Anxious Autter

But Not Today от Filippo Sorcinelli никогда не вязался с образом Ганнибала Лектера, доктора-гурмана с гипнотизёрскими способностями, так как ощущала в аромате более акцентированную тревожность. Мясист. Щетинист. Зелень в нём техногенная, доведённая до глянцевой густоты нефти. Очень осязаем, короче, однако сеттинг не подбирался до вчерашнего прохождения игры Reanimal. Надрывно готические пейзажи. Помещения, ранящие клаустрофобностью. Пульсирующие красные огни. Мифологические звери, мутировавшие в чертогах человеческого воображения до монстров. И будто запахи ржавого металла, затхлых подвальных прачечных, мучнистых цветов на скале, мокрой шерсти и подгнивающей воды, которыми отравлен туман столь плотный и душный, что кажется может шуршать полиэтиленом. Фужер постапокалипсиса в стиле Данте, где обитает овечка из лавкрафтовских ужасов и воздух пугающе дублён…

«Мыс Страха» этого года интересен не как произведение, предлагающее неожиданный ракурс знакомой истории, а в качестве повода поразмышлять над его источниками. Новых оттенков не предлагает, лишь ветвит сюжетную канву, переливая из пустого в порожнее, размазывая и будто бы меняя расстановку сил. За души детей вновь ведётся борьба. Родители оставляют желать лучшего. Блюстители закона и его нарушители во тьме страстей людских слабо различимы. В сериале любопытно наблюдать за тем, где заканчивается вольная адаптация романа Макдональда и начинаются ремейки двух других экранизаций, что перекочевало хичкоковского из картины 1991 года и как трансформировалась религиозная тема. Например, цветовая палитра и параноидальные мотивы «Головокружения» доведены до предела формы, дальше уже ждёт пародия. Или цитирование сцен из предыдущих фильмов, создающее эффект оммажа в оммаже. Что же касается антагониста, того самого Макса Кейди, то ли жестокого орудия добра, то ли сосуда для зла, то здесь слишком обывательский, несмотря на мощь Хавьера Бардема. Мало мистический, сверхъестественный, и указания на невиновность вводят в заблуждение. Невиновных в данной повести нет и никогда не было. Каждый, промежду прочим, из страха или из лучших побуждений, нарушает закон. Речь всегда шла о бремени долга и сложности восприятия действительности. Герой, если отложить в сторону общественное благо и факт того, что Кейди – чудовище, подвёл клиента. Жуткое условие договора – защищать до последнего. Поэтому было классно ироничным решением со стороны Скорсезе взять на роль нового адвоката Кейди именно Грегори Пека. Когда-то играл Сэма Боудена в первой адаптации «Палачей» и высоко морального Аттикуса Финча в «Убить пересмешника», а теперь предстал в образе Ли Хеллера в полосатом костюме, для которого вина клиента – проблема прокурора. Толкуя христианскую мораль на свой лад и следуя чётко букве закона, не судит ближнего вне зала суда и не примешивает чувства в работе. И, если Кейди посадили в тюрьму за преступление, то почему же Боуден остаётся на свободе? В сериале же христианству противостоит бюрократия, социальные сети и доморощенное язычество: то ли лжерелигия, то ли первобытие с «око за око», то ли скользкий путь, то ли возмездие. Ведь, в эру, когда всё с приставкой «пост» и «мета», сложно решить, во что по-настоящему веришь…

Внезапно спросили: «Что для меня изменилось в парфюмерным увлечении за двадцать лет». Ожидалось, что начну брюзжать о «новых материалах», которые на самом-то деле не всегда новые для индустрии в целом, о «деградации духов», хотя столь субъективные заявления зависят от восприятия, о глобализации и подобном, о чём имею очень личное мнение, имея также крайне поверхностные познания. Однако, нет. Вместо поняла – пришла в увлечение, любя запахи и в поисках интересных духов (и нашла даже больше, чем ожидала), а осталась ради людей. И это шокирующие открытие для шизоида. Духи по-прежнему важны, но важно и общение с теми, кто понимает ощущение, которое испытываешь от парфюмерных композиций, метко бьющих в сердце, понимает, когда дом или событие сначала пахнут, а уже потом всё остальное. Даже недавно пошутила, что теперь, когда малознакомый человек говорит: «Такие-то духи… Вы точно не знаете. Они модные в узких кругах. Ниша. Наверное, не слышали?» – отвечаю инертно, что, да, не знаю и не слышала. Потому что если начать «модные духи» обсуждать, то беседа медленно перейдёт от эйфорического старта к финалу с покручиванием пальца у виска. Когда ты за пределами мицелия увлечения, то его нравы и диковинки кажутся безумием, а я объяснять устала. В кругу родных чудаков комфортно. Парфюмерные маньяки обладают разными вкусами и представлениями об идеальных духах, но каждый понимает, в чём соль чувственного опыта, когда произносишь: «Достала такие-то духи. Давно не носила. Уши аж от удовольствия заложило» или «Вышла на улицу – в нос ударило петрикором. Как из мёртвых восстала». Нам кажется, что естественное, но для многих абсолютно другая вселенная с другими законами физики.

Событие парфюмерного шкафа – пошёл второй флакон Etruscan Water. Ламповый кокон, который заземлит в момент тревоги и укутает в махровый плед, а уж цитроновая нотка карамели «Взлёт» – ваще что-то на глубоко родном, до ускоренного тиканья сердечка и онемевших пальцев ног.

После «Кэнди» делаешь пару выводов. Первый – у нас заканчиваются маньяки. Спрос на «истории, основанные на реальных ужасах» не спадает, а волшебная коробочка с монстрами стремительно пустеет. Поэтому в ход идут бытовые сюжеты с настолько примитивными мотивациями персонажей, что в былые времена на них вряд ли потратили бы полный метр в стандартные час тридцать. Второй – если повесть не располагает к изощрённой драме, то бери пример с классиков и стилизуй. В отличие от приземлённого сериала «Любовь и Смерть» (о той же Кэнди Монтгомери) «Кэнди» нашпигована датскими углами, игрой со светом и цветом, отсылками к актуальным на тот момент событиям (выходу на киноэкраны «Сияния»).  Удивительно даже, что песню «I Want Candy» или её зловещий кавер не запихнули в закадр. И всё будто убедительно, однако не оставляет ощущение, что эффектность и какая-то мультяшность должны компенсировать убийственный недостаток перипетий. Тем более, что место действия не пахнет ни отелем «Оверлук», ни мировой столицей слешеров. Да и, вспоминая вновь товарища Флобера, Кэнди в интерпретации сценаристов получается Эммой Бовари из Техаса. Томится в глуши. Читает дешёвенькие книги. Изменяет. И, судя по тенденции, у любой домохозяйки, что оказывается на страницах бульварной прессы, участь стать героиней подобного сорта. От чего не очень ясно, какой страх главный: перед скучающей женщиной, способной замахнуться сорок один раз топором, перед мужчинами со слабым либидо, перед пригородами, в которых, по словам поп-культуры, нечем заняться, кроме адюльтеров и детских утренников, или перед эротическими романами? В таком же недоумении когда-то оставил сериал «Кое-что о Пэм», где приём тру-крайма с перечислением качеств жертв и преступников заменяет вразумительную работу над характерами.

Достала из недр «ценный экстракт квакающих болот», как однажды выразился приятель, почти сжигая блоттер. Ношу редко, но метко, наслаждаясь плотоядными цветами, хищной зеленью, грубой кожей, ироничным прищуром. Аромат Шинейд О'Коннор времён альбома «The Lion and the Cobra».

Услышала диалог на лестничной клетке, когда шла вниз. Мальчик: Там в ванной вкусный гель для душа теперь. Как молочный коктейль. Женщина: Угу... вкусный... ага... Там... стоп! Коля, ты его ел? Мальчик: Неа, но хочется намазать им булку. Женщина: Хорошо-хорошо... только не мажь хлеб по-настоящему, пожалуйста... [уже тише и с усмешкой] Бутерброд Фа тропические вайбы... А меня вот, пользователя мужских гелей для душа, волнует вопрос – отдушка «сила угля» какую нереализованную мечту воплощает? Про суровых моряков и озон всё предельно ясно, а здесь какая ролевая модель? Шахтёр? Активированный уголь? Пахнет всё равно мятой или чем-то подобным...

Августовская природа почему-то всегда чуть-чуть мистическая. Вокруг травы, травы, травы по пояс, по грудь, по макушку, кажется, что туго обернут в гобелен без передышки жужжащий, дребезжащий, вибрирующий. В небе даже с утра висит мутная, кем-то потерянная линза Луны. Одни цветы у реки пахнут заварным кремом, вторые – нектариновой мякотью и детским шампунем, третьи – сахарной пудрой и петушками на палочке, а от почерневших, будто чешуйчатых коряг доносится смесь из запахов кунжута, влажной патины и тины. Заросли крапивы в серо-зелёной вуали из пыльцы, и огромные термитники похожи на изощрённых чудовищ из фильмов Гильермо дель Торо.

Парфюмерная мудрость гласит: «Если не дотаскать флакон в рюкзаке до нужной фотографии, то не будет покоя душе». Пепел вот дождался правильной чашки и камня из «Властелина колец».

Сегодня человек, которого не видела и не слышала по ощущениям три сотни лет, поздравил с днём рождения. Не попал ни в сезон, ни в месяц, ни в дату. Хотя, стоит отметить, довольно глупо ждать логических связей от субъекта, верящего: а) что Наполеон был карликом, а художников заставлял себя изображать среднестатистического роста (на портрете с конём у него «искусственные ноги», ага, теперь знаете); б) духи с феромонами вызывают шизофрению; в) определённые парфюмерные ноты помогают читать мысли недругов (в их числе сельдерей, чёрный перец и паприка).

Много фигни за жизнь посмотрела. Про упырей в космосе. Про лепрекона в космосе. Про акул-призраков, акул-зомби и акулосьминогов. Про любовные отношения троллей (сказочных, а не из интернета). Неплохо отношусь к первому «Чужому против Хищника», если не нужно пересказывать сюжет. Нормально усваиваю артхаус, пусть и не люблю. Крафтовые фильмы Эда Вуда хорошо идут под бордо и картошку фри. Не забываем также студенческие картины с налётом фрейдизма, закалившие во времена учёбы. Казалось, невозможно удивить, но наткнулась на детективный сериал… «Тайны амишей из Шугар Крика».  Оно вроде обычное, однако вызывает эмоции не менее противоречивые, чем боди-хоррор выкрутасы Кроненберга. Ничего не происходит (кроме воровства то ли одеялка, то ли грелки), и это не первый случай сериала про амишей (есть несколько реалити-шоу), да как-то не вяжется с «отказом от благ современной цивилизации, в том числе от телевидения и интернета» (поисковик подсказал). Даже учитывая, что не амиши снимали.     P.S. После нескольких запросов интернет решил подкидывать рекомендации. Ему теперь кажется, что непременно заинтересуюсь «блюдами в стиле амишей», «мебелью в стиле амишей» и гайдом «Как легко собрать актуальный гардероб амиша для любого сезона».

В плане кино – до гротеска плаксива. Плачу так горько над картинами, которые смотрела по сто раз, будто вижу впервые. Даже однажды пошутили, что на моих слезах надо мариновать овощи на продажу и на банках в качестве рекламы писать: «Слёзы “Английского пациента”», «Слёзы “Титаника”», «Слёзы “Марли и Я”». И, казалось бы, «Шоу Трумана» знаю от и до, могу воспроизвести многие сцены по памяти, но вот опять финал доводит до истерики. И фильм не просто не теряет актуальности, а становится лучше, превращаясь в пророчество об эпохе реалити-шоу. Труман – заложник плохенького сценария о хорошем парне, напичканного продакт-плейсментом. Единственное же, что не вписывается в картонный, просчитанный до миллиметра мир... ирония. Выбор профессии для героя – страховой агент. Попытки удерживать на уровне ребёнка, так как взрослому человеку было бы недостаточно игрушек для счастья. Режиссёр, лишивший одного человека интимности буквально с утробы, но не терпящий вмешательства в собственную жизнь. То, что для настоящих чувств не бывает преград, готовы проникнуть сквозь стены любой толщины и испортить самый-самый железобетонный план. Поэтому не удивляет, что Труман убегает от Оза, Великого и Ужасного, символично пробивая «край света» и пропадает в дверном проёме, на прощание в последний раз произнося «фирменную» фразу. Печально лишь то, что будущее показало – люди готовы отдавать контроль над собой и жить в Труманвилле 24/7. То, что для героя было трагедией, стало обыденностью.

Мифологические сюжеты повсюду. Их не нужно долго искать. За ними необязательно обращаться к изощрённым от метафор и вызревших эпитетов древним текстам. Например, можно просто оказаться в салоне красоты в нужный момент, когда порог обычно женского царства переступает растерянный мужчина и просит: «Так... слева да справа убрать». Он боязливо, прощупывая каждый миллиметр пространства, тихо усаживается в бежевое кресло между дамами, похожими под покрывалами на спутниц фокусников. Дамами с серебряными шуршащими шевелюрами. Дамами со столь длинными волосами, что мастеру приходится почти выходить на улицу, чтобы расчесать и уложить. Дамами с очень необычными окрашиваниями, будто выражающими их двойственность. Повсюду магия: свирепствуют фены, гремит вода в раковинах, цвета меняются с одного на второй, третий, четвёртый – и журчат щебетания. Обсуждаются грибы, кабачки, терапевты, домашние игуаны, прицепы, кофе, налоги, пластические операции, кулинарные блоги и мази для вен. Вдруг тема переходит на духи и обитательницы пещеры преображения собирают список тех, которые подходят джентельменам. В авангарде оказывается бессмертный Фаренгейт. Дамы довольно кивают друг другу, как бы ставя точку в важнейшем вопросе мироздания, однако внезапно герой подаёт хриплый от долгого молчания голос: «А я не очень люблю Фарик...какой-то бензинистый». С ним никто не спорит, никто не собирается ругаться, но все смотрят со смесью осуждения и меланхолии. Имеешь право пребывать рядом в момент метаморфозы, видеть волшебный процесс... не выдавая своего присутствия. Окаменей. Замри. Сыграй фикус. Только так есть шанс выбраться в следующий сюжет...

Фильмы о мафии у Скорсезе собираются в сагу о насилии. «Славные парни», «Казино», «Банды Нью-Йорка», «Ирландец». Истории об изолированных от общей морали группах, которые, несмотря на репутацию и кровавый образ жизни, консервативней, чем жители субурбии или аристократия. Жестокость в них – инструмент, позволяющий держать страсть в узде. Она – худшее преступление, так как, запуская разрушительные химические процессы, может разорвать на кусочки всех. Гордыня. Гнев. Сладострастие. Каждый пункт потенциально ведёт к яме в пустыне Невады. В столь тесном кругу страдают именно индивидуалисты, те, кто предаёт идею коллективного блага. Либо растворись в плавильном котле с остальными. Либо жди беды за то, что сотворён из пороха. Например, в «Казино» герой-игрок трезв и последователен лишь до тех пор, пока силы стихии не решают, что хайвей везения должен прерваться пропастью. В казино всегда выигрывает исключительно казино, в царстве Фортуны – Фортуна. Хватает единственного, воспалённого любовью взгляда, нацеленного на честную куртизанку – и вот неверный ход тянет за собой крах королевства Артура, кокетливых рулеток и автоматов, лихорадочно трясущихся от монет. Сердце отдают вместе с ключом от ячейки и сундуками с украшениями Булгари, а в конце с ружьём ждут расправы и за кадром, будто с небес, рефлексируют об ошибках. И, как Нью-Йорк с маленькой Италией, Лас-Вегас у Скорсезе – мифологическое время-пространство, сияющее ярко, чтобы сгореть дотла и принести новый порядок. В данном случае – власть корпораций: безличных, роботизировано расчётливых, превращающих всё в Диснейленды для взрослых. Ни харизмы. Ни концептуальности. Ни вкуса. Сплошное, неразбавленное надувательство.

«В стране, где всё больше ценятся социальные добродетели, Говард Хьюз – герой не только антисоциальный, но грандиозно, блистательно, запредельно асоциальный. Последний человек, сумевший сохранить неприкосновенность частной жизни, – мечта, в которой мы больше не отдаём себе отчёта» Эссе «Лос-Анджелес 38, улица Ромэйн, дом 7000» Джоан Дидион Об «Авиаторе» можно сказать так – Мартин Скорсезе выбирал между Говардом Хьюзом и Александром Македонским. Выбрал первого из соображений: «Не молодею, а подготовка к съёмкам заняла бы годы» и «Македонский был страстью Оливера Стоуна» – хотя как будто есть более важная причина. Говард Хьюз – материал для Скорсезе. Вечный вундеркинд с привкусом грядущей трагедии на языке. Играл по-крупному, ставя на кон вместе с репутацией жизнь (или репутация и есть жизнь?). Дерзил стихии (облака-предатели на съёмках «Ангелов Ада» никак не хотели появляться). И главное – в финале изолирован от общества. Кажется, карьера вела режиссёра к персонажу, который захлопнет дверь перед миром, откажется от маски нормальности и обрастёт легендами. А легенд о Хьюзе собирается на несколько томов: про художника по костюмам с его картин, который получал чеки за то, что ни с кем больше не сотрудничал, про покупку всего «Дезерт инн» из-за того, что попросили съехать после окончания брони, о парикмахере, которому платил за то, что был готов в любое время дня и ночи (и ему звонили с проверками). Это упрощает драматизацию и создаёт сложность на другом конце творческого процесса. Не нужно придерживаться даже правдоподобия, так как успешно себя мистифицировал, однако в случае пересказа принципиально важно авторское видение. Хьюз в «Авиаторе» не бизнесмен-трикстер, но гоняющийся за красотой безумец, символически теряющий слух. Воздушные суда, небо, Кэтрин Хёпберн, Ава Гарднер, скорость – всё рождено Красотой. Достоверно ли? Не имеет значения. Высмеивать абсурдность крыльев Икара, значит, упускать суть. Скорсезе находит ракурс для «Человека и самолёта» за пределами бульварной хроники, мифологического героя с ахиллесовой пятой, завораживающего парадоксальностью – азартно ходит по краю бездны и боится потерять контроль.

Бывает, что современная парфюмерия меня угнетает, но условно «новая гурманика» чаще радует желудок нос, чем раздражает. Особенно злаково-булочная история, тянущаяся от уютного Jeux de Peau. Например, Nashi Toro от Ānti, где шипучая дрожжевость мха и ещё тёплая после печи корочка хлеба забавно сочетаются с рисовой пудровостью и лимонадными нотками груши. При этом композиция не уходит в съедобность. На протяжении звучания не возникает ощущения, что превратилась в выпечку с начинкой, от начала и до конца остаётся в границах духов и иногда мерцанием между высоким и низким, обволакивающим и хрустящим даже навевает мысли о околошипровости. В аромате нет перепадов настроения жанра, просто незаметно перетекает от радостных переливов хрусталя на паркете к недрам старинных ваз, в которых засушевают фрукты, чтобы после вновь вернутся к чему-нибудь саториальному и дальше по кругу.

В автомобильных шоу иногда говорят: «Машина для футболистов и их жён». Не знаю, какую должно вызывать реакцию, так как ничего не понимаю ни в машинах, ни в футболистах, но характеристика лаконичная. И её принцип заимствуешь для 1 Million от Paco Rabanne, резюмируя: «Создано для мальчиков-подростков и их подружек». Появился, когда училась в средней школе, и им пахло в гардеробе, раздевалках бассейна, буфете, столовой, на этажах. Пахло им и за пределами учебного заведения: в ТЦ, Макдональдсах, модных кафе. Рекламировали с наваристым китчем: «Если девочкам можно окунуться виртуально в “новую роскошь”, то почему нельзя и мальчикам?». А сегодня неожиданно встретила на довольно великовозрастном эсквайре, словив диссонанс и ностальгию. 1 Million ассоциируется с пластмассовым торсом Кена, монолитами айподов, стероидными дезодорантами с корицей от Axe, приторной Пепси, размытыми фотками одноклассников рядом с чужими крутыми автомобилями. Максимализм юности, фиксирующийся на внешних проявлениях успеха и заливающий в себя сладкую газировку, словно необходимое для организма топливо. В американском фильме пользовался бы квотербек команды по футболу. Не хорошо и не плохо, просто фаза или состояние, под который придумали парфюмерный аккомпанемент. Насколько представляю на ком-то старше двадцати, вопрос открытый. Мозг начинает бунтовать и инфантилизировать носителя, хотя осознаю, что здесь играют роль субъективные факторы.

В эссе «О романе “Госпожа Бовари”» Сара Даниус отмечает, что Гюставом Флобером история была задумана… как «роман ни о чём». Главный в нём стиль, а содержание играет роль если не второстепенную, то вспомогательную. Суть укладывается в перечисление занятий и событий: «Эмма Бовари читает плохенькие книжки, жаждет красивой жизни, выходит замуж, покупает много-много вещей, изменяет мужу, ввергает семью в долги и кончает самоубийством». Соль и сахар остаются на страницах: беспристрастный взгляд на ситуацию, запутанный синтаксис и авторская пунктуация, рамочная структура, когда в тексте существует другой текст или роман цитирует сам себя, овеществление персонажей и одушевление предметов, и аптекарь Оме, второе по значимости действующее лицо и антипод настоящего писателя. Столь плутовской приём делает «Госпожу Бовари» трудно адаптируемой. Попытка снимать аутентичную костюмную драму приведёт к тому, что история вернётся к первоисточнику – заметке в газете. А это противоречит концепции – вызволить банальный сюжет из лап периодики и вывести на уровень художественного произведения. И, принимая во внимание версию, что героиня – потребитель современного образца, так как покупает то, что не нужно, есть идея перенести повествование в нашу эпоху доступных день и ночь товаров. Эра виртуальности и аватаров? Буржуазные фантазии, выкрученные на полную громкость. Плохая литература? Её больше, чем при Флобере. Эмма Бовари, инфантильная, ухаживающая за ногтями и падкая на изящную мебель, это потенциальный персонаж Софии Копполы (тоже стилиста, вокруг которого возникают споры). Эмма Бовари могла бы вести блог о лайфстайле, ходить по модным кафе и покупать косметику долями. Актуален и Оме – стал бы тем успешным в социальных сетях «гуру», обменивающим боли целевой аудитории на воздух.

В рецензии на «Воскрешая мертвецов» Роджер Эберт пишет, что это «противоядие от инфантильного опьянения насилием в таких фильмах, как “Бойцовский клуб”». И хотя понимаю, в чём суть сравнения, поставила бы в качестве антагониста «Семи». В отличие от Дэвида Финчера, который путешествие в чрево Ада выводит на уровень абстракции нуара, Мартин Скорсезе превращает историю о парамедике с лицом проповедника в адреналиновую притчу. С точки зрения сценария Пол Шрёдер сотворил практически чудо. Американская драматургия в лучшей форме, когда фильм можно и просто смотреть, не отрываясь от экрана и ловя ритм, и наблюдать за тем, как детали и мотивы собираются в узор. Каждый персонаж бежит либо от смерти, либо прямиком в её объятия. Герой же полумертвец, гоняющийся от призрака прошлого и чувства вины, да существующий на кофеине и коктейле с глюкозой. До катарсиса мало, чем отличается от тех, кого приезжает спасать ударами тока, потому что также из ночи в ночь требуется реанимировать ради ещё одного дня. И все «ре» и «пара» столь специфической, пограничной сферы медицины ощущаются вестибулярным аппаратом. Никакой фиксации в пространстве: верх становится в миг низом, электрический свет встряхивают в шейкере до гремучей смеси, на очередном круге ждёт трагедия – поэтому человек в пылающем городе всегда на грани гнева, отчаяния, эйфории, забвения. Путь, проложенный по острию ножа или по канату над бездной, и главное – не останавливаться, не спать, не давать окисляющей памяти просачиваться наружу.

Последний фильм Стивена Спилберга вызывает вопросы. Если есть одиннадцать сезонов «Секретных материалов», то зачем нужен «День разоблачения»? Если знаешь, что будет много крупных планов, то зачем брать актрису, чьё лицо после косметических процедур – пляжный мяч с выпученными глазами и в парике? Когда экраны заполонят молодые копии всех старых актёров, будет ли нам казаться, что реально живём в научной фантастике, в чём-то наподобие «Похитителей тел»? Почему дорогой студийный продукт выглядит настолько дёшево, что сравнить тянет с подделками лабубу и остальной плюшевой нечисти? И при этом же – не слишком ли дорогая реклама для Alfa Romeo? Что было в остальных сорока двух вариантах сценария? Зачем плодить сущности, когда твоё сентиментальное восприятие другие уже адаптировали, замумифицировали и тиражируют в волю? Настала ли пора тихого нигилизма «Нечто», которого когда-то уничтожил оптимистичный «Инопланетянин»? Итого: как отдельный фильм – можно было и не снимать, однако на сторонние темы рефлексировать заставляет.