Энтропия

Что бы не произошло, давайте договоримся, что мы не будем считать себя проигравшими.

Мы — существа, хронически неспособные выносить собственную незначительность. И, если отдельный индивид ещё может, поддавшись порыву самоиронии, признать себя пылинкой в космическом сквозняке; то толпа, именующая себя народом, испытывает буквально физиологическую потребность в ощущении своей исключительности. Целые нации, как невротики, выстраивают сложные системы самообмана, и почти каждая выбирает себе миф по вкусу: одни упиваются воображаемой древностью, другие — величием, третьи — убеждением, что Господь ведёт с ними приватную беседу. Миф о древности — самый невинный, хоть и самый навязчивый. Приятно думать, что твой народ — дед человечества, а твоя кровь помнит, как пращуры охотились на мамонтов. В реальности же любая «древность» — это вопрос произвольного обрыва цепочки. Китайцы, армяне, индусы - считают себя ровесниками мироздания, но даже самая длинная родословная растворяется в общем для всех генетическом супе миграций, смешений и забытых языков. Древность как самоцель, давно уже превратилась в фетиш. Старый горшок, выкопанный из земли, становится аргументом в пользу превосходства над соседом, у которого горшок чуть моложе. Здесь самообман кроется в нехитрой, почти детской силлогистике: «мы были раньше, значит, мы лучше».  Есть другой, более коварный миф - миф о величии. Он появляется там, где простой древности уже недостаточно, и требует постоянной подпитки декорациями: имперскими триумфальными арками, военными парадами и учебниками, в которых собственная история изображена как акт непрерывной доблести и героизма, который, нет-нет, да омрачается иногда досадными происками завистников. Народы, поражённые манией величия, напоминают стареющего аристократа, который меряет гостиную шагами и повторяет вслух список былых побед, чтобы не слышать тишины за окном. «Великая Британия», «La Grande Nation», «Святая Русь», «Священная Римская Империя» — в каждом случае подразумевается, что имеется некая несоизмеримая с прочими субстанция, то ли дух, то ли судьба, делающая обычную географию и экономику чем-то трансцендентным. Самонадеянность здесь в том, что величие подразумевается как врождённое качество, а не как преходящее стечение обстоятельств, технологическое преимущество или, того чаще, удачно выбранный момент для грабежа соседа. Когда обстоятельства меняются — а они меняются всегда, — миф требует всё больших доз самообмана, чтобы не заметить, что собственный зад без штанов. И, наконец, мой самый любимый, до скрежета зубов, самый опьяняющий из всех — миф о богоизбранности. К нему прибегают, когда мало и древности, и величия; таким нужна прямая связь с Создателем. Одних создал бог, других - избрал, третьи приняли его первым, к четвертым он вообще каждые 1000 лет в гости ходит, иные, настолько погрязли в экзистенциальной хтони (или хтонической экзистенциальности), что окончательно потеряли нить повествования и просто уверены что «с ними бог». Самое страшное в этой форме самообмана то, что в ней практическая выгода сливается с чувством метафизического превосходства, создавая замкнутый круг, из которого почти невозможно вырваться с помощью доводов рассудка. Задача у всех трех форм самообмана проста и универсальна - анестезия. История несправедлива, жизнь трудна, будущее туманно, а индивидуальная смерть неизбежна. Сознавать себя случайной особью случайного биологического вида на периферии ничем не примечательной планетенки— занятие психологически невыносимое. И тогда на помощь приходит миф о том, что ты — звено в цепи, ведущей к великой цели, что твои предки беседовали с богами, что сам твой язык или обычай хранят отпечаток высшей истины. Это опиум, но опиум, выработанный не классовым интересом, а самим организмом нации для самосохранения. Беда в том, что любое опьянение имеет обыкновение заканчиваться тяжёлым похмельем. И народ, подсевший на наркоту исключительности, с трудом приспосабливается к трезвой реальности.

Валерия, говорить о пророссийских силах на одной строчке с Царукяном и Карапетяном, значит помогать пашиняну. Эти два товарища, скорее контраргумент тому северному потоку политической мысли, которая есть у здравомыслящих армян не николаканов. Царукян, это совсем не про политику, не про бизнес, и, даже, не про деньги, он - про бабло. Царукян - пример элементарной формы выживания в диких условиях, и, говорить о какой-либо идеологической составляющей, или про осознанную векторность его взглядов, ну, совсем не приходится. Или, точнее, его векторность, прямозависима с его капиталом и умением находить общий язык с внешним миром. А находить этот общий язык, он умеет только с кремлевскими дедами. И то, не в силу разносторонней развитости или дипломатических навыков, а только потому, что кремлевские деды знают, как его и таких как он держать рядом. Собственно, они друг друга и нашли. Умей Царукян вести диалог с западным бизнесом, уверяю, он бы поразил Вас своей многовекторностью и симптомичной схожестью с Лукашенко. Карапетян, человек напрочь лишённый лидерской харизмы, необходимой для руководителя страны. Не политик, не дипломат, и даже не шоумен. Масштаба в его личности столько же, сколько воды в пустыне. А Армении сейчас нужна именно масштабная личность, способная выйти сама и вывести страну из региональной местечковсти (проще говоря, перестать быть придверным ковриком). Карапетян может и хорош, как лидер для своего бизнеса, но как лидер страны, находящейся в глубоком кризисе по всем фронтам, он не подходит. Он воспринимается как носитель чужой воли, но никак не носитель собственной, и тем более народной (простите за пафос). Кочарян, из приведенных Вами персон, нравится это кому-то или нет, является единственным противовесом перспективе самоубийства под началом пашиняна. Но у него есть одна проблема - он воспринимается как один из кремлевских дедов. И в этой фразе важны оба слова, т.к. оба - "Кремль" и "деды", превратились в триггеры для армянского общества. И для того, чтобы встать у руля, ему необходимо аргументированно доказать обществу, что его курс на север, является не идейным предпочтением, а рациональной и здравой целесообразностью. Ну, и, для того, чтобы суметь донести свою позицию, как верно говорит админесса одного канала, надо "перестать играть в белых воротничков". Ибо в этой политической помойке, и тем более, в предвыборной гонке, дело это совершенно безперспективное. Мой Вам совет, человеческий, говоря о пророссийских силах в Армении, не упоминайте Царукяна и Карапетяна, они, аргумент, скорее "против", чем "за". https://t.me/armrusforever/11339

А это, мой - деды воевали. Берлин, лето и бодрость духа. Оттуда дед привез - себя, шляпу, эту фотографию и 3 бутылки ирландского виски. Раньше этот праздник был для меня обнадёживающим, вдохновляющим, что ли. Ну, чем он мог быть для ребёнка? Факт того, что зло всё же можно победить, что преступление будет признано, и не только мировым сообществом, но и теми, кто совершил преступление. Факт того, что государство может признать собственные ошибки и изменить себя и свою политику (чего не произошло с Османской Империей, вырезавшей 1,5 млн армян и до сих не признающей это). А сегодня, 9 мая, скорее ностальгия по былым ощущениям, чем символ. Отвоевав тогда, у нацизма и фашизма право на жизнь, сегодня, мы, буквально тонем в идеологическом фашизме и нетерпимости друг к другу. Левые ненавидят правых и наоборот. Женщин - мужчин, и последние отвечают взаимностью. Верующие терпеть не могут атеистов, а те, в свой черед, всё жестче и жестче над ними издеваются. Для мусульман, все - не верные, для христиан, все - заблудшие. Буддисты запутались в том, что надо делать, страдать или улыбаться. Для индусов люди делятся на три категории - китайцы, черные и белые обезьяны. Родители в депрессии из-за чрезмерного чувства ответственности перед детьми, дети подавлены из-за гиперответственности родителей. И если раньше к семейному психологу ходили муж и жена, то теперь ходят дети и родители. Единственное, что их объединяет - все недовольны своими родителями. Одним словом, что мы празднуем сейчас, уже не понятно. О какой победе над кем-то можно говорить, если мы, в итоге, проиграли сами себе в войне за собственную человечность. Окончательно? Надеюсь, что нет. Но пока не весело, глядя на реальность.

За оскорбление чувств женщин хотят штрафовать в России — законопроект внесли в Госдуму Депутаты предлагают штрафовать до 20 тысяч рублей за призывы «сидеть дома», «только рожать» и быть обслугой для мужчин. У Милонова зарплаты не хватит оплачивать штрафы. А если серьёзно, то интересно, за сальные шуточки, за недвусмысленные намёки, опять же, под видом шуток, тоже будут штрафовать? Вообще, будет правильно если список за что штрафовать, составит женщина. Желательно не с фамилией Мизулина.

Парадокс власти заключается в том, что её обретение - это, не восхождение, а нисхождение. Вцепившийся в рычаги управления, полагает, что возвышается над толпой, но на деле лишь стремительно падает в доисторические слои психики. Мы, в нашем нормальном, «неампутированном» состоянии сдерживаемся двумя факторами: вероятным уголовным наказанием и социальным зеркалом. Проще говоря, человека, чаще всего удерживает на тропе морали, не душевное побуждение, а страх сесть на долго, или оказаться в изоляции. Иными словами - ответка может прилететь. Власть же, в её абсолютной форме, ампутируя обратную связь, создает вакуум. Человек перестаёт видеть в окружающих равных; они превращаются в функции, декорации и статистические единицы скучкованные в массы по интересам и идеологиям. Человеку обычному, приходится постоянно воевать со своей Тенью, чтобы сохранить свой добропорядочный образ. Власть же, окутывая иллюзией безнаказанности, шепчет: «Ты — исключение», «тебе можно». Почему они не способны противостоять Тени? Потому что сопротивление требует рефлексии, а рефлексия требует сомнения. Власть не терпит сомнений в собственном самовосприятии, и тем более не позволяет сомневаться в себе окружающим. Сомнения - недопустимая слабость. Их  теневая сторона, не встречая внешнего сопротивления, начинает восприниматься ими не как порок, а как проявление «сильной воли», «исторической необходимости» или «божьего проведения». Власть не портит характер, а лишь обнажает подавляемое. Если в основании личности лежала тревога — власть превратит его в параноика. Если жестокость — власть легитимирует геноцид. Если лежала похоть — власть превратит дом терпимости в государственный институт.  Нам до недавнего времени нравилось думать, что наша цивилизация — это прочный щит. Но власть доказывает обратное: цивилизация — это всего лишь рост количества все более и более изощренных способов контроля, подавления и эксплуатации.  По сути, власть открывает дверь, за которой уже давно прячется та самая тварь дрожащая, готовая проявить безграничную волю к самоутверждению.

Когда рушится связь между вчера и завтра, когда привычная оптика трескается, а горизонт съеживается до размеров подвала или очереди за хлебом, человеку нужны двое - человек, рядом с которым можно сохранить свою человечность и индивидуальность, и - свидетель, который засвидетельствует, что его язык еще реален, что его чувства не растворены в хаосе, а внутренний монолог имеет право на существование, (сколько бы духовные учителя не твердили о его остановке). Литература в полосе отчуждения становится последней легальной территорией сложного (на долго ли?). Там, где государство требует примитивных реакций — служить, подчиниться, замереть, — текст позволяет оставаться многомерным. Достоевский есть у всех, но у каждого он свой, неповторимый. Для меня он прекрасен тем, что не дает рецептов спасения, но оставляет за мной мое право кипеть в аду собственных противоречий.  Книга в наше время работает как контрапункт. Она не отменяет реальность, но встраивает в нее вторую, более плотную и более глубинную систему координат. И пока мир занят дроблением человека на функции и коэффициент групповой полезности, литература помогает сохранить собственную длительность, в нашем личном пространстве, и в нашем личном, внутреннем времени. С каждым абзацем, замечаешь, что время перестает быть просто очередью к неизбежности, но само становится пространством, где можно просто дышать.  Литература становится противодействием энтропии. Пока существует длинные, извилистые, предложения Маркеса, пока пока мозг отчеканивает выверенные тонким интеллектом слова Хаксли, пока на заднем дворе нашего сознания лежат рубленые, как поленья предложения Кафки — до тех пор мы еще можем надеяться, что  не распадемся на лозунги и приказы.  И самое главное: литература возвращает нам нашего внутреннего собеседника, конструктивного оппонента. Того, кто скажет «подожди, не суди, там не все так, как кажется. Посмотри с этой стороны и сам убедишься». Истории людей на страницах книг напоминают нам и подтверждают, что мы — не статистическая единица потери в живой силе личного состава, что мы не нагромождение букв из которых можно собрать слова нужного лозунга, а субъект восприятия.  Поэтому, читать в наше время — это утверждение собственной суверенности. Это способ сохранить вертикаль там, где осталась только горизонталь подчинения. Книга не утешает и не упрощает, скорее наоборот, она усложняет, чтобы мы не соглашались на простые ответы. Она сохраняет рефлексию там, где от нас ждут только рефлекса. Пока мы способны читать, смотреть чужими глазами и с другого ракурса на нашу реальность, она никогда не будет скудной и нищей. Пока мы способны мыслить и переосмысливать, мы остаемся чем-то большим, чем биологический материал измеряемый разными физическими величинами.

Постоянно ловлю себя на мысли, что каждый лист, даже строчка, в написании романа затягивается из-за постоянной рефлексии и размышлении о ситуации с разных сторон. Т.к. всё, о чем пишу, либо переживал на собственном опыте, либо успел изнасиловать собственный мозг размышлением на данную тему. Толстой в своей «Исповеди» писал, что «никто из авторов, кто искал ответы, так и не нашел их, а только раскапывал все более и более глубокие слои вопросов.» И действительно, когда читаешь классиков, особенно русских, по началу чувствуешь какое-то успокоение. Кажется, вот оно, нашел! Те же чувства, эмоции, те же буйства и крайности. У западных писателей все как-то спокойнее, что ли. Все сбалансировано, очерчено, определено и конечно. У нас же, какой там! То бог есть, то его нет, то верю, то не верю. То он несправедлив, то «прости меня господи грешника». Не то, что у них - бог умер. И все. Всем понравилось, все согласились, похлопали и начали плясать под новую философию. Да - утрирую, не судите строго. Но ведь если присмотреться, западная литература, и мысль в целом, лишена, или, если хотите, избавлена от подобных эмоциональных качелей. Или по крайней мере, амплитуда явно не столь широка. А у нас, как сказал Дима Карамазов «широк человек, очень широк. Сузить бы его». Вот и получается, читаешь нашего классика, и успокаиваешься только от того, что все в нем тебе родное, близкое и понятное. А вместо ответов - те же вопросы, только озвученные более складно.  Так и с романом, пишешь его и споришь сам с собой, воюешь в каждом предложении с мыслями и проигрываешь постоянно.

И ста лет не прошло. Та же чёлка на левый бок. Та же шинель. Та же Османская империя. Опять евреи. Только, не те же. Теперь они не снизу, а сверху. И, как всегда, всё началось с армян. Которые, как всегда снизу. Словно Армения - это замочная скважина в ящике Пандоры, к которому и ключ не нужен, булавка сгодится. Есть шутка такая "любой крупный кипишь заканчивается разделом Польши", можно добавить, что "любой крупный кипишь, начинается с раздела Армении, и заканчивается разделом Польши".

День сегодня, как посудка забитая кусковым сахаром. Разрозненные. Лежат упершись ребрами друг в друга. Бессвязные, но однородные по своей абсурдной сути события. Близится Рождество. В школе моей дочери подготовили спектакль на тему рождения младенца Иисуса. Дочь играла Марию. Школьный спектакль оттарабанили. На очереди был спектакль в хосписе для деток с дцп и другими схожими заболеваниями. Режиссёр и постановщик спектакля - школьный учитель. Дети, постановщик и другие участники, группа поддержки и моральной помощи, должны были встретиться в центре зала на одной из станций метро. Учитель, приехавший на место встречи раньше назначенного, будучи человеком творческим, решил скрасить ожидание игрой на флейте. Считанные минуты спустя, на игру неизвестного музыканта собралась группа зрителей. А ещё, спустя не более чем 10 минут, к незадекларировавшему самого себя флейтисту, подошли крупные, я бы даже сказал, тучные, ребята, в характерной форме защитников права и порядка. Непродолжительный разговор с учителем закончился тем, что последнего, что называется "повязали". Марие, Иосифу, пастухам и сочувствующим, пришлось ждать своего "создателя" более часа, стоя на холоде. В итоге, режиссера отпустили, а детки, таки, сыграли свой камерный спектакль для детей, чей один только внешний вид, вызывает шок и отторжение у хранителей традиционных скреп. Немощные, с атрофированными руками и ногами, с открытыми ртами дети, неспособные вымолвить внятного слова, погрузились в этот наивный, по-детски трогательный спектакль. Между тем, где в другой части, кажется Москвы, проходило символичное и крайне знаковое в своём лицемерии, и, как уверяет дочь и моё образование - неграмотности, событие. Торжетсвенный цирк, наполненный яркой символикой и до тошноты примитивными лозунгами. "Россия открыта миру!". - Папа, а какой мир подразумевается? - спросила дочь, подглядывай в мой телефон. - Мир, как вся планета с его обитателями? Или мир, как состояние души? Ведь, Мир, как Планета, пишется с большой буквы, а, мир, как состояние души - с маленькой. Но ведь нельзя же быть открытым состоянию души? В нём можно либо находиться, либо нет. А если открыт, значит внешнему. А если миру внешнему, значит миру всему, т.е. с большой буквы. Разве нет? В своих жалких попытках не политизировать ответ, я сделал ровно обратное - это просто очередной лозунг, доченька. И не важно, как он пишется, с маленькой или большой буквы. Важно не то, что люди поймут, как раз совсем наоборот, людям и вовсе ничего не нужно понимать. Важно то, как он звучит. И даже если звучание его бьёт по ушам, как бренчание лабуха, даже если не несёт он в себе и грамма кислорода для души человека, а только угарный газ, даже в этом случае, важность упирается только в фальшивую импровизацию чего-то ценного. Спектакль для детей с ДЦП - закончился. Другой, такой же, где-то, кажется в Москве, только фальшивый, для взрослых с мозговым церебральным параличём - тоже. Разница была в том, что, первые - чистые, погрузились в атмосферу Рождества, волшебства и надежды на чудо, а вторые... вторые ещё глубже ушли в мутные воды больного рассудка. Как бы то ни было, пока есть дети и взрослые, которые стараются вселить хоть какую-то надежду там, где на неё уже не уповают, и дети, которые знают русский язык лучше чем взрослые, что фальшиво его пропагандируют, есть ещё надежда, что церебральный паралич тела, не перерастёт в церебральный паралич ума.

"- Сколько себя помню, было два состояния убеждения себя - нет, это не депрессия и да, это всего лишь депрессия. Но как не называй это ощущение, суть остается одной - дыра. Вечная, неприкрытая зияющая дыра где-то в середине груди. Словно тебя прострелили насквозь из крупного калибра. Держать мёртвых на руках, стало чем-то привычным. Мёртвый враг, убитый тобой несколькими минутами ранее. Мертвый сосед, что успел только поздароваться. С каждым таким прикосновением со смертью, дыра становилась всё больше. Посещение морга, застланного историями некогда живых тел, было шокирующим только в первый раз, по молодости. Потом всё стало привычным. Вот эта могила, что справа от тебя, я знал её. Знал в последние дни. Никогда мне не было так больно хоронить кого-то, как эту убитую правильным миром женщину. Женщина, у которой отобрали ребенка только за то, что она попыталась найти счастье. Простое человеческое счастье. Знаешь, оно не такое и простое, каким мы его считаем. Мечты, амбиции, большие цели и те гораздо проще того, что живёт тихо где-то глубоко в нас, и то, что мы пытаемся найти. Её могила засыпана не землей, а вопросами. Прозрачное, неосязаемое, но такое тяжелое непонимание. Пробитая насквозь она стояла у окна. Как бы я этого не хотел, я не мог удержать. Не имел права лишать её возможности быть со своим ребенком. Пусть даже в такой форме. Священник на отпевании рассказывал что-то о грехе и просил помолиться о прощении её души. Но настоящее прощение было в её глазах. Прощение этого мира, который вытолкнул её. "Помолимся о ней", говорил священник. Кому? Ни один из этих поганых мужских божков, кому все молятся, не встал рядом с ней. Они отвернулись, когда она открыла окно и не хотят принимать её теперь, потому что не знают, как смотреть ей в глаза."

Пришла, наконец. Никогда ещё покупка книги не занимала столько времени и не затягивалась по непонятным причинам. А отзывов сколько на её счёт было! Особо поражали отзывы женщин "нет, женщин, конечно бить нельзя, и убивать нежелательно, но, кажется она перегибает палку. Что она хочет сказать, что в Иране всё плохо, а в Америке всё хорошо? Нет, конечно, возможно в Иране не рай, но наверняка там есть свои плюсы. И я уверена даже, что плюсов этих много. Чего не скажешь про Америку, снаружи конфета, а внутри гниль. Так что, книжка эта хорошая, но чувствуется, что автор либо очень мнительный и впечатлительный, либо писала по заказу". Я молча смотрел на неё и не мог ничего сказать. Просто не знал, что говорят в таких случаях. Что можно сказать женщине, для которой "бить женщин, конечно, нельзя и убивать нежелательно, но..." В голове была одна мысль, отвезти бы её в Иран и сказать "вот, поживи в этой стране с её плюсами". А книга хорошая. И фильм стоящий, если нет времени почитать, можно посмотреть. Красочная иллюстрация тандема двух диктатур - государственного и религиозного. А тем, кто живёт в мире кажущимся свободным, стоит чаще читать подобные книги, чтобы день, когда мы превратимся в Иран, не стал неожиданностью.

Чуть более года назад пришла идея одного романа. Писать его я начал весной, но в работе не сильно продвинулся. И хоть сама структура и общая канва были расписаны, вдохновение хромало. Коротко: суть романа в том, что пропаганда — это чума XXI века. И вот, за последний месяц, благодаря стараниям властей, роман ощутимо продвинулся. Чиновники выкатили и задействовали весь имеющийся арсенал пропаганды и других мер принудительной лояльности. То, что происходит сегодня, — буквально «подарок» для писателя. Мрачный, в чёрной коробочке, с атласной лентой того же цвета, «подарок». Порой кажется, что истории уже и придумывать не нужно: просто смотри на власть и фиксируй происходящее, в более повествовательной форме. В одной из глав романа есть встреча двух персонажей — инквизитора и чумного доктора. Первый, был взят с образа Победоносцева (министра по делам церкви при Николае II). Второй (чумной доктор) — это Толстой. Много раз я представлял, какой могла бы быть встреча этих двух антиподов в реальности. Ждать того, что кто-либо из них изменил бы свою точку зрения, конечно, не приходилось бы, но посмотреть на иссякающиеся аргументы Победоносцева и то, как он ретировался бы перед Толстым, было бы интересно. Отрывок из романа, который сегодня так же актуален, как и сто лет назад. "Царь - это Родина. Церковь - это Бог. Родина слишком велика, чтобы простой мужик о ней волновался. А Бог слишком непонятен, чтобы мужицкий ум его обнял. Им нужно видеть, кому служить. Для этого и нужен государь. И нужно знать, как служить. А, вот для этого, нужна церковь."

Книги, дети и возможность сделать доброе дело. Пусть даже оно будет в 70 страниц и в мягком переплёте. Сложно, имея три этих условия, не вписаться в предстоящее мероприятие, такое нужное, и, такое, максимально доброе. В Туле, 13 апреля пройдёт благотворительный книжный фестиваль. Средства, собранные на нём, пойдут в фонд помощи детям с онкологией. Механика мероприятия проста, мы собираем киниги, они продаются на фестивале, деньги идут в благотворительный фонд "Живи", а непроданные книги, находят новый дом там, где в них есть потребность (всегда), в сельских библиотеках. С кем знаком лично - пишите/звоните, расскажу куда и какие книги можно нести. https://t.me/fonarmarket/606

Приблизительно так начинаются наши вечерние разговоры с женой о литературе. Ну, а, если встречают с лицом победившего феминизма, то Толстому точно влетит. Ибо гад и женоненавистник. В такие моменты, главное вовремя первому начать топить Льва Николаевича за его радикализм, озабоченно вздохнуть и уставиться в пол, при упоминании патриархата и вообще маскулинности, как доминирующей, но тупиковой и изжившей себя идеологии. Признать гениальность Набокова, недооценённость Элены Ферранте. Согласиться с тем, что Цветаева - флагман, а Гиппиус - выскочка (последнее, особенно больно признавать, хоть это и не далеко от правды, как бы я ей не симпатизировал). Со скрежетом в зубах согласиться, что поэзия (прости господи), тоже имеет место быть и далее по списку. Одним словом, лучше сразу, как на картинке "да я особо и не знаю ничего". Но, прелесть этого вечернего, стихийного литкружка в том, что за всем этим наблюдает дочь. Слушает, размышляет, пропускает сквозь себя и, делает свои выводы и первые шаги в литературе. Ключевое здесь - свои выводы. Умение слушать, думать, подвергать сомнению и искать ответы. Загвоздка в том, что человек находит только те ответы, которые соответствуют его опыту и вписываются в его кругозор. Но и она легко устраняется литературой, расширяющей границы мира, и дающей опыт, который человеку, зачастую, не обязательно получать эмпирически.

Не остается ничего другого, кроме как - начинать всё сначала. Возвращаться и начинать сначала. Они обнулили всё и удлинили дорогу, но не привели к её концу. Да, будет долго, будет с самого начала, но - будет.

Умирает не тот, кто уходит, а тот, кто остается. Уходящий забирает с собой всё без остатка - прошлое, настоящее и надежду на будущее. А тот, кто остался, остается в руинах с призраками. "Надо было больше.." или "не надо было вовсе". "Зачем я это.." или "почему я не..". Призраки ушедших, не более чем вопросы, на которые мы не нашли ответа. В какой-то период, таскаться по моргам и выуживать оттуда почивших, стало привычным. Тяжело было в первый раз. Столы, трупы, запах, швы. - Я люблю. - Кого? - Тебя. Других. - Каких, других? - Совсем других. Работа на кладбище делает человека... уставшим. К концу дня ты просто устаёшь от этого бесконечного "выкапывай-закапывай". Единственное, что выносит могильщик со своей работы - мозоли на ладонях. Я бы мог сказать, что для того чтобы любить жизнь, надо увидеть смерть, но это не так. Чтобы любить жизнь, надо просто любить жизнь. Чтобы быть счастливым, нет нужды, прежде захлебнуться в горе. Любовь и счастье - это струны, они либо есть, либо нет. В противном случае, если ты набит экзистенциализмом, как плюшевый медведь синтепоном, и в тебе натянута только одна струна, то, чтобы ты не играл на ней, всё одно получится реквием. Усложнять всё - единственный навык человека, у которого с детства ампутировали радость. Хотя причин-то, видимых, и нет. Так, баловство. Казалось бы, оставь себя в покое. Позволь себе быть просто унылым говном. Нет, надо понять. Надо поставить над собой кучу экспериментов и, из простого унылого говна, расшатать психику и превратится в нервно-унылое. На кладбище, летом, солнце печёт особо жестоко. Может это и есть адский огонь? Лопата. Земля. Пыль. Жара и звенящая тишина. Перчатки износились. За новыми далеко. Знал же, что на второй могиле порвутся, и всё равно не взял на запас. Промыл руки водой. Смысл кровь в свежую яму. Стоишь, куришь. Смотришь в эти минус 2 метра под уровнем дыхания и думаешь о том, что за новыми перчатками, всё же надо пойти.

Чтоб вы понимали, в какой стране живем и то, о чем я сейчас напишу, может случиться с каждым. Асмик я знаю очень давно. Они с мужем были из тех первопроходцев, которые еще до того, как пасторальная романтика стала мейнстримом, оставили Ереван и уехали в родной Дилижан, чтобы сделать себя и город лучше. Открыли небольшой магазин сувениров, сделанных собственноручно, и жили большими маленькими заботами и радостями эту большую маленькую жизнь с двумя детьми. Супруг Асмик, художник, с первого дня и до подписания Николем капитуляции был на фронте добровольцем во время второй Арцахской войны. После того, как супруг вернулся с фронта, семья решила на крыше гаража папы Асмик сделать надстройку и заиметь, наконец, собственное жилье. Самое важное в этой истории то, что они получили абсолютно все необходимые официальные документы на постройку дома, одобрили план с гос.органами, одобрили строительство и приступили к делу. И все бы хорошо, но однажды из России вернулся их сосед и начал ныть, что совершенно легальная постройка Асмик и ее семьи бросает тень на одну из комнат в его доме. Сосед в Дилижане постоянно не проживет, но эта гнида решила настолько испортить жизнь людям с двумя малолетними детьми, что подала на них в суд. После долгих судебных тяжб это государстве отзывает им же, сука, выданную лицензию на строительство и принуждает семью снести свой дом и остаться ни с чем. Демократическими институтами, которыми якобы гордится Армения Николя, можно украсить разве что очередную жопу или очередной спич Папяна, на деле знайте — однажды к вам тоже могут придти и сказать: ты тут незаконно, ты нас не устраиваешь, уебывай. И ты нихуя не сможешь с этим сделать. Я не знаю, как помочь Асмик, но не написать об этом не могла. Пожалуйста, прочитайте, распространите, им нужен сейчас информационный шум и поддержка, потому что в стране, где главный человек живет видосами из тиктока, это может стать хорошей борьбой с ними же. Полная история на ее странице