Зовите Оруэлла

Здесь должен последовать текст в духе гуманизма и братства, но его не будет. Просто одна просьба, ко всем национальностям, которые прочтут это полотно - когда будете в беседе, споре, или дома перед зеркалом, с упоением размышлять о безусловной исключительности и избранности собственного народа, просто взгляните на своего соседа, который занят тем же, заметьте, как он до печали смешон, и поймите, что, как и сосед, вы выглядите также удручающе, в этом саване национальной исключительности.

Мы — существа, хронически неспособные выносить собственную незначительность. И, если отдельный индивид ещё может, поддавшись порыву самоиронии, признать себя пылинкой в космическом сквозняке; то толпа, именующая себя народом, испытывает буквально физиологическую потребность в ощущении своей исключительности. Целые нации, как невротики, выстраивают сложные системы самообмана, и почти каждая выбирает себе миф по вкусу: одни упиваются воображаемой древностью, другие — величием, третьи — убеждением, что Господь ведёт с ними приватную беседу. Миф о древности — самый невинный, хоть и самый навязчивый. Приятно думать, что твой народ — дед человечества, а твоя кровь помнит, как пращуры охотились на мамонтов. В реальности же любая «древность» — это вопрос произвольного обрыва цепочки. Китайцы, армяне, индусы - считают себя ровесниками мироздания, но даже самая длинная родословная растворяется в общем для всех генетическом супе миграций, смешений и забытых языков. Древность как самоцель, давно уже превратилась в фетиш. Старый горшок, выкопанный из земли, становится аргументом в пользу превосходства над соседом, у которого горшок чуть моложе. Здесь самообман кроется в нехитрой, почти детской силлогистике: «мы были раньше, значит, мы лучше».  Есть другой, более коварный миф - миф о величии. Он появляется там, где простой древности уже недостаточно, и требует постоянной подпитки декорациями: имперскими триумфальными арками, военными парадами и учебниками, в которых собственная история изображена как акт непрерывной доблести и героизма, который, нет-нет, да омрачается иногда досадными происками завистников. Народы, поражённые манией величия, напоминают стареющего аристократа, который меряет гостиную шагами и повторяет вслух список былых побед, чтобы не слышать тишины за окном. «Великая Британия», «La Grande Nation», «Святая Русь», «Священная Римская Империя» — в каждом случае подразумевается, что имеется некая несоизмеримая с прочими субстанция, то ли дух, то ли судьба, делающая обычную географию и экономику чем-то трансцендентным. Самонадеянность здесь в том, что величие подразумевается как врождённое качество, а не как преходящее стечение обстоятельств, технологическое преимущество или, того чаще, удачно выбранный момент для грабежа соседа. Когда обстоятельства меняются — а они меняются всегда, — миф требует всё больших доз самообмана, чтобы не заметить, что собственный зад без штанов. И, наконец, мой самый любимый, до скрежета зубов, самый опьяняющий из всех — миф о богоизбранности. К нему прибегают, когда мало и древности, и величия; таким нужна прямая связь с Создателем. Одних создал бог, других - избрал, третьи приняли его первым, к четвертым он вообще каждые 1000 лет в гости ходит, иные, настолько погрязли в экзистенциальной хтони (или хтонической экзистенциальности), что окончательно потеряли нить повествования и просто уверены что «с ними бог». Самое страшное в этой форме самообмана то, что в ней практическая выгода сливается с чувством метафизического превосходства, создавая замкнутый круг, из которого почти невозможно вырваться с помощью доводов рассудка. Задача у всех трех форм самообмана проста и универсальна - анестезия. История несправедлива, жизнь трудна, будущее туманно, а индивидуальная смерть неизбежна. Сознавать себя случайной особью случайного биологического вида на периферии ничем не примечательной планетенки— занятие психологически невыносимое. И тогда на помощь приходит миф о том, что ты — звено в цепи, ведущей к великой цели, что твои предки беседовали с богами, что сам твой язык или обычай хранят отпечаток высшей истины. Это опиум, но опиум, выработанный не классовым интересом, а самим организмом нации для самосохранения. Беда в том, что любое опьянение имеет обыкновение заканчиваться тяжёлым похмельем. И народ, подсевший на наркоту исключительности, с трудом приспосабливается к трезвой реальности.

А это, мой - деды воевали. Берлин, лето и бодрость духа. Оттуда дед привез - себя, шляпу, эту фотографию и 3 бутылки ирландского виски. Раньше этот праздник был для меня обнадёживающим, вдохновляющим, что ли. Ну, чем он мог быть для ребёнка? Факт того, что зло всё же можно победить, что преступление будет признано, и не только мировым сообществом, но и теми, кто совершил преступление. Факт того, что государство может признать собственные ошибки и изменить себя и свою политику (чего не произошло с Османской Империей, вырезавшей 1,5 млн армян и до сих не признающей это). А сегодня, 9 мая, скорее ностальгия по былым ощущениям, чем символ. Отвоевав тогда, у нацизма и фашизма право на жизнь, сегодня, мы, буквально тонем в идеологическом фашизме и нетерпимости друг к другу. Левые ненавидят правых и наоборот. Женщин - мужчин, и последние отвечают взаимностью. Верующие терпеть не могут атеистов, а те, в свой черед, всё жестче и жестче над ними издеваются. Для мусульман, все - не верные, для христиан, все - заблудшие. Буддисты запутались в том, что надо делать, страдать или улыбаться. Для индусов люди делятся на три категории - китайцы, черные и белые обезьяны. Родители в депрессии из-за чрезмерного чувства ответственности перед детьми, дети подавлены из-за гиперответственности родителей. И если раньше к семейному психологу ходили муж и жена, то теперь ходят дети и родители. Единственное, что их объединяет - все недовольны своими родителями. Одним словом, что мы празднуем сейчас, уже не понятно. О какой победе над кем-то можно говорить, если мы, в итоге, проиграли сами себе в войне за собственную человечность. Окончательно? Надеюсь, что нет. Но пока не весело, глядя на реальность.

За оскорбление чувств женщин хотят штрафовать в России — законопроект внесли в Госдуму Депутаты предлагают штрафовать до 20 тысяч рублей за призывы «сидеть дома», «только рожать» и быть обслугой для мужчин. У Милонова зарплаты не хватит оплачивать штрафы. А если серьёзно, то интересно, за сальные шуточки, за недвусмысленные намёки, опять же, под видом шуток, тоже будут штрафовать? Вообще, будет правильно если список за что штрафовать, составит женщина. Желательно не с фамилией Мизулина.

Утро. Светофор. Пробки. Цвет меняется - движения нет. Только пешеходы по зебре туда-сюда снуют. Сижу ворчу как дед "сперва окружающий мир слышать не хотели, теперь и смотреть на него отказываются". Ни один, ей богу, ни один из пешеходов, не прошел глядя перед собой. Все в наушниках и с опущенными головами уставившись в телефон. Поворчал немного и задумался, а сам-то, без музыки на мир смотреть не можешь. И правда - не могу. Без музыки он шумный и хаотичный. А с музыкой и фон пропадает, и движение становится словно танец. И люди становятся какими-то другими. Красивыми, что ли, по-настоящему живыми. Вот мужик грустный прошел. И грусть у него какая-то красивая, как картины на выставке, не в линеечку. В разнобой, от того и глубоко получается, с акцентами. Проникаешься к нему. Сочувствуешь. А вот девушка. Весёлая. Счастливая. Хорошо сразу на душе становится. Одним словом, всё как-то очеловечивается. Под музыку. Даже если тишина играет. И наоборот, всё расчеловечивается, когда вместо неё шум из слов, споров и убеждений. Особенно убеждений.

Интересная штука - согласие. То оно громкое, с кивками, поддакиванием и транспарантами, то похоже на звук падающего снега: его нет, но именно эта тишина, слой за слоем стелет самые высокие сугробы, под которыми погребают то, что еще вчера казалось незыблемым.

Парадокс власти заключается в том, что её обретение - это, не восхождение, а нисхождение. Вцепившийся в рычаги управления, полагает, что возвышается над толпой, но на деле лишь стремительно падает в доисторические слои психики. Мы, в нашем нормальном, «неампутированном» состоянии сдерживаемся двумя факторами: вероятным уголовным наказанием и социальным зеркалом. Проще говоря, человека, чаще всего удерживает на тропе морали, не душевное побуждение, а страх сесть на долго, или оказаться в изоляции. Иными словами - ответка может прилететь. Власть же, в её абсолютной форме, ампутируя обратную связь, создает вакуум. Человек перестаёт видеть в окружающих равных; они превращаются в функции, декорации и статистические единицы скучкованные в массы по интересам и идеологиям. Человеку обычному, приходится постоянно воевать со своей Тенью, чтобы сохранить свой добропорядочный образ. Власть же, окутывая иллюзией безнаказанности, шепчет: «Ты — исключение», «тебе можно». Почему они не способны противостоять Тени? Потому что сопротивление требует рефлексии, а рефлексия требует сомнения. Власть не терпит сомнений в собственном самовосприятии, и тем более не позволяет сомневаться в себе окружающим. Сомнения - недопустимая слабость. Их  теневая сторона, не встречая внешнего сопротивления, начинает восприниматься ими не как порок, а как проявление «сильной воли», «исторической необходимости» или «божьего проведения». Власть не портит характер, а лишь обнажает подавляемое. Если в основании личности лежала тревога — власть превратит его в параноика. Если жестокость — власть легитимирует геноцид. Если лежала похоть — власть превратит дом терпимости в государственный институт.  Нам до недавнего времени нравилось думать, что наша цивилизация — это прочный щит. Но власть доказывает обратное: цивилизация — это всего лишь рост количества все более и более изощренных способов контроля, подавления и эксплуатации.  По сути, власть открывает дверь, за которой уже давно прячется та самая тварь дрожащая, готовая проявить безграничную волю к самоутверждению.

Когда рушится связь между вчера и завтра, когда привычная оптика трескается, а горизонт съеживается до размеров подвала или очереди за хлебом, человеку нужны двое - человек, рядом с которым можно сохранить свою человечность и индивидуальность, и - свидетель, который засвидетельствует, что его язык еще реален, что его чувства не растворены в хаосе, а внутренний монолог имеет право на существование, (сколько бы духовные учителя не твердили о его остановке). Литература в полосе отчуждения становится последней легальной территорией сложного (на долго ли?). Там, где государство требует примитивных реакций — служить, подчиниться, замереть, — текст позволяет оставаться многомерным. Достоевский есть у всех, но у каждого он свой, неповторимый. Для меня он прекрасен тем, что не дает рецептов спасения, но оставляет за мной мое право кипеть в аду собственных противоречий.  Книга в наше время работает как контрапункт. Она не отменяет реальность, но встраивает в нее вторую, более плотную и более глубинную систему координат. И пока мир занят дроблением человека на функции и коэффициент групповой полезности, литература помогает сохранить собственную длительность, в нашем личном пространстве, и в нашем личном, внутреннем времени. С каждым абзацем, замечаешь, что время перестает быть просто очередью к неизбежности, но само становится пространством, где можно просто дышать.  Литература становится противодействием энтропии. Пока существует длинные, извилистые, предложения Маркеса, пока пока мозг отчеканивает выверенные тонким интеллектом слова Хаксли, пока на заднем дворе нашего сознания лежат рубленые, как поленья предложения Кафки — до тех пор мы еще можем надеяться, что  не распадемся на лозунги и приказы.  И самое главное: литература возвращает нам нашего внутреннего собеседника, конструктивного оппонента. Того, кто скажет «подожди, не суди, там не все так, как кажется. Посмотри с этой стороны и сам убедишься». Истории людей на страницах книг напоминают нам и подтверждают, что мы — не статистическая единица потери в живой силе личного состава, что мы не нагромождение букв из которых можно собрать слова нужного лозунга, а субъект восприятия.  Поэтому, читать в наше время — это утверждение собственной суверенности. Это способ сохранить вертикаль там, где осталась только горизонталь подчинения. Книга не утешает и не упрощает, скорее наоборот, она усложняет, чтобы мы не соглашались на простые ответы. Она сохраняет рефлексию там, где от нас ждут только рефлекса. Пока мы способны читать, смотреть чужими глазами и с другого ракурса на нашу реальность, она никогда не будет скудной и нищей. Пока мы способны мыслить и переосмысливать, мы остаемся чем-то большим, чем биологический материал измеряемый разными физическими величинами.

Постоянно ловлю себя на мысли, что каждый лист, даже строчка, в написании романа затягивается из-за постоянной рефлексии и размышлении о ситуации с разных сторон. Т.к. всё, о чем пишу, либо переживал на собственном опыте, либо успел изнасиловать собственный мозг размышлением на данную тему. Толстой в своей «Исповеди» писал, что «никто из авторов, кто искал ответы, так и не нашел их, а только раскапывал все более и более глубокие слои вопросов.» И действительно, когда читаешь классиков, особенно русских, по началу чувствуешь какое-то успокоение. Кажется, вот оно, нашел! Те же чувства, эмоции, те же буйства и крайности. У западных писателей все как-то спокойнее, что ли. Все сбалансировано, очерчено, определено и конечно. У нас же, какой там! То бог есть, то его нет, то верю, то не верю. То он несправедлив, то «прости меня господи грешника». Не то, что у них - бог умер. И все. Всем понравилось, все согласились, похлопали и начали плясать под новую философию. Да - утрирую, не судите строго. Но ведь если присмотреться, западная литература, и мысль в целом, лишена, или, если хотите, избавлена от подобных эмоциональных качелей. Или по крайней мере, амплитуда явно не столь широка. А у нас, как сказал Дима Карамазов «широк человек, очень широк. Сузить бы его». Вот и получается, читаешь нашего классика, и успокаиваешься только от того, что все в нем тебе родное, близкое и понятное. А вместо ответов - те же вопросы, только озвученные более складно.  Так и с романом, пишешь его и споришь сам с собой, воюешь в каждом предложении с мыслями и проигрываешь постоянно.

Если запретят англицизмы, как будет разговаривать молодёжь? У них же из русского языка, в речи только междометия разбавленные мычанием, и стоны, вызванные подростковой хтонью.

- Ты говорил прежде, что верить не умеешь. Так вот не только это. Ты, не только на веру не способен, но и на любовь.  Не можешь ты. Не умеешь, как все, как нормально, чтоб легко было. От сердца. Для души. Чёрство всё и сухо, как песок в пустыне. Любовь твоя - идейная. Она в строках написана. И радость у тебя от неё только тогда, когда прочитать её можешь слогом красивым. Не дыханием, а словом. И вера твоя безверная, не тихая, внутри, а громкая, во весь голос да в полный рост. Да, ты прав. Прав. Не вера это, а диалог. Больше, даже - спор. И не с богом ведь, а с самим собой. Так и выходит, что и любовь твоя, и вера, как мысли - бесплотные, да тяжелые. Ни ощутить их нельзя, ни проверить, на подлинность и ценность. Но тяжёлые. При всей своей бестелесности, тяжёлые они, что камень на ноги, да в воду, ко дну. Что Лазарь, когда его Исус воскресил, радости в нем не было и без счастья на мир смотрел, так и ты, радость в буквах ищешь, а счастье вообще между строк размыл. Да так, что ни формы разглядеть, ни сути уловить. Только, если с Лазарем всё понятно, то с тобой - нет. Когда ты и от чего умер, и, кто и зачем тебя воскресил, совсем не ясно. Говорил, хочешь чтоб не хоронили, а кремировали? Будь уверен - сделаем. Сожгу. Сожгу, как помрешь. И библиотеку твою. А пепел, твой и книжный, перемешаю и в грязи рассыплю. Саша умолк, разглядывая плиту так, словно пытался в ней что-то найти. Какой-то текст, новый, какого не было тут прежде. - Умер, значит? - Да, нашли третьего дня. - Схоронили таки? - Нее. Кремировали. - А книги? - Сожгли без сожаления. - А в могиле, получается, прах? - Куда там? Прах в грязи растоптали. А тут - кивнул Саша в сторону могилы - пустая урна, чистый блокнот, карандаш и пара листов из какого-то романа.

День сегодня, как посудка забитая кусковым сахаром. Разрозненные. Лежат упершись ребрами друг в друга. Бессвязные, но однородные по своей абсурдной сути события. Близится Рождество. В школе моей дочери подготовили спектакль на тему рождения младенца Иисуса. Дочь играла Марию. Школьный спектакль оттарабанили. На очереди был спектакль в хосписе для деток с дцп и другими схожими заболеваниями. Режиссёр и постановщик спектакля - школьный учитель. Дети, постановщик и другие участники, группа поддержки и моральной помощи, должны были встретиться в центре зала на одной из станций метро. Учитель, приехавший на место встречи раньше назначенного, будучи человеком творческим, решил скрасить ожидание игрой на флейте. Считанные минуты спустя, на игру неизвестного музыканта собралась группа зрителей. А ещё, спустя не более чем 10 минут, к незадекларировавшему самого себя флейтисту, подошли крупные, я бы даже сказал, тучные, ребята, в характерной форме защитников права и порядка. Непродолжительный разговор с учителем закончился тем, что последнего, что называется "повязали". Марие, Иосифу, пастухам и сочувствующим, пришлось ждать своего "создателя" более часа, стоя на холоде. В итоге, режиссера отпустили, а детки, таки, сыграли свой камерный спектакль для детей, чей один только внешний вид, вызывает шок и отторжение у хранителей традиционных скреп. Немощные, с атрофированными руками и ногами, с открытыми ртами дети, неспособные вымолвить внятного слова, погрузились в этот наивный, по-детски трогательный спектакль. Между тем, где-то в другой части, кажется Москвы, проходило символичное и крайне знаковое в своём лицемерии, и, как уверяет дочь и моё образование - неграмотности, событие. Торжетсвенный цирк, наполненный яркой символикой и до тошноты примитивными лозунгами. "Россия открыта миру!". - Папа, а какой мир подразумевается? - спросила дочь, подглядывай в мой телефон. - Мир, как вся планета с его обитателями? Или мир, как состояние души? Ведь, Мир, как Планета, пишется с большой буквы, а, мир, как состояние души - с маленькой. Но ведь нельзя же быть открытым состоянию души? В нём можно либо находиться, либо нет. А если открыт, значит внешнему. А если миру внешнему, значит миру всему, т.е. с большой буквы. Разве нет? В своих жалких попытках не политизировать ответ, я сделал ровно обратное - это просто очередной лозунг, доченька. И не важно, как он пишется, с маленькой или большой буквы. Важно не то, что люди поймут, как раз совсем наоборот, людям и вовсе ничего не нужно понимать. Важно то, как он звучит. И даже если звучание его бьёт по ушам, как бренчание лабуха, даже если не несёт он в себе и грамма кислорода для души человека, а только угарный газ, даже в этом случае, важность упирается только в фальшивую импровизацию чего-то ценного. Спектакль для детей с ДЦП - закончился. Другой, такой же, где-то, кажется в Москве, только фальшивый, для взрослых с мозговым церебральным параличём - тоже. Разница была в том, что, первые - чистые, погрузились в атмосферу Рождества, волшебства и надежды на чудо, а вторые... вторые ещё глубже ушли в мутные воды больного рассудка. Как бы то ни было, пока есть дети и взрослые, которые стараются вселить хоть какую-то надежду там, где на неё уже не уповают, и дети, которые знают русский язык лучше чем взрослые, что фальшиво его пропагандируют, есть ещё надежда, что церебральный паралич тела, не перерастёт в церебральный паралич ума.

"- Сколько себя помню, было два состояния убеждения себя - нет, это не депрессия и да, это всего лишь депрессия. Но как не называй это ощущение, суть остается одной - дыра. Вечная, неприкрытая зияющая дыра где-то в середине груди. Словно тебя прострелили насквозь из крупного калибра. Держать мёртвых на руках, стало чем-то привычным. Мёртвый враг, убитый тобой несколькими минутами ранее. Мертвый сосед, что успел только поздароваться. С каждым таким прикосновением со смертью, дыра становилась всё больше. Посещение морга, застланного историями некогда живых тел, было шокирующим только в первый раз, по молодости. Потом всё стало привычным. Вот эта могила, что справа от тебя, я знал её. Знал в последние дни. Никогда мне не было так больно хоронить кого-то, как эту убитую правильным миром женщину. Женщина, у которой отобрали ребенка только за то, что она попыталась найти счастье. Простое человеческое счастье. Знаешь, оно не такое и простое, каким мы его считаем. Мечты, амбиции, большие цели и те гораздо проще того, что живёт тихо где-то глубоко в нас, и то, что мы пытаемся найти. Её могила засыпана не землей, а вопросами. Прозрачное, неосязаемое, но такое тяжелое непонимание. Пробитая насквозь она стояла у окна. Как бы я этого не хотел, я не мог удержать. Не имел права лишать её возможности быть со своим ребенком. Пусть даже в такой форме. Священник на отпевании рассказывал что-то о грехе и просил помолиться о прощении её души. Но настоящее прощение было в её глазах. Прощение этого мира, который вытолкнул её. "Помолимся о ней", говорил священник. Кому? Ни один из этих поганых мужских божков, кому все молятся, не встал рядом с ней. Они отвернулись, когда она открыла окно и не хотят принимать её теперь, потому что не знают, как смотреть ей в глаза."

Новый Дракула, очередная история о вечной любви, снятая ещё одним режиссёром? Нет, Бессон пошёл дальше и спалил базу. Это очередная история о белом, цисгендерном мужчине, его раздутом, а затем ущемленном эго. Мужик потерял жену, обиделся на бога, встал в позу, став вампиром, чтобы когда-нибудь снова встретить возлюбленную. Мытарился 400 лет, встретил, таки, любовь. Вернул ей воспоминания и в самый неподходящий момент решил покаяться, раскаяться и сдохнуть. Священник, де, намекнул, что он, мол, не любит, а требует жертвы. И тут, главного героя понесло на волне мужской снисходительности и высокомерия Убей меня, падре, пока я не передумал. Убей, чтобы она была спасена. Спрашивается, зачем тогда ты 400 лет ждал и искал её? Зачем вернул ей память? Затем, чтобы картинно сдохнуть за дверью? Затем, что мужик, как ребенок - важно просто добиться своего. Капризами, угрозами, вредительством. Главное, чтобы последнее слово было за ним. И не важно, нужно тебе то, чего ты хочешь, или не нужно. Просто хочется. Просто добьюсь. Просто докажу, что я могу. А после меня хоть пожар. В общем, посмотрел фильм, и остался со своей обычной рефлексией на тему того, знал ли режиссёр, что снимает? Делал ли он это осознанно, или это бессознательные конвульсии патриархального консерватизма, который по старой памяти, пытается романтизировать образ, важность и снисходительность мужчины к женщине. Его нелогичной, безосновательной жерственности.

Первый урок рисования. Начал воплощать детские мечты в 42 года. После урока внутри кто-то радовался и плясал от восторга. Присмотрелся - это я в детстве. Рассказывал сам себе, словно воодушевленный ребенок родителям, как ставил точки на бумаге, как выводил линии. Да, получалось криво-косо, но это же только начало. Рассказывал, как учился держать карандаш и смеялся над собственной неуклюжестью. Рассказывал сам себе. Сам себе. Хорошо, когда детские мечты воплощаются в детстве, а не просто закрываешь гештальт спустя десятки лет.

Пришла, наконец. Никогда ещё покупка книги не занимала столько времени и не затягивалась по непонятным причинам. А отзывов сколько на её счёт было! Особо поражали отзывы женщин "нет, женщин, конечно бить нельзя, и убивать нежелательно, но, кажется она перегибает палку. Что она хочет сказать, что в Иране всё плохо, а в Америке всё хорошо? Нет, конечно, возможно в Иране не рай, но наверняка там есть свои плюсы. И я уверена даже, что плюсов этих много. Чего не скажешь про Америку, снаружи конфета, а внутри гниль. Так что, книжка эта хорошая, но чувствуется, что автор либо очень мнительный и впечатлительный, либо писала по заказу". Я молча смотрел на неё и не мог ничего сказать. Просто не знал, что говорят в таких случаях. Что можно сказать женщине, для которой "бить женщин, конечно, нельзя и убивать нежелательно, но..." В голове была одна мысль, отвезти бы её в Иран и сказать "вот, поживи в этой стране с её плюсами". А книга хорошая. И фильм стоящий, если нет времени почитать, можно посмотреть. Красочная иллюстрация тандема двух диктатур - государственного и религиозного. А тем, кто живёт в мире кажущимся свободным, стоит чаще читать подобные книги, чтобы день, когда мы превратимся в Иран, не стал неожиданностью.

В спектакле нашей жизни есть две сцены, которые мы играем так, как задумал режиссёр - то, как мы приходим в эту жизнь, и, то, как уходим из неё. Всё остальное - импровизация на наше усмотрение. Но импровизация спонтанна и требует свободы. А у нас? Мало того, что жизнь и взгляды подвергаются общественной цензуре, мало нам, что с момента рождения, мы запихнуты в рамки социальных условностей. Мало нам свистопляски вокруг обрядовой религиозности, так теперь ещё и государство подключается. В итоге, импровизация сменилась на сценарий. Пишут его для нас. Пишут его за нас. И обсуждению он не подлежит. На сцене больше нет главных героев, остались только исполнители ролей. Ролей, в которых за нас решено, что и как думать. Что читать, а что нет, куда смотреть, а куда даже не заглядывать. Наша задача на ближайшую жизнь - быть приемлемыми и нужными. И соглашаясь с этим, мы уже не играем, а подыгрываем.

Просто программа по литературе за 7-й класс. Обожаю эту школу. Правда, как держать её в руках - не понятно, книга весит 3кг.

Девочки, которые не родились: В чём трагедия «Терракотовых дочерей»? 🖤 «Одна семья — один ребёнок» — под таким лозунгом в 1979 году китайские власти начали ограничивать рождаемость. Нарушителям грозили принудительные аборты и стерилизация. Многие пары сами шли на аборт, узнав, что у них будет девочка. 🔴А если она всё-таки рождалась, её могли убить в младенчестве или сдать в приют. Обо всё этом напоминает работа Прюн Нурри «Терракотовые дочери». Художница вдохновилась известной китайской скульптурой «Терракотовая армия». Вот только вместо воинов императорской армии моделями для художницы выступили девочки-сироты из детских домов. 🤎Как «рождались» дочери? Сначала по фотографиям девочек Нурри изготовила восемь глиняных статуй. Затем были созданы 108 копий — по той же технике и из того же вида глины, что и «Терракотовая армия». Причём каждой копии художница добавила индивидуальные черты и детали. После этого Нурри отправила свою «армию» в мировое турне, а затем — похоронила… В 2015 году «Терракотовые дочери» вернулись в Китай. Но на этом их история не закончилась! 🕶Художница захоронила все 108 статуй в секретном месте, чтобы в 2030 году их раскопать. Этот год она выбрала неслучайно. По подсчётам социологов, именно тогда разница между количеством мужского и женского населения Китая достигнет максимума. Погребение «Терракотовых дочерей» состоялось 17 октября 2015 года. Через три дня после этого китайские власти заявили об отмене правила «одна семья — один ребёнок». А в 2021 году установили ограничение в три ребёнка на семью. ❤️ Такие изменения — конечно, не только заслуга художницы. Но история «Терракотовых дочерей» доказывает, что искусство меняет мир к лучшему! Синхронизация

Чуть более года назад пришла идея одного романа. Писать его я начал весной, но в работе не сильно продвинулся. И хоть сама структура и общая канва были расписаны, вдохновение хромало. Коротко: суть романа в том, что пропаганда — это чума XXI века. И вот, за последний месяц, благодаря стараниям властей, роман ощутимо продвинулся. Чиновники выкатили и задействовали весь имеющийся арсенал пропаганды и других мер принудительной лояльности. То, что происходит сегодня, — буквально «подарок» для писателя. Мрачный, в чёрной коробочке, с атласной лентой того же цвета, «подарок». Порой кажется, что истории уже и придумывать не нужно: просто смотри на власть и фиксируй происходящее, в более повествовательной форме. В одной из глав романа есть встреча двух персонажей — инквизитора и чумного доктора. Первый, был взят с образа Победоносцева (министра по делам церкви при Николае II). Второй (чумной доктор) — это Толстой. Много раз я представлял, какой могла бы быть встреча этих двух антиподов в реальности. Ждать того, что кто-либо из них изменил бы свою точку зрения, конечно, не приходилось бы, но посмотреть на иссякающиеся аргументы Победоносцева и то, как он ретировался бы перед Толстым, было бы интересно. Отрывок из романа, который сегодня так же актуален, как и сто лет назад. "Царь - это Родина. Церковь - это Бог. Родина слишком велика, чтобы простой мужик о ней волновался. А Бог слишком непонятен, чтобы мужицкий ум его обнял. Им нужно видеть, кому служить. Для этого и нужен государь. И нужно знать, как служить. А, вот для этого, нужна церковь."