа»), что первовытеснению подвергается не отдельно взятое S1, но лишь учтенное в его связи с S2, в том, что образует сам интервал, само различие внутри этой пары: Налицо, таким образом, столкновение не на жизнь а на смерть между единичным означающим , с одной стороны, и субъектом в качестве означающего двоичного, причины его, субъекта, исчезновения, с другой. Vorstellungsrepräsentanz - это как раз бинарное означающее и есть. Оно, это бинарное означающее, как раз и образует ядро фрейдовского Urverdrängung - того, что, перейдя в бессознательное, становится, согласно теории Фрейда, той точкой притяжения, Anziehung, благодаря которой и становятся как раз возможными все прочие случаи вытеснения <...>. Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа. Изд. "Логос". 2004 — с. 233 Учреждение связи S1-S2 мыслится Лаканом как момент афанисиса, утраты субъектом своего бытия в языке. Поскольку наслаждение не подлежит репрезентации в Другом, то субъекту остается присутствовать в означающем порядке лишь в качестве негативности, в месте разрыва, который образуется как эффект принципиальной невозможности означающего совпасть с бытием. Объект-а, ориентирующий фантазм, есть вынесение собственного утраченного при вхождении в дискурс бытия в перспективу его обретения в другом месте, в месте Другого, чья неполнота оказывается объектом экранирована. Невротический фантазм, таким образом, маскирует структурную невозможность отложенным в будущее обещанием.