Борон-борон заманда...Башкирская история и историческая память

Снова про башкирское почвенничество и Ахмата Лутфуллина Случайно наткнулась на местном телеканале на архивную передачу о художнике Ахмате Лутфуллине (передача называлась «Уткан гумер») Это автор знаменитой картины «Три женщины», писала про него вот тут: пост первый, про «трёх женщин» и про каноничные образы башкир Лутфуллина. Слово в слово не передам, но суть телепередачи сводилась к тому, что Лутфуллин всю жизнь был верен «правде» и искал ее в простом народе. Он месяцами находился в творческих командировках в Абзелиловском районе. Основными героями его работ были жители башкирских деревень. В общем, к чему я это все? Так он же тоже почвенник! - вот что первым пришло в голову. Творческая одержимость башкирской деревней, народом, поиск правды в нем. Много «сельских» работ он написал как раз в 1960-70-е гг. в период популярности советской «деревенской прозы». И, вероятно, по этой же причине Лутфуллин остается таким популярным среди башкир. Как я полагаю, башкирская идентичность связана с почвенничеством и башкир точно считывает это в работах художника. Теперь мне интересно было бы узнать, с кем из башкирской интеллигенции дружил Ахмат Лутфуллин, с кем он обсуждал свои творческие замыслы и вообще в каких кругах обсуждались идеи о народе и башкирской деревне? Где все это варилось?

Ещё раз про башкирские ностальгические песни о деревне Вот тут я собиралась поразмышлять о том, что из себя представляют башкирские ностальгические песни о деревне. Соберу песни, пройдусь по их текстам, и получу что-то интересненькое, думала я. Как всегда все оказалось намного сложнее. Начала искать материалы, в целом, о песнях про тоску о деревне и наткнулась на статью антрополога М. Лурье. Так я узнала, что, оказывается, современные русскоязычные песни о деревне - это отголоски почвеннических идей, которые внезапно стали популярны ещё в 1970-е гг. В те же годы в советской литературе сформировалось течение «деревенской прозы» (это Абрамов, Шукшин, Распутин и др), которое тоже было продуктом почвенничества. Если читали или смотрели фильмы по текстам этих писателей, то вы имеете представление о том, что такое почвенничество в советском варианте: это апелляция к народу, деревне, земле как к источнику настоящей духовности и истины - моя вольная интерпретация. Тогда я вспомнила, что однажды консультировалась с одним башкирским литературоведом (не с этим)). Мне тогда очень нужно было узнать: Есть ли в башкирской литературе «деревенская проза»? На этот вопрос он остроумно ответил: В башкирской литературе нет городской прозы! Тогда я как-то не взяла это во внимание, а тут, кажется, случилось бинго. Я полагаю, что современные башкирские ностальгические песни о деревне - это те же отголоски почвеннических идей советского периода, только в башкирском варианте. Тексты многих из них были написаны как раз таки в советские годы. Более того и знаменитые башкирские стихотворения, тесно перекликаюшиеся с советской почвеннической литературой и ставшие чуть ли не канонами башкирской национальной идеи («йорагенда халкы булмагандын кеше булырга ла хакы юк!») тоже были написаны примерно в те же годы. Наверняка, можно найти и классическую башкирскую прозу тех лет, продвигающую те же идеи. Если вернуться к башкирским песням о деревне, то интересно, что русскоязычные песни того же репертуара давно уже находятся где-то на обочине российской поп-эстрады, в то время как башкирские песни о деревне все еще способны возглавить местные хит-парады. Тут можно возразить, мол, башкиры все еще находятся в процессе активной урбанизации, поэтому и на главных сценах республики продолжают тосковать о деревне. Но ведь любой опыт может быть осмыслен через разные слова, идеи. И тоска по деревне не обязательно должна упираться в почвеннические утверждения, что все самое ценное и настоящее осталось там: в деревне / в народе. В общем, мысль моя такова: башкирские деревенские ностальгические песни - это башкирское наследие советского почвенничества. И остаются эти песни популярны до сих пор не только потому, что башкиры продолжают переезжать в город и тосковать по отчему дому, но и потому что почвеннические идеи, вероятно, являются фундаментальными для башкирской национальной идентичности . Именно поэтому они трогают слушателей за душу, заставляют его плакать и подпевать (честное слово, я делаю то же самое!) P.S. Надеюсь, этот пост никого не обидел. В утешение могу лишь повторить, что я тоже знаю эти песни, слушаю, подпеваю и иногда плачу, ведь росла и социализировалась я не в культурном вакууме. P.S. Все написанное относительно башкирских песен - это лишь мои предположения, гипотезы. На полноценное исследование вопроса не претендую, все остаётся пока в формате поста.

Долго ничего не писала здесь, объяснение одно - лето и семья. Это лето традиционно щедро на встречи с родней. За два месяца, мне кажется, я видела около 70-80 своих родственников. С кем-то у меня очень близкие отношения, а с кем-то ровно наоборот (будь неладен язык мой). Но встречи со всеми ними были и остаются очень добрыми наполняющими событиями. Поездки по родным башкирским деревням, подарки/гостинцы, самоварные чаепития в беседке (самауырзы йыккансы), совместные просмотры старых семейных фотоальбомов, коллективные проговаривания веселых и грустных семейных историй, воспоминания об ушедших в мир иной близких членах семьи - все это окутывает теплом, наполняет светом, обнимает, утешает. Бесценно иметь друзей - тех, с кем у меня общие ценности, опыт и с кем я выстраивала близкие отношения во взрослом осознанном возрасте. И столь же бесценно иметь большую семью. С семьей меня связывает общая память о дорогих мне людях, о нашем общем детстве, о нашем общем доме. Тревог и страхов по поводу бушующего вокруг шторма никто не отменял. Но я смотрю на старые фото, слушаю истории почти что столетней давности и понимаю, что наш семейный кораблик видел и не такую непогоду и ведь как-то продержался на воде, выжил. Значит, и мы сможем, потому что по другому просто нельзя. Желаю и вам и нам добра и мира! P.S. Ниже фотографии моего деда Гайфуллы (он в белой рубашке) на сенокосе, после смерти которого бабушка осталась одна с восемью детьми, самой маленькой среди которых была моя мама.

Про мою утрату С очень давних пор мне была интересна история моей семьи и деревни. После окончания истфака я узнала, что, оказывается, дедушка, живший почти что на нашей же улице - Якупов Идик Закиевич- уже много лет кропотливо собирает источники по деревенской истории: тут и документы из сборника Гвоздиковой, и разного рода упоминания из множества книг по башкирской истории, и устные предания, которые он слышал ещё от своего деда. Мы с ним как-то разговорились, нашли друг друга и начали активно искать ещё материалы.Радовались с ним как дети, когда обнаружили переписные данные по нашей деревни начала 19 века и поняли, что они совпадают со старым местным шежере. Собрали ещё кучу всего и твердо решили, что напишем книгу по истории деревни! Дальше дело было за мной: все собрать в цельный текст, логически связать, там что-то отсканировать, тут собрать старые фотографии и тд и тп. Текст давным-давно был уже собран, переписи все перепечатаны, но до вот до мелких дел наподобие сбора фото, оформления схем шежере и др. никак не доходили руки. Все эти дела были запланированы мной на это лето. Вчера утром Идик бабая не стало. Словами не передать, как мне горько от незавершенной книги, а ещё больше от осознания, что встреч и разговоров с этим невероятно харизматичным и мудрым человеком больше у меня никогда не будет. Книгу я допишу, а вот вопросы свои я ему уже не задам. А они ведь совсем не по истории были! Идик бабай, йанен йанатта булхын. Бик юкхынасакмын хине💔

🌀 4 июня в 17:00 состоится очередное онлайн-заседание Семинара по памяти и наследию (СПИН) 🌀 С докладом на тему «Салават Юлаев – (не)видимая память» выступит Дарья Щебетовская, стажёр-исследователь центра гендерных исследований ИЭА РАН. Доклад посвящён анализу общественных реакций на реставрацию памятника Салавату Юлаеву в Уфе как кейса «раненой памяти», возникающей вокруг вмешательства в символически нагруженное пространство. Несмотря на официальную риторику «сохранения при возвращении» и акцент на техническом характере работ и демонтаж памятника начинает восприниматься как угроза утраты самого символа. В общественном дискурсе реставрация читается не только как профессиональная процедура, но и как потенциальный акт десимволизации, что проявляется в слухах, фейках, коллективных обращениях и требованиях общественного контроля. Памятник естественно воспринимается как «место памяти» и маркер городского палимпсеста (материальный носитель коллективной памяти, соединяющий советскую монументальную традицию, башкирский «дореволюционный» национальный нарратив и современные практики политики памяти). Именно поэтому временное исчезновение памятника из городского пространства переживается как символическое нарушение непрерывности памяти. Важна и фигура самого Салавата Юлаева, которая вызывает конкурирующие режимы его интерпретации. В башкирской национальной памяти он выступает как герой, поэт и символ политической/территориальной автономии, в официальной дореволюционной историко-политической оптике его фигура маркируется как преступная и маргинальная. В современной официальной историографии описания фигуры С. Юлаева также варьируются от нейтрального до резко-негативных. Это создаёт ситуацию множественности языков описания памятника — государственного, народного, экспертного и «обывательского», — между которыми возникает постоянное напряжение. Мы постарается разобраться каким образом реставрация памятников, связанных с национальной и политической памятью, может не только «лечить» материальный объект, но и производить новые формы травматизации памяти (на уровне коммуникации и общественного доверия). 1. При каких условиях реставрация символически значимых памятников может рассматриваться в общественно-политической дискуссии и как исключительно техническая процедура, а в какой – неизбежно становится политическим актом? 2. Насколько продуктивно применение концепций «мест памяти» и городского палимпсеста к постсоветским национальным памятникам и связанным с ними конфликтам памяти? 3. Является ли конфликт вокруг памятника Салавату Юлаеву уникальным региональным кейсом или он отражает более широкий кризис символической политики в постсоветском пространстве? 4. Как соотносятся между собой государственный, обывательский, экспертный и «народный» языки описания памятников и кому и кем позволено определять допустимые формы обращения с символами коллективной памяти? 5. Может ли реставрация становиться формой «десимволизации» памятника даже в ситуации официального сохранения его внешнего облика? Дискутанты: Булат Азнабаев, д.и.н., директор научно-образовательного центра "История башкирского народа" Института истории и гос. управления Уфимского ун-та науки и технологий Дарья Радченко, кандидат культурологии, старший научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ ИОН РАНХиГС, зам.главного редактора журнала «Фольклор и антропология города». Для участия в заседании заполните, пожалуйста, форму. Вы получите ссылку в день проведения семинара.

Тут, оказывается, намечается онлайн-семинар на супер актуальную тему, которая будет будоражить башкирские умы ещё много лет. Для участия нужно пройти регистрацию. Обязательно постараюсь быть.

Экспедиция в село Воскресенское Мелеузовского района (дедлайн 25 апреля) Увидела, что идёт набор заявок для участия в экспедиции, которую планируют провести предстоящим летом. Собираются затронуть разные вопросы, все подробности в описании. https://talent.kruzhok.org/events/11349

Борон-борон заманда...Башкирская история и историческая память pinned «Переоткрываю Хадию Давлетшину. Часть 3. Башкирская советская субъективность в 1930-е гг В конце 1980-х и 1990-е гг. под особенным вниманием была тема советских репрессий и возвращение имен репрессированных. Это внимание я считаю обоснованным, оправданным…»

Про национальную литературу и ее (не)читателей Буквально на днях прочитала в сети пост о том, почему у «коренных» народов постсоветских стран нет «великой» литературы. Не могу не отреагировать на это хотя бы здесь, потому что именно сейчас я читаю литературу (которой, оказывается, нет). Написано это двумя онлайн-изданиями, одно из которых фокусируется как раз на теме угнетенности, а второе, вроде как, чаще пишет о теоретических философских штуках. Так вот, авторы этого поста пишут, что литературы у нерусских народов постсоветских стран нет, потому что возможность ее развития была угроблена репрессиями 1930-х гг. Они утверждают, что были репрессированы писатели, уничтожены организации, занимавшиеся развитием национальных культур. Вот и литературы не стало и не появилось. Складывается ощущение, что написано это теми, кто никогда в руках книги на национальных языках не держал и кому хотелось бы верить, что ему не довелось держать эти книги, только потому что этих книг никогда и не было. Тем времени в Национальной библиотеке РБ есть целый отдел с тоннами книг на башкирском языке, сотрудницы которого очень грустят, потому что читателей у них очень-очень мало. Большая часть книг этого отдела, как и немногочисленных магазинных полок с башкирскими книгами, это издания или переиздания трудов башкирских писателей советского времени. Хотим мы того или нет, но кроме репрессий / цензуры / угнетения и ещё большого количества крайне негативных явлений, приведших к страданиям многих тысяч людей и иным плачевным последствиям, именно в советское время открывали факультеты башкирского языка и литературы, институты по изучению башкирской культуры, растили национальные кадры, обучали их в республике и в Москве, отправляли их в аспирантуры тогдашних топовых вузов страны, выпускали газеты-журналы на башкирском языке, ежегодно тысячными тиражами выпускали книги на башкирском языке на самую разную тематику и тд, и тп. Можно было бы с легкостью отрицать все это, если бы башкирское советское наследие не было бы буквально осязаемым. Башкироязычные люди каждый день соприкасаются с этим наследием через книги, песни, спектакли, памятники и многое-многое другое. До чего же абсурдно отрицать все это только потому, что это выбивается из дискурса угнетенности, который стал таким популярным в последние пару лет и, видимо, ещё долго будет мешать видеть очевидное.

Переоткрываю Хадию Давлетшину. Часть 3. Башкирская советская субъективность в 1930-е гг В конце 1980-х и 1990-е гг. под особенным вниманием была тема советских репрессий и возвращение имен репрессированных. Это внимание я считаю обоснованным, оправданным и справедливым. Вместе с тем, как мне кажется, именно в те годы сформировался дискурс угнетенности, который сильно исказил и упростил представления о том, каким было советское общество в разные годы, какими были советские люди (тут речь не про их личные качества), в том числе какими были те, кто пострадал от репрессий. Этот виктимизирующий дискурс сковал образы пострадавших от репрессий в жесткие рамки жертвы советской системы. Но были бы они сами согласны с той жертвенностью, которая стала основой памяти о них? Как они сами себя определяли? Я прочитала рассказы Хадии Давлетшиной, написанные ею до ареста, - это написано женщиной, которая была ярой сторонницей советской идеологии. В этих текстах она субъект идеологии, она - та, кто несет эту идеологию в массы. Многие ее тексты были написаны задолго до появления союза писателей басср, так что исключено, что она их писала по госзаказу. Она была женой, если сказать современным языком, высокопоставленного чиновника, поэтому у неё не было необходимости писать «правильные» тексты, чтобы заработать на базовые нужды. Кроме писательства и учебы в пединституте, студенткой которого она была на момент ареста мужа, она активно занималась общественной идеологической работой. Как пишет Ергин, она продолжала заниматься этой работой даже после ареста мужа. В той же статье Ергина приводятся отрывки из ее писем во власть и автобиография, написанные в тюрьме. В одном из них Х.Давлетшина признается, что мечтала написать книгу, которую подержал бы в руках Сталин и с одобрением улыбнулся бы. Судя по письмам, которые цитируются в фильме «Хадия», написанные писательницей после освобождения, она оставалась такой же последовательницей советской идеологии вплоть до своей смерти. Все это плохо вписывается в образ исторической личности, стержнем памяти о которой является жертвенность и угнетенность. Но если не только адаптировать историю под наши современные нужды, а реально опираться на исторические факты и источники; если не говорить за тех, кто тогда жил, а реально опираться на написанные ими тогда слова и серьезно относиться к их словам, то видение этого прошлого во много-много раз усложняется и перестает удобненько укладываться в черно-белые упрощенные представления об этом прошлом.

Переоткрываю Хадию Давлетшину. Часть 2. Образы башкирской советской женщины в 1930-е гг. Напишу ещё о двух пунктах, которые, по моему мнению, могли бы сделать творчество Хадии Давлетшиной кладезью для исследователей башкирской литературы и культуры советского времени. [я тут все ещё пишу про ее тексты 1930-х гг] 1. Место и роль башкирской женщины в советской социальной и политической системе. Главными героями практически всех ее текстов 1930-х гг являются женщины! Да и кроме главных героинь, в этих произведениях очень много женщин. Они самых разных возрастов: от девочек-пионерок до пожилых женщин; и все они активные действующие лица. Казалось бы, что такого в том, что женщина пишет о женщинах. Но это ведь не просто фантазии Хадии Давлетшиной. Снова возвращаемся к историческому контексту этих текстов. В 1920-30-е гг. - это время когда, большевики активно вовлекали женщин в строительство социалистического общества и государства. Особое внимание в рамках советской женской политики уделялось женщинам нерусской национальности. О том, какие меры для этого проводились, какое место и роль должны были занять женщины в советском обществе, о противоречиях внутри этой роли, сложностях реализации женской политики написано много научных книг. «Женские» истории Хадии Давлетшиной - это отражение всего выше перечисленного. Она предлагает свое видение (естественно, тесно связанное с официальной политикой) того, как выглядит процесс освобождения башкирской женщины, какое место она должна занимать в системе семьи, деревни, колхоза и государства. В ее образах советских женщин то же противоречивое сочетание женственности и маскулинности, о котором пишут исследователи: Девушка может носить на груди значок ГТО, но при этом сравниваться с распустившимся алым цветком. В общем, творчество Давлетшиной - это клад для тех, кто интересуется башкирской литературой/культурой и советской гендерной историей 1930-х гг. в национальном разрезе.

Переоткрываю Хадию Давлетшину Часть 1. Асия Арсланова в своей лекции о З.Биишевой и Х.Давлетшиной задается вопросом, чем их тексты могли бы быть актуальны и интересны сегодня? Я прочитала рассказы Давлетшиной, написанные ею в 1930-е гг (в т.ч. Про Айбику) и у меня было чувство, что я открыла ящик Пандоры. Что интересного я обнаружила для себя в раннем творчестве Хадии Давлетшиной? Сначала напишу про языки ее текстов этих лет: 1. Нелитературный язык. Похоже, в те годы еще не сложился окончательно башкирский литературный язык и тексты можно было публиковать на тех вариантах башкирского, которые мы сейчас называем диалектами. Для меня это непривычный опыт чтения. Было интересно узнать, что, оказывается, в те времена вместо слова «азна» (неделя) использовалось слово «йома» («ике йоманан хун») 2. Язык ненависти и мести Тексты эти писались в начале 1930-х гг - именно в это время в деревнях советская власть организовывала колхозы, параллельно с которым происходили раскулачивания и насильственные высылки раскулаченных семей в спецпоселения, заключения в тюрьмы и расстрелы. Напомню, раскулачивались и старики, и грудные дети. Произведения Давлетшиной в данном случае ценны тем, что писались они синхронно с этими событиями и ее тексты - это пример того, как репрессии интерпретировались в литературе, культуре. Пишет она об этом с таким задором, от которого, если честно, мороз по коже. Ее герои люто ненавидят «кулаков» за их социальное происхождение, колхоз и репрессии - это их инструмент мести за прошлые обиды. Ее герои поют веселые частушки о высылке раскулаченных на Сахалин, а одна из глав ее рассказов называется «Баксаны утахан, емеше куберак була» (здесь люди неправильного происхождения сравниваются с сорняками, от которых нужно избавляться). Здесь в очередной раз подтверждается банальный тезис о том, насколько важен исторический контекст в производстве литературы. Прежде чем рассуждать о том, какая она башкирская литература и какие они башкирские литературные герои, нужно сначала понять в каком историческом контексте эта литература создавалась. [Мороз по коже и от того, что писательница сама буквально через пару лет после написания этих рассказов станет жертвой этой же репрессивной машины, но об этом я напишу в следующем посте] 3. Язык насилия Как-то я слушала лекцию о советской детской литературе 1930-х гг. Лектор говорила, что история о старике Хоттабыче и др тексты, публиковавшиеся в тот период, были полны сцен насилия ибо это было время, когда насилие объемно присутствовало в жизни. А позже (вероятно, в годы оттепели) все они были отредактированы и смягчены. В рассказе, который позже станет частью романа «Иргиз», писательница подробнейшим образом описывает тело истерзанного белыми бандитами красного партизана Айбулата и то, как это тело наблюдают его собственные дети. Интересно будет узнать, осталась ли эта сцена в романе «Иргиз», опубликованном в 1950-е гг.

Про башкирскую ностальгию о деревне Остановилась на одном из направлений ностальгии, которое совершенно точно присутствует в башкироязычной культуре в последние несколько десятилетий (а может даже полвека?): это нескончаемая тоска по деревне Заметила, что популярным сюжетом в изображении этой ностальгии является сцена возвращения в деревню. Теперь собираю источники конкретно под эту подтему «возвращения». Пока мой скромный список состоит из песен башкирской эстрады разных лет: Песни: 1) "Үҙ яғыма ҡайтһам" 2) "Ҡайтам але тыуған яктарыма". В.Яруллин 3) "Ҡайҙа ҡарама йыр-моң тарала". Р. Зарипов 4) "Әлдермеш". Х.Фархи 5) "Тыуған як". В.Фаттахова Клипы про возвращение в деревню: 1) "Ҡайтам але тыуған яктарыма". В. Яруллин Буду очень рада, если вы поможете пополнить этот список! Какие популярные песни о деревне или о возвращении в деревню знаете вы? Что-то из литературы? Может спектакли? Фильмы? Картины? P.S. На фото скрин из клипа Р. Гиззатуллина на песню- хит «Зангар томандар артында».

Про башкирскую ностальгию Хочу сделать небольшую исследовательскую работу о ностальгии в башкироязычном / башкирском обществе. Пока смотрю публикации в интернете. По ним можно понять, что явно есть ностальгический тренд по ранним нулевым. В качестве примера к посту прикрепила скрин с рилса со страницы пользователя под ником gafar.off Здесь оживленные фотографии Муртазы и Розы Рахимовых, на фоне которых звучит кавер на песню Фидана Гафарова, исполненный искусственным интеллектом. Судя по количеству лайков и комментариев, рилс стал достаточно популярным. Значит, источник хороший, берём)) Я ещё не знаю, что эти публикации говорят о нас сегодняшних, пока собираю материал. Буду рада, если в комментариях ответите на следующие вопросы: Замечаете ли вы ностальгию в башкирском / башкироязычном обществе? Если да, то по каким временам тоскуют люди? Через какие публикации, песни, продукты или другие свидетельства вы видите, что есть эта ностальгия?

Про уфимскую ностальгию Замечаю, что в Уфе сейчас присутствует мощная ностальгия по дореволюционной истории. Слежу за темами городских экскурсий и популярных краеведческих лекций. Везде основной фокус именно на том, как жили уфимцы во времена имперского периода. Причем, похоже, людей больше интересует конкретно - «жизнь богатых и знаменитых»- тех, кто тогда принадлежал к высшим слоям общества и кого сегодня можно было бы назвать средним классом. Кроме публичных мероприятий, об этой ностальгии говорят и названия новых жилищных комплексов: «уфимский кремль», «старый центр», «каретная» или «империал» - если ностальгия так инструментализируется уже и в крупном бизнесе, значит спрос у жителей Уфы на самом деле есть и они готовы за это платить деньги. Такой ностальгический вайб часто красноречиво и точно обозначают ностальгией по «хрусту французской булки» (это строка из песни 90-х, когда идеализированная картина жизни дореволюционной России была очень популярна). Если вы знаете эту песню (и даже смотрели клип), то вы, наверно, понимаете о каких образах и эмоциональных нотках тут речь. Но песня то была в 90-е и после недавнего распада советского союза, а сейчас на дворе весна 2026-гг года. И вот мне интересно, что ищут мои современники_цы в образах тех, кто носил шляпки или начищенные мундиры, гулял по уфимским садам с тросточкой или смотрел на уфимские улицы из окон своих кирпичных домов? Тут аргумент про интерес к истории предков не работает, ведь бОльшая часть тех, кто ходит на эти мероприятия, являются потомками не тех, кто кружил в вальсе на уфимских балах, а тех, кто обслуживал эти балы. Слышала мнение, что такой интерес к прошлому Уфы сейчас актуален, потому что горожане ищут контакт со своим городом, хотят полюбить его, породниться с ним. Да, наверно, такая потребность у людей есть и это неравнодушие к месту, в котором ты живешь, меня очень радует. Но ведь для контакта с городом в данном случае выбирается конкретный ракурс (жизнь конкретной социальной группы в конкретный период) и этот ракурс не сваливается на уфимцев с небес, он выбирается ими самими.

Докфильм про Хадию Давлетшину Читаю Хадию Давлетшину. Попутно что-то гуглила про нее и наткнулась на неожиданно потрясающий и чувственный фильм о ней. Фильм биографический, с фокусом на трагических страницах жизни башкирской писательницы: арест и расстрел мужа, заключение в ГУЛАГ, освобождение, работа банщицей и ночным сторожем и невозможность публиковать свои произведения. Сначала про сам фильм как фильм и мои впечатления о нем: Снят он был еще в 1990 году, по жанру - документальный, но с очень уместными игровыми элементами в исполнении Тансулпан Бабичевой. Режиссер Ренат Нуруллин, оператор Владимир Желябов, автор сценария Газим Шафиков. Называю их поименно, потому что эти люди ещё 36 лет назад сняли башкирское кино на очень высоком профессиональном уровне! Сегодня, мне кажется, есть такое снисходительное (или требующее снисхождения?) отношение к башкирскому кино (и не только к башкирскому) как к региональному, ученическому, находящемуся в зачаточном состоянии. Но ведь вот ещё 36 лет назад у нас снимали кино и делали его, похоже, настоящие мастера! Честное слово, я глаз не могла оторвать от каждого кадра, настолько тут тонкая операторская работа=работа художника. Оператор Владимир Желябов (никогда не слышала о нем до этого) умер, оказывается, всего 2 года назад и в советское время работал на республиканском телевидении. Мне теперь интересно, куда делись его ученики? Сама фактура фильма многослойная, сложная, интересная. Тут такие движения и во времени и в пространстве (Бирск: баня, библиотека, дом; родная деревня в Оренбургской области; женская тюрьма - бывший Темлаг и тд); по письмам Хадии и воспоминаниям женщин, знавших ее (особенно трогательно слушать ту, что сидела с ней в одной камере). В общем, здесь столько разношерстных деталей, но так они искусно сложены в одно целое. В общем, очень достойное кино! P.S. Если решите посмотреть, то сравните с фильмом Булата Юсупова «Первая республика». Он тоже о репрессиях и там тоже есть Хадия Давлетшина. Позже я напишу, что думаю об этих фильмах не как о фильмах, а как о нарративах о башкирской интеллигенции и репрессиях 1937 г

Лекция Альфрида Бустанова в музее Заман Вот тут я задавалась вопросом, почему люди в советское время продолжали использовать тюрки (даже в книге отзывов в музее!), если кириллица была уже введена несколько десятилетий назад. Кажется, я могла бы услышать ответ на предстоящей лекции Альфрида Бустанова, которую организует музей Заман. Жаль, что не будет записи. Уверена, что будет очень интересно! https://t.me/zamanmuseum/3062